Дымовые сигналы / Smoke signals

      В последующие дни после их разговора в ванной старост у Гермионы не было много времени, чтобы посвятить его решению своей новой проблемы по имени Малфой. В основном потому, что она не могла избавиться от другого, почти постоянного присутствия: Гарри. Пока Рон был не у дел, они оставались вдвоём, и хотя ей нравилось проводить время с Гарри, ей стало гораздо сложнее ускользнуть, поскольку он, казалось, всегда её искал.              В более юные годы она чувствовала обиду на естественную близость Гарри и Рона, видя в этом ещё одно доказательство того, что её всегда будут считать другом по удобству или, что хуже, по обязанности. Они никогда намеренно её не исключали, но их тесная связь и врождённое понимание друг друга были для неё жестоким напоминанием о том, что её никогда не выберут первой.              Однако неделя без Рона превратила её былую неуверенность в новое чувство – раздражение. Без своего лучшего друга, с которым можно было выпускать свою бурную энергию, Гарри становился всё более скучающим и, как следствие, всё сильнее действовал ей на нервы.              Он начал ходить за Гермионой в библиотеку, где развлекался тем, что листал книги, которые она таскала с собой, в поисках интересных заклинаний – что она считала верным признаком полнейшего отчаяния. Она не могла даже отругать его за шум или беспокойство: когда Гарри заканчивал свою домашнюю работу, а интерес к её книгам угасал, он начинал тихо бродить между стеллажами и тоскливо смотреть в большие окна, выходящие на поле для квиддича.              Было забавно, как стоило кому-то исчезнуть, и Гермиона сразу же ясно видела все те качества, которые этот человек привносил в ее жизнь. Пока Рон лежал в лазарете, она остро ощущала пустоту, оставленную его утешительным присутствием, его заразительным смехом и ярким сквернословием. Именно он вносил в их трио ощущение легкости и дух авантюризма. Рон всегда был готов сорваться с Гарри на импровизированную прогулку по замку или на поле для Квиддича; Гермиона же, напротив, распоряжалась своим временем с почти хирургической точностью. Хотя Рон и не всегда был тактичен, у него был талант разряжать напряженные ситуации, которым Гермиона никогда не могла похвастаться. Учитывая ее, как сказала бы мать, взвинченную натуру и фирменную вспыльчивость Гарри, они, конечно, развили в себе склонность раскачивать друг друга.              К счастью, после курса лечебных зелий и недели под бдительным надзором мадам Помфри, Рона выписали из лазарета. Учитывая события, приведшие его туда, он был странно бодр, смакуя внимание, которое получил после отравления.              Гермиона была рада, что он наслаждается этим флиртом со славой, но также считала, что его оживленные инсценировки (в основном состоявшие из того, что он театрально хватался за горло) скорее приуменьшали серьезность произошедшего.              Выбрать время лучше было невозможно. К его великому огорчению, Рону разрешили вернуться к занятиям и обязанностям старосты в пятницу, что означало его участие в субботнем надзоре за самым оживленным и взрывоопасным уик-эндом в Хогсмиде в году – Днем Святого Валентина.              — Неужели Помфри не могла продержать меня еще пару деньков? — простонал Рон, в то время как они направляли группу хихикающих третьекурсников, восхищавшихся волшебными валентинками.              Под руководством профессора Флитвика несколько старательных четверокурсников Когтеврана отвечали за украшение зала, в результате чего под потолком закружился рой уродливых, будто помятых херувимов. Их зачаровали петь классические любовные баллады – в основном Селестины Уорбек – но тот, кто накладывал заклинание, не подумал убедиться, есть ли у них слух. В результате студенты зажимали уши, пытаясь спастись от их оглушительной фальши.              Дух праздника заставлял студентов вести себя несколько странно: незнакомый пуффендуйский паренек с кудрявыми волосами, невнятно заикаясь, столкнулся с Гермионой, сунул ей в руки металлическую закладку в форме сердца и тут же бросился прочь. Девочка с пунцовыми щеками и двумя косичками подошла к ней с самодельным чудовищем из лент и застенчиво попросила передать это Гарри от ее имени. Не желая поощрять других поклонников, Гермиона вежливо сообщила ей, что в свете последних событий она не может доставлять посылки, не проверенные почтой.              Хорошо, что Гарри не пошел с ними; у нее было чувство, что та девочка была не единственной, кто пытался осыпать безответными знаками внимания Мальчика-Который-Выжил. Стремясь избежать суеты (и очередного инцидента с шоколадом, начиненным зельем любви), Гарри благоразумно решил воспользоваться мантией-невидимкой и встретиться с ними, когда толпы в Хогсмиде поредеют.              — Помфри просто должна была дать мне умереть, — простонал Рон, когда они наконец вывели всех за главные ворота на заснеженную тропу. В море праздничных красных и розовых тонов он выглядел комично, словно человек, идущий на виселицу. — Лаванда все равно меня прикончит.              — Вы двое ссоритесь?              — Пока нет, — мрачно ответил Рон. — Она хотела, чтобы я повел ее в тот ужасный чайный домик, мисс Пудилтоус, или как там…              — О, мадам Паддифут не так уж плоха, — отозвалась Гермиона, а уголки ее губ дрогнули от улыбки. — По крайней мере, херувимы там поют чисто.              — Это место, где парни отправляются на смерть. — Он сделал паузу и пожал плечами, словно не зная, стоит ли продолжать, но потом все же выдавил: — Я все пытаюсь порвать с ней, но она меня отвлекает и выводит на скандал. Может, сегодня, если разругаемся достаточно сильно…              — Сегодня День Святого Валентина! — с упреком сказала Гермиона. Они, несомненно, были ужасной парой, но никто – даже Лаванда – не заслуживал расставания в праздник, прославляющий любовь. — С девушками не расстаются в День Святого Валентина.              — А почему нет? — парировал Рон. — В худшем случае будет так ужасно, что это ей придется бросить меня. Я только и ищу повода свалить… так мне и делать ничего не придется!              — Это отношения, Рональд, а не камера пыток. Тебе не нужно искать выход. Просто будь прям и честен с ней. Скажи: Лаванда, думаю, нам стоит пойти разными дорогами, без обид…              — О, она мне устроит «разные дороги», будь уверена. Одну дорогу – мне, другую – моим яйцам.              Гермиона фыркнула в ответ на пошлую шутку, и Рон ухмыльнулся, воодушевленный своим успехом.              — И тогда у меня до конца жизни действительно не будет обид.              Гермиона разрыдалась от смеха, и Рон, увидев ее тщетную попытку принять возмущенный вид, тут же к ней присоединился. Они смеялись так сильно, что им пришлось ненадолго остановиться и опереться друг на друга, чтобы перевести дух.              Эта задержка заставила нескольких младших учеников оглянуться и начать перешёптываться с заговорщическим видом. Одна из девочек даже подмигнула Гермионе и показала большой палец вверх.              — О, как раз то, чего мне не хватало, — простонала Гермиона. — Ещё одни теории заговора о моей личной жизни.              — Ещё одни? — спросил Рон, и в его голосе прозвучала настороженность. Его походка приобрела подпрыгивающую, фальшиво-небрежную легкость.              Гермиона замешкалась, не зная, стоит ли делиться с ним теорией Джинни. С той самой стычки на Рождество они все еще осторожно балансировали на грани учтивой дружбы, и ей не хотелось снова его спровоцировать; она могла только представить его реакцию на то, что Малфой… ну, сам факт, что это Малфой.              — Ты можешь рассказать мне, — хмуро сказал Рон, словно читая её мысли. — Я не буду придурком. Или по крайней мере постараюсь.              — Я знаю, — с благодарностью сжала она его руку. — Расскажу.              — Только, э-э, не всё подряд, — на его лице появилось болезненное выражение. — Может, лучше поговори с Джинни о… ну, о сближении…              — Пожалуйста, замолчи, — взмолилась Гермиона, и Рон с облегчением захлопнул рот.              За поворотом показалась деревня; укрытые снегом черепичные крыши весело выглядывали из-за тропы, и несколько студентов с радостными возгласами бросились наперегонки к магазинам. Гермиона не нашла в себе сил омрачать их предпраздничное настроение и лишь напомнила им быть осторожнее на обледеневших участках дороги.              — Это слова Джинни, — начала она, пока они без особого энтузиазма патрулировали деревенские улочки, уделяя витринам магазинов куда больше внимания, чем суетящимся вокруг студентам. Она не испытывала угрызений совести из-за такой халатности; зачем нужны двое старост, когда Хогсмид и так наводнен аврорами под прикрытием – так Скримджер пытался утихомирить растущую в обществе панику. — Насчет Малфоя. Она думает, что у него определенная… э-э, зацикленность на мне.              Она изо всех сил старалась не думать о том, как он прижал ее в ванной, об его недавней, опасной близости, и надеялась, что ее раскрасневшиеся щеки можно списать на холод.              — Гермиона, — Рон положил ей руку на плечо с суровой решимостью. — Если этот белобрысый идиот к тебе пристает, клянусь, я…              — Рон, — она сбросила его руку с плеча. — Если я буду чем-то делиться с тобой, это значит, что ты не можешь сразу бросаться с палочкой наготове мстить за мою честь, пока я еще не закончила.              Рон закатил глаза, но с драматизмом изобразил жест «рот на замок» в знак согласия.              — Ничего опасного. У Джинни просто безумная теория, что Малфой… что я ему нравлюсь, — фыркнула Гермиона. — Вот и всё.              — Малфою? Ты? — Рон издал хриплый звук. Сначала Гермиона испугалась, что расстроила его до удушья, но быстро поняла, что этот дыхательный спазм – результат истерического смеха. Он вытер глаза. — Боже, я должен сказать Джин, что она получила слишком много ударов бладжером по голове. Ты меня действительно разыграла.              Рон в шутку подтолкнул Гермиону. Она тут же ответила ему, и вскоре они уже просто дружески толкались плечами, шагая рядом. Они остановились на вершине холма, с которого открывался вид на Хогсмид, и Рон глубоко вздохнул, глядя на дальнюю лавку, из трубы которой поднимался дым, зачарованный в нежно-розовый цвет.              — Иди, — сказала Гермиона, кивнув в сторону деревни. — Разберись с Лавандой.              — Правда? — Рон сделал шаг по направлению к магазинам, но, опомнившись, смущенно предложил остаться. — Я не против закончить патруль.              Гермиона отмахнулась. Патрулирование вокруг Визжащей хижины занимало всего пятнадцать минут, а у нее всегда была лёгкая рука на согревающие заклинания.              — Встретимся в «Метле» за утешительным пивом, — сказала она. — И с аптечкой, на всякий случай.              — Пожелай мне удачно сбежать! — Рон отсалютовал и зашагал прочь.              Она понимала, что ему понадобится не только удача, если он собирается бросить Лаванду в День Святого Валентина, но с этим Рону предстояло разобраться самостоятельно.              — И Гарри заодно найди! — крикнула она ему вдогонку, и он помахал ей в знак того, что услышал. — Он под мантией!              Она бесцельно пинала камушки, пока шла по дальним дорожкам, где лес уже почти подбирался к самой деревне. Гермиона не столько боялась случайно встретить бродячих акромантулов или воинственных кентавров, сколько страшилась наткнуться на парочки, которые нашли укромное местечко, чтобы – как это метко подметил Рон – сблизиться.                     С этими мыслями она сократила путь, растапливая снег заклинанием тепла и проложив прямую дорожку от Визжащей хижины к пабу.              По мере приближения к готическому силуэту полуразрушенного дома Гермиона ускорила шаг. Хотя был еще ранний день, зимнее солнце уже клонилось к закату, что было характерно для коротких февральских дней в Шотландии, и ей пришлось подавить вздрагивание.              Визжащая хижина потеряла большую часть своей жути после того, как Гермиона узнала, что её знаменитым призраком на самом деле был их профессор Защиты от Тёмных Искусств, превращавшийся в Магическое Существо класса ХXXXX. Но даже зная правду, Гермиона чувствовала здесь тревожный, застывший покой, будто стены впитали отголоски былого насилия. Она всё ещё помнила затхлый запах страха и покалывание тёмной магии в ту ночь, когда пробиралась по тоннелю, соединяющему хижину с Гремучей ивой. В ту ночь, когда она встретила Сириуса, и предательство Питера Петтигрю было раскрыто.              Когда она обогнула шаткие ворота хижины, Гермиона заметила вспышку красного – мелькнувший край бархатного плаща. Её глаза инстинктивно последовали за ним, приведя её к владелице: Пэнси Паркинсон, прятавшейся на окраине ветхого владения.              — Ты, — прошипела Пэнси, её лицо покраснело от холода, словно она провела на улице немало времени.              — Я, — подтвердила Гермиона, постучав по своему серебряному значку. — Обход старост. А ты почему околачиваешься?              — Что, ищешь себе парочку, Грейнджер? — язвительно сказала Пэнси, уходя от ответа. Она встряхнула своим блестящим чёрным каре – жест, полный презрения. — Надеешься, что какой-нибудь залетный полтергейст на тебя клюнет? Боюсь, даже у покойников есть вкус.              Гермиона сразу обратила внимание, как стоит Пэнси – она явно закрывала собой проход.              — Что ты прячешь, Паркинсон? — на всякий случай Гермиона сделала шаг к хижине.              Пэнси тут же вскинула палочку, губы уже складывались для заклинания. — Сту…              — Экспеллиармус!              После года тренировок в дуэлях с Гарри Гермиона стала куда быстрее, и палочка слизеринки описала аккуратную дугу, прилетев прямиком в её руку.              Пэнси смотрела на неё убийственным взглядом, словно ничто не могло взбесить её сильнее, чем лишение источника магии от грязнокровки. Какая-то мстительная часть Гермионы – та, что становилась всё громче и настойчивее с течением года – с наслаждением впитывала её реакцию. Та часть, что, что тревожно, настаивала: сила – единственный способ справиться с кем-то вроде Пэнси. Та часть, что требовала око за око.              — Ах ты сука! — взвизгнула Пэнси, кидаясь за своей палочкой. Гермиона резко отпрянула, но оказалась достаточно близко, чтобы заметить в её подведённых глазах затравленность, от которой та выглядела ещё безумнее. — Грязная, плебейская…              — Может, ты получишь её назад, когда выучишь манеры, Паркинсон, — Гермиона оборвала грубую тираду, цокнув языком в притворном раздумье и вертя палочку в руке. — Или, может, МакГонагалл вернёт её тебе – после того, как ты объяснишь ей, что делала без присмотра на частной территории.              Гермионе следовало бы понять, что Пэнси – которая и в хорошие-то дни не могла похвастаться выдающимся самообладанием, а сегодня и подавно – была доведена до предела. Но она не поняла этого и была застигнута врасплох, когда Пэнси бросилась на неё, повалив в снег.              — Ай! Отстань, психопатка!              — Я убью тебя, грязнокровка!              Они на мгновение сцепились, пока Гермиона отчаянно пыталась дотянуться до своей палочки. Пэнси удалось отвесить ей звонкую пощечину, от которой в ушах зазвенело, а Гермиона в ответ лягнула её по голени.              Раздалась вспышка ослепительно-белого магического разряда, и их отбросило в разные стороны в снег.              Перед Гермионой возникла чья-то мужская рука. Она ухватилась за неё и поднялась на ноги, игнорируя протестующую боль во всем теле. Одна сторона её лица горела огнем, без сомнения, покраснев от удара Пэнси, а колено гневно пульсировало от столкновения с землей.              Она стряхнула снег с волос и лица и, протерев глаза, увидела разъяренного Теодора Нотта, который отчитывал Пэнси, пока та на четвереньках пыталась подняться из сугроба.              — Ты с ума сошла, Паркинсон? — рявкнул Нотт. — Драться, как магглы?              Пэнси, пошатываясь, поднялась на ноги, оскалив зубы, и по-прежнему выглядела так, будто горит желанием ударить Гермиону.              — Она забрала мою палочку!              — Только после того, как ты попыталась проклясть меня, — парировала Гермиона. — Минус двадцать пять очков со Слизерина за драку, Паркинсон. Не заставляй меня отнимать пятьдесят!              — Да кого вообще волнует этот гребаный Кубок факультетов, ты скучная маленькая…              Нотт встал между ними, не дав Пэнси снова ударить Гермиону, и принял на свою щеку всю силу её длинных лакированных ногтей. Из ранки проступили крошечные алые капельки, похожие на маки.              — О, черт, Тео, прости…              Нотт бросил на Пэнси такой свирепый взгляд, что она замолкла на полуслове. Затем он обернулся к Гермионе с нарочито сдержанным выражением лица.              Он выглядел намного хуже, чем в тот вечер, когда сопровождал её на рождественскую вечеринку. Он был бледным и измождённым, заметно похудевшим, как никогда прежде. Из-за этого его одежда висела на нем мешковато и нелепо, словно была сшита для кого-то гораздо крупнее. Подхваченная ветром, она отрывалась от тела.              Бледная кожа на шее и запястьях, казалось, мерцала размытой дымкой, ловя остатки зимнего света. Таинственных синяков, которые она видела на его коже раньше, теперь не было — очевидно, он скрыл их с помощью чар гламура.              — Тебе лучше уйти, — отрезал Нотт, сделав резкий кивок. — Спиши очки, а с ней я разберусь.              Она поняла, что он выглядел так же, как Малфой прошлым летом. Беспомощно висящим на краю пропасти, в отчаянной попытке найти точку опоры.              — Нотт… Ты выглядишь ужасно.              — Покажи мне гриффиндорца, у которого нет такта, и я покажу тебе любого гриффиндорца, — пробормотал Нотт в ответ, скрестив руки защищающим жестом. Хотя это и был защитный жест, в его болезненном состоянии казалось, будто он просто пытается удержать себя от падения.              — С тобой всё в порядке?              — Избавь меня от своей заботы, Святая Грейнджер, — ядовито бросил Нотт. —Держись подальше. Ты уже навредила Драко, ввязавшись в его дела, и посмотри, в какую ловушку он теперь попал.              Гермиона побледнела и сделала неуверенный шаг назад.              — Что ты имеешь в виду? — спросила она его. Голые ветви деревьев зашуршали, зловеще, как любое предупреждение.              — Что он имеет в виду? — Пэнси вновь обрела дар речи. Она издала смех, холодный и чистый, как горный поток. — Ты что, не знаешь? Полагаю, что нет, учитывая, как жалко ты бегаешь по пятам за Драко. Мы все это заметили.              — Я за ним не бегаю! — выкрикнула Гермиона, пока Нотт оглушительно обрывал Пэнси: — Пэнси, хватит! — таким тоном, который говорил о его привычке отдавать приказы.              — Сомневаюсь, что он был бы тебе так интересен, знай ты…              — Я не шучу! — громко предупредил Нотт, пытаясь заглушить её. Но Пэнси с жестокой решимостью продолжила. Её губы, размазанные то ли кровью, то ли вишнёвой помадой, исказились оскалом.              — …знай ты, как твои грязные маггловские родители встретили свой конец!              На мгновение Гермиона перестала дышать. Она слышала только стук собственного сердца в такт ужасной мысли: она знает, она знает, она знает.              — Вот именно, — язвительно продолжала Пэнси, не подозревая о внутреннем смятении Гермионы. — Темный Лорд оказал Драко честь. Это он прикончил твоих родителей, как паршивых собак.              Позже Гермионе будет казаться, что, может быть, она смогла бы предотвратить то, что случилось дальше, если бы не была так поглощена мучительными догадками о том, что именно Пэнси знает – или не знает – о её родителях. Возможно, она успела бы мельком заметить Малфоя, бегущего к ним с пылающим от ярости лицом. Возможно, она разглядела бы вторую цепочку следов, тянущуюся за ним по снегу.              Но в действительности всё, что она смогла сделать, – это смотреть в ужасе, как Нотт резко разворачивается и наставляет на Пэнси палочку в качестве предупреждения. Повернувшись к ней спиной, он не видел, как к ним приближается Малфой.              Он не успел среагировать, когда Малфой крикнул: — Грейнджер!? Я почувствовал…              Но прежде, чем Гермиона успела понять, что же почувствовал Малфой, Гарри Поттер сорвал с себя мантию-невидимку, с занесённой палочкой в руке. Она сразу поняла, что он слышал откровение Пэнси, по яростным слезам на его глазах, и прежде, чем она успела крикнуть ему, чтобы он остановился, Гарри проревел заклинание в сторону Малфоя, которое Гермиона видела лишь в записях, с аккуратной пометкой «для врагов».              — Сектумсемпра!