Дымовые сигналы / Smoke signals

      Возвращение в замок она почти не помнила. Рука Тонкс, лежавшая у неё на плече, уверенно вела её вперёд; впереди них коренастый мужчина в красном плаще вёл Нотта и Гарри по направлению к кабинету директора.              — Почему они на меня так смотрят? — прошептала она Тонкс, когда группа первокурсников, ахнув, указала на неё и принялась шептаться, прикрыв ладонями рты.              — Гермиона, — мягко сказала Тонкс. — У тебя вид, будто ты выползла из бойни.              Она впервые за всё время с момента проклятия Малфоя взглянула на себя. Её руки до локтей были покрыты его кровью. Она пропитала её мантии спереди и даже забрызгала растрёпанные волосы, склеив её кудри. Если бы она была из тех, кто находит радость в жизненных ирониях, она бы наверняка оценила эту ситуацию по достоинству: маглорождённая, вся в нескольких литрах драгоценной крови одного из древнейших и уважаемых магических родов. Малфой, по крайней мере, несомненно, нашёл бы это забавным. Разумеется, если бы он пережил её любительские попытки исцеления.              От этой мысли у неё закружилась голова, и она попыталась сосредоточиться на лице Тонкс. Обычно живые, почти эльфийские черты её лица казались приглушёнными, а полное отсутствие цвета в её облике делало её особенно мрачной.              — Как вы нас нашли? — спросила Гермиона. Вопрос сорвался с её языка прежде, чем она успела осознать, что спрашивает.              — Уверена, ты знаешь, что Скримджер назначил группу для слежки за возможной активностью Пожирателей Смерти в Хогсмиде, — Тонкс в нерешительности закусила губу, взвешивая, сколько можно рассказать, и наконец ответила вполголоса: — А Скримджер – это не Фадж; он разрешил нам использовать нечто вроде отслеживания Тёмной магии. Всё, что сильнее защитного заклинания, поднимает тревогу, а это мясницкое проклятие парнишки Нотта было определённо достаточно тёмным…              — Тонкс, — перебила её Гермиона. Всё равно это станет известно, как только проверят их палочки. — Это был не он. Это был Гарри.              Тонкс застыла на месте так внезапно, что Гермиона едва удержала равновесие. Шедший впереди аврор бегло оглянулся на них и продолжил путь.              — Дамблдор во всём разберётся, — пробормотала Тонкс, отчасти сама для себя, с неверием качая головой. — Лучше подождать и рассказать ему обо всём потом.              Директор ждал их в своём кабинете, и по бокам от него стояли главы их факультетов: белая как полотно МакГонагалл и свирепый Снейп. Вместе с тремя учениками, двумя аврорами и тремя преподавателями обычно просторный кабинет стал тесным, почти удушающим.              — Профессор, это моя вина! — выпалил Гарри, и на его лице застыло выражение ужаса. — Это я применил заклинание, я не думал, что…       Рука Снейпа дёрнулась по направлению к палочке, желая прервать этот поток раскаяния.              — Помолчите, Поттер, — резко оборвала его МакГонагалл. — Вы и так натворили достаточно.              Гарри поник под её взглядом и замолк.              — Аврор Тонкс, аврор Долиш, — официально обратился к ним Дамблдор. Его обычно безмятежная манера уступила место чему-то куда более суровому. — Благодарю вас за своевременную помощь. Профессор Снейп, профессор МакГонагалл и я вполне способны разобраться с этим вопросом самостоятельно.              Долиш пробормотал что-то, что подозрительно похожее на «держите этих чертовых детей на более коротком поводке», и кивнул Тонкс, чтобы та шла за ним. Та задержалась в дверях, бросив Гарри и Гермионе жалкий слабый взмах рукой, а затем выскользнула из кабинета.              Дамблдор взмахнул своей высохшей рукой, и три кресла с королевской пурпурной обивкой безмолвно материализовались, больно упёршись в сгибы колен, заставив трёх шестикурсников сесть.              Под возвышающимися над ними тремя авторитетными фигурами, она чувствовала себя не как на дисциплинарной беседе, а скорее как на трибунале.              Дамблдор кивнул им, и в этом жесте читалась вся серьёзность момента.              — Боюсь, среди множества обязанностей, возложенных на директора, эту я нахожу самой неприятной. Не приносит никакой радости выносить суждение об актах насилия ученика против своих же товарищей, но, поскольку нет возможности отменить уже произнесённые проклятия, мне потребуются ваши описания сегодняшних событий. Вы все пережили шок, но, пожалуйста, постарайтесь включить в рассказ всё, что помните, — Дамблдор остановил на ней свой взгляд, ярко-голубой, как безоблачное летнее небо. — Мисс Грейнджер, не начнёте ли вы?              Гермиона с нервным вздохом прочистила горло и начала рассказ с обхода патруля, ухода Рона и тайной тропы. Её речь ускорилась, когда она добралась до схватки с Пэнси, и она резко замолкла, чтобы перевести дыхание на месте жестокого оскорбления, а затем, не сбавляя темпа, понеслась дальше, к внезапному появлению Малфоя и роковому проклятию Гарри.              — Всё произошло так быстро, — сказала Гермиона, описывая последствия. — Я попробовала Эпискей, но кровь не останавливалась, и… — она содрогнулась от нахлынувшего страха, вспомнив, как он выглядел под ней, когда ей показалось, что он просит её позволить ему умереть.              — Альбус, неужели вы не видите, что с этой девочкой и так достаточно обошлись? — вступилась МакГонагалл, и в её голосе звучала мольба. — Ей место в больничном крыле, чтобы прийти в себя после шока, а не здесь, для дачи формальных объяснений!              Снейп, однако, не разделял её щепетильности.              — Меня занимает один вопрос, — протянул её бывший учитель Зельеварения. — Если мисс Грейнджер постигла неудача в заурядных целительных заклинаниях, то каким образом ей удалось исцелить раны, нанесённые проклятием?              Гермиона отдавала себе отчёт, что врёт отвратительно. Её версия была перегружена деталями и звучала неправдоподобно, как выдумка, рождённая в спазме паники. Стараясь быть осторожной, она вплетала в свой ответ крупицы доступной ей правды.              — Вулнера Санентур, — пояснила она, встречаясь взглядом с тёмными глазами Снейпа, в которых читалось одно лишь недоверие. — Я не знала этого заклинания, но Малфой знал. Он успел прошептать его, прежде чем потерять сознание.              Она ни словом не обмолвилась ни о легилименции, ни об истинных причинах, погнавших Малфоя в Хижину, хоть и ощущала, что Дамблдор подозревает: за этим кроется нечто большее. Но так как на этот раз отвечать приходилось не ей, её версию приняли без явных признаков удивления.              Она обмякла в кресле, то прислушиваясь, то погружаясь в свои мысли, пока Нотт, выступая следом, излагал события со своей точки зрения. Кто-то, к счастью, наконец-то наколдовал ему рубашку, и рукава скрыли любые следы крови, что могли попасть на его обнажённую кожу. Что бесило больше всего, так это то, что выглядел он куда собраннее и опрятнее, чем любой из них.              Её внимание обострилось лишь тогда, когда Нотт признался, что уже собирался ответить Гарри проклятием, но в этот момент появились авроры. Своё объяснение он выстраивал крайне осторожно, с упором на то, что им двигала буря эмоций при виде одноклассника в смертельной опасности, и опустил тот факт, что собирался применить Непростительное заклинание.              Умно, — подумала Гермиона. В конце концов, никто не мог доказать намерение относительно заклинания, которое так и не было произнесено. Если бы она или Гарри обвинили его в попытке применить Круциатус, это были бы просто их слова против его слов, что вряд ли могло считаться приемлемым доказательством по меркам любого суда.              — Что вы и мисс Паркинсон делали за пределами Хогсмида? — резко спросила МакГонагалл, отчего Нотт убедительно залился румянцем от шеи до самых корней волос.              — Э-э, мы искали более уединенное место, — он потянул за воротник, нервно жестикулируя. — Сегодня День Святого Валентина, и мы… вместе. Как пара.              МакГонагалл издала осуждающий звук, давая понять, что она понимает, что именно Нотт подразумевал под более уединённым местом; Снейп же просто с лёгким отвращением закатил глаза.              Это напомнило Гермионе, что Нотт – превосходный лжец. Она ни разу не видела, чтобы он и Пэнси хотя бы держались за руки, а ведь было хорошо известно, что, встречаясь с кем-то, Пэнси любила демонстрировать свои чувства на публике с такой интенсивностью, что об этом знал весь замок. И когда Гермиона нашла их у Хижины, они даже не стояли рядом; Пэнси расположилась у ворот ветхого дома, словно стояла на посту.              Когда Дамблдор ободряюще кивнул Гарри, её друг побледнел.              — Ну, я должен был встретиться с Роном и Гермионой в «Трех метлах», поэтому я пошёл в Хогсмид длинной дорогой. По тропе возле леса? Хотелось немного, э-э, подышать свежим воздухом…              — Я достаточно знаком с вашими сочинениями, Поттер, чтобы знать, что краткость – не ваша сильная сторона, — врезался Снейп. — Но я бы хотел вернуться в свои покои до полуночи.              — Ну, когда я пришёл, я увидел, как Малфой бежит из деревни, — продолжил Гарри. — Он выглядел нервным, и я подумал, что это подозрительно, разве нет? Он весь семестр ведёт себя странно, все это заметили. А потом, когда я проследил за ним до Хижины, я услышал, как Пэнси сказала… — Гермиона чувствовала, что он смотрит на неё, но не встретила его взгляд. Она не собиралась вытаскивать Гарри из этой переделки, особенно когда он в неё вляпался исключительно из-за своей же опасной импульсивности.              — Она сказала, что Малфой убил родителей Гермионы. Что Волд-де-Морт приказал ему убить их. Я не думал, я просто увидел его и применил Сектумсемпру.              В кабинете воцарилась тишина, прерванная лишь общим вздрогом от произнесённого Гарри имени. Гермиона затаила дыхание. Один неверный шаг – и её величайшая тайна будет раскрыта. Одна ошибка может привести к катастрофическим последствиям для них обоих – и для неё, и для Малфоя.              — Но почему вы сразу же поверили мисс Паркинсон? — этим вопросом МакГонагалл, к счастью, сама подсказала Гермионе оправдание, сурово глядя на Гарри, который буквально вжался в кресло. — Девушке, которая – и, уверена, все простят меня за это сомнение, – известна по всему замку как злоязычная сплетница?              МакГонагалл повернулась к Гермионе, и её голос стал гораздо мягче, а в уголках строгих губ промелькнула тень сочувствия.              — Мисс Грейнджер, верите ли вы, что Драко Малфой был как-то причастен к трагической кончине ваших родителей?              — Нет, — честно ответила она. Она не отрывала взгляд от своих запачканных рук, сложенных на коленях. — Не верю.              — Простите за вмешательство, Минерва, но меня куда больше беспокоит использование тёмного заклинания учеником Хогвартса, — прошипел Снейп, его тёмные глаза блеснули, как пара жуков-скарабеев. — Где вы научились этому заклинанию, Поттер?              — Я нашёл его, — запинаясь, выпалил Гарри. — Я был в библиотеке с…              С ней, осенило Гермиону. Гарри всю неделю торчал с ней в библиотеке и от скуки листал её книги, пока она работала. Он знал о существовании того учебника; он был у него в руках ещё до неё. Должно быть, он просматривал пометки Принца без её ведома, заметил заклинание, не потрудившись узнать о его происхождении или свойствах.              — Вытряхните свою сумку для книг, — безжалостно прервал его Снейп. Он посмотрел на Дамблдора, настаивая. — Я хочу видеть учебник Поттера по Зельеварению.              Гарри выглядел сбитым с толку, его глаза метнулись к Дамблдору, а затем к ней, в немом вопросе. Она изо всех сил старалась не реагировать, зная, что Снейп набросится на малейший намёк на признание.              — Его учебник по Зельеварению? — переспросила МакГонагалл в недоумении. — Северус, разве не очевидно, что мальчик мог вычитать это в какой-нибудь книге из Запретной секции?              — Немедленно, Поттер! — прошипел Снейп, и Гарри, подчиняясь, вывалил содержимое сумки, так что обрывки пергамента и старые перья разлетелись во все стороны, а затем достал свою практически нетронутую книгу «Продвинутого руководства по Зельеварованию».              Снейп в бешенстве принялся листать страницу за страницей, пытаясь отыскать улики, и затем резко ткнул в книгу палочкой.              — Ревелио! — выкрикнул он, ударив заклинанием по корешку. Однако никакой реакции не последовало: учебник Гарри и впрямь оказался всего-навсего учебником.              Но откуда он знал, что нужно искать именно в «Продвинутом руководстве по зельеварованию»? — промелькнуло у Гермионы. — Он же даже не преподаёт этот предмет в этом году, как он вообще мог…              Гермиона, бесконечно благодарная, что в этот момент сидела, осознала несколько ошеломляющих вещей одновременно.              Снейп. Это он был в воспоминаниях Малфоя, он выводил контрзаклинание на доске. Он занимался с Малфоем все лето, научил его тем самым усовершенствованным рецептам, что были исписаны на полях, – вот почему Малфой всегда знал, что нужно не резать, а толочь, помешивать в противоположную сторону. Это он изобрёл это заклинание.              Северус Снейп и был Принцем-Полукровкой.              Обитатели кабинета продолжали разговор, не подозревая об озарении Гермионы. Она смотрела на Снейпа новыми, полными ярости глазами. Заклинание, которое он изобрёл, едва не убило человека – хуже того, оно и было создано именно для этой цели. Она всегда знала о его предполагаемой тяге к Тёмным искусствам, но это…              — Северус, — произнесла МакГонагалл, и Гермиона услышала в её голосе предостережение. — Я знаю, что Драко твой крёстный сын, но это уже переходит за рамки простого разбирательства…              — Не надо указывать мне, что выходит за рамки, Минерва! Поттер раз за разом доказывает, что он, как и его отец, – глупый и высокомерный мальчишка, склонный к опасным реакциям и вспышкам насилия…              — Тишина, — голос Дамблдора прозвучал властно, заставив их обоих умолкнуть. — Это был эмоционально тяжёлый день для всех, но я должен настоять, чтобы мои преподаватели сохраняли самообладание.              МакГонагалл выпрямилась от упрёка; Снейп же выглядел так, будто ему очень хотелось ударить директора.              — А где Пэнси? — вдруг спросил Нотт. — И Драко?              — Мистер Малфой отдыхает, но меня заверили, что он полностью поправится. А мисс Паркинсон, полагаю, дали успокоительное зелье, — пояснила МакГонагалл. — По понятным причинам, она была в крайне расстроенном состоянии.              — Благодарю вас за ваши действия, мисс Грейнджер, — обратился к ней Дамблдор со всей серьёзностью, и у неё в животе всё сжалось от неприятного чувства. Она не хотела, чтобы её считали хоть в малейшей степени героиней; она чувствовала себя для этого слишком виноватой. — Ваша впечатляющая реакция в кризисной ситуации свидетельствует о задатках будущей выдающейся целительницы. Я начисляю вашему факультету пятьдесят очков от вашего имени.              Гермиона кивнула в ответ на похвалу, пытаясь быть учтивой; в глубине души она надеялась, что больше никогда в жизни не увидит крови. Она бы чувствовала себя виноватой из-за полученных очков, если бы не была абсолютно уверена, что Гарри вот-вот потеряет как минимум втрое больше, чем начислили ей.              — Вы можете идти, — отпустил их Дамблдор. — Пожалуйста, пройдите прямо в лазарет: мадам Помфри должна осмотреть вас на наличие повреждений и, в случае необходимости, помочь справиться с шоком.              Нотт и Гарри поднялись вместе с ней, но Дамблдор предупредительно поднял руку, жестом приглашая их остаться на местах.              — Мистер Нотт, мистер Поттер. Мне нужно провести с вами обоими дополнительную беседу. По отдельности.              Гермиона вылетела из кабинета, не требуя дальнейших указаний. Она понимала, что её друга задержали, чтобы объявить ему приговор. Но зачем, размышляла она по пути в лазарет, Дамблдору понадобился приватный разговор с Ноттом?              

*

             Лазарет встретил Гермиону ворчанием и восклицаниями мадам Помфри; её тут же отправили в одну из палат для осмотра, где целый рой замысловатых диагностических заклинаний кружил над ней, пока не выяснилось, что, хотя вид и говорил об обратном, физических повреждений у Гермионы почти не было. Помфри одним взмахом палочки устранила жгучую боль в её щеке – последствие пощечины Пэнси, – и её сменило приятное ощущение прохлады.              Помфри, поворчав и очистив её одежду от засохшей крови, – убедившись, что та принадлежит не ей – наконец пропустила её к Малфою.              Его койка была единственной занятой и стояла прямо посреди пустого зала. Гермиона подошла и замерла в неловкой позе у его изголовья, не зная, как ей правильно себя вести.              К её удивлению, Малфой был в сознании. По крайней мере, почти. Он лежал, приподнятый на нескольких подушках. Без рубашки, хотя этого почти нельзя было разглядеть под сплошными повязками, обмотанными вокруг его торса. Открытыми оставались лишь его руки, где гладкая полоска бледной кожи покрывала напряжённые мышцы.              Гермиона отвела взгляд. На прикроватной тумбочке стояла наполовину опустошённая бутылочка, с которой свисала потрёпанная золотая этикетка с надписью: Чудодейственный Медеор Мерлина. Она взяла зелье, осторожно вдохнула его аромат и почувствовала не лишённый приятности запах острой сосновой смолы. На этикетке были изображены маки, что указывало на то, что, как и большинство маггловских обезболивающих, оно было произведено на основе опиатов.              Это объясняло отсутствие вечной морщинки беспокойства между бровей Малфоя. Его стеклянные глаза смотрели на неё из-под тяжело нависших век.              Гермиона удивилась тому, какое тёплое чувство она испытала, увидев его таким.              Это реакция на травму, — сказала она себе в объяснение. Ты просто рада, что он жив.              Малфой медленно моргнул, словно убеждаясь, что она настоящая, прежде чем заговорить.              — Тебе всегда достаётся роль героини, не так ли? — произнёс он с вечной неблагодарностью.              Гермиона фыркнула. Было ясно: зелье ничуть не усмирило его высокомерие.              — Это была твоя заслуга, — ответила она. — Ты вспомнил контрзаклинание.              — Ты извлекла память.              — Ты научил меня легилименции.              — Ты дала клятву.              — Ты спас моих родителей.              Малфой замолчал, но его лицо было выразительнее, чем когда-либо. Словно она снова оказалась в его воспоминаниях; она видела каждую эмоцию, мелькавшую на его лице – более откровенную, чем он когда-либо позволил бы себе, не будь он под воздействием препаратов, меняющих настроение. И от этого Гермионе захотелось давить сильнее, увидеть больше.              — Нет, — произнёс он так тихо, что она едва разобрала слова. — Это тоже сделала ты. У тебя талант, не так ли? Спасать людей.              Его взгляд был точь-в-точь как в те минуты, когда она залечивала его раны. И она испугалась, что, если он не перестанет смотреть на неё так, ей будет невозможно от этого отказаться.              — Я могла бы постараться и получше, как видишь, — она многозначительно взглянула на его раны, занимаясь осмотром повязок. По опыту с Долоховым она знала, как трудно заживают проклятые раны. Малфой, без сомнения, проносит эти отметины до конца жизни, и от этой неприятной мысли у неё свело желудок. Ей не нравилась мысль о том, что его кожа изуродована из-за неё. — Они останутся, да? Шрамы.              — Какая разница, ещё один? — Малфой, казалось, был совершенно спокоен. Он поймал её за руку и притянул, чтобы она села на край больничной койки. Она фыркнула с притворным раздражением от его грубого обращения, но он проигнорировал это, будучи более заинтересованным в том, чтобы рассмотреть её вблизи.              Его пальцы потянулись к локонам её волос, до сих пор хранившим следы его крови. Захватив прядь, он с мрачным любопытством разглядывал, как бурый оттенок окрашивает его кожу.              — Они даже не дали тебе сперва принять ванну?              — Я пришла сразу сюда. — Чтобы проверить, в порядке ли ты, подумала она, но не произнесла вслух.              Он, казалось, всё равно это услышал. Его серебряный взгляд растаял, превратившись во что-то настолько мягкое и хрупкое, что она не посмела дать этому имени даже в собственных мыслях. Дать этому имя – всё равно что пролить воду на сахарную вату, растворив её сладость.              — Нам пришлось давать показания директору, — выпалила она, отчаянно пытаясь свернуть с этого предательского пути мыслей. — Дамблдор сказал, что из меня выйдет хорошая целительница.              Малфой в ответ фыркнул и отпустил прядь её волос.              — Да брось, ты для этого слишком ценный инструмент, — фыркнул он. — Дамблдор никогда не упустит шанс использовать любое оружие, невзирая на последствия, а ты, как выяснилось, – целый арсенал, — он с гримасой показал на себя. — Я живое тому подтверждение.              — Что это значит?              — А как ты думаешь, что? — ответил Малфой, поправляя одеяло, чтобы приподняться. — Он уже заставил меня обменять безопасность моей матери на мою верность. Я же говорил тебе тогда, в ванной, — по его щекам разлилась краска – по крайней мере, в нём ещё что-то оставалось живое. — Тебе не кажется, что наша история чересчур удобна? Пожиратель смерти, который вдруг стал привязан к правой руке Поттера?              Он скользнул взглядом по другим койкам, убедившись, что они одни, прежде чем понизить голос.              — Когда я был в деревне, я почувствовал тебя. Это… настойчивое ощущение, что ты в беде. Что тебе причинили боль.              В его словах был скрыт вопрос о её состоянии, и она ответила на него инстинктивно.              — Пэнси ударила меня, — призналась Гермиона, касаясь щеки, по которой ей отвесили пощёчину. — Я застала её и Нотта у Визжащей хижины. Мы повздорили.              — Я чуть не умер… из-за маггловской потасовки между тобой и Паркинсон?              — Она меня ударила, — отчитала Гермиона, не зная, сколько он видел и помнил. — И заявила, что это ты убил моих родителей… это и услышал Гарри. Поэтому он и проклял тебя.              Малфой откинул волосы назад и потер лоб, будто от её слов у него разболелась голова.              — Чёртова Пэнси, — вздохнул он. — Как раз не хватало новых проблем.              — Ей никто не поверил, — предложила она. — Все думают, что она солгала, чтобы сделать мне больно. Слава маленьким чудесам, и всё такое.              С наступлением темноты, когда сумеречный свет в окнах лазарета окончательно угас, между койками сами собой вспыхнули факелы. В это время все остальные ученики наверняка уже ужинали, вовсю перемывая косточки отсутствующим. Ей стало интересно, сколько же из них стали свидетелями её окровавленного шествия в кабинет директора, и тревога снова сдавила ей желудок.              — Ты считаешь, Дамблдор и вправду знает? Об… этом? — Гермиона беспомощно указала на пространство между ними, не в силах подобрать определение. — Что он может… этим воспользоваться?              — А ты считаешь, что Дамблдор может чего-то не знать? — фыркнул Малфой с неверием. — Готов поспорить своим последним чёртовым галеоном, что он по крайней мере подозревает.              — Он не может этого знать, — стояла она на своём, хотя слова Малфоя, словно спичка, зажгли в ней искру сомнения. — Насчёт твоей Метки и ритуала…              Но разве не Дамблдор спрашивал её о его Тёмной Метке много месяцев назад в сарае для мётел Уизли? Разве не он тогда поинтересовался, что она чувствует к Малфою? Считает ли, что его можно спасти?              — Слушай, — твёрдо заявил Малфой, не подозревая о её хаотичных мыслях. — Меня растили, чтобы я правильно оценивал своего врага, и это включает предположение худшего о любом, кто имеет надо мной власть. Включая нашего святого директора, который доказал, что ему вполне комфортно использовать детей для ведения своих войн. Дамблдор слишком вовлечён в это, как ты так красноречиво выразилась, чтобы списывать его интерес на простую заботу о благополучии учеников.              Его слова вновь разожгли в ней старые сомнения: неужели ей не на кого положиться? Гермиона потерла лицо, чувствуя себя подавленной.              — Мне жаль, — и она действительно сожалела; она была так беспечна с тем ритуалом, так доверчива к древнему источнику тёмной магии и записям начинающего социопата в учебнике. Она пыталась помочь ему, но лишь ещё сильнее запутала их обоих. — Это всё моя вина.              — Не глупи, — ответил Малфой. — Для меня это в тысячу раз лучше, чем медленно умирать от яда этой Метки.              — Но ведь это из-за меня на тебя наложили проклятие, — не сдавалась она, чувствуя себя ужасно. — Гарри бы о нём не узнал, если бы не…              — Хватит примерять на себя мученический венец ради Поттера. Заклятье применил он, ему и отвечать.              В его выражении лица мелькнула часть привычной горечи, словно предупреждение. Она хотела, чтобы это исчезло. Она хотела – боже, помоги ей – чтобы он снова прикоснулся к её волосам, провёл ногтями по коже головы, сжал её кудри в своём кулаке.              Она задавалась вопросом, не сошла ли она с ума. Не привели ли события этого дня – да и всего года, по правде говоря – к тому, что последняя нить её рассудка оборвалась. Не было ли это всё следствием слишком большого количества крови, слишком многих потерь, слишком долгой, чёрт побери, близости к Малфою и его… его…              — Мне пора, — наконец сказала Гермиона, прежде чем сделать что-нибудь опасное. Ей нужно было умыться и выплакаться наедине в своей кровати под балдахином, именно в такой последовательности. — Как ты и заметил, мне отчаянно нужна ванна.              — Верно, — согласился Малфой, и его голос похолодел. Он снова звучал как обычно, и это вызвало в ней лёгкий, но отчётливый укол разочарования. — У меня осталась половина обезболивающего, и я бы предпочёл насладиться его эффектом в тишине.              Он потянулся к бутылочке с Медеором на прикроватной тумбочке и одним глотком осушил её до дна. Она наблюдала, как скованность покинула его плечи, а губы разомкнулись в слышимом выдохе облегчения. Он растаял на больничной койке, сладко потягиваясь, и обнажил узкую полоску незабинтованного живота.              — Лучше? — спросила она, ощутив, как у неё во рту внезапно пересохло.              — Блять, — он слегка вздрогнул, ресницы задрожали. Его голос вновь обрёл прежнюю, замедленную плавность, слова стали похожи на стекающий воск. — Намного лучше.              Она поднялась с края его кровати, предоставив ему столь необходимое пространство.              — Я рада, что с тобой всё хорошо, — вырвалось у неё, и она тут же почувствовала нелепость своих слов. Пустячная вежливость, не более, твердила она себе. То, что можно сказать любому случайному собеседнику. Тогда почему это ощущалось так по-другому – признание, что ей небезразлично его благополучие?              — Ага, — его губы дрогнули в подобии улыбки, лёгкой, как дуновение. — Я тоже, Грейнджер.              — Я даже не знаю, доберусь ли обратно до башни, — призналась она легко, сдерживая зевок. — Целительные заклинания отнимают уйму сил.              — Может, тебе стоит остаться.              И Гермиона, и Малфой выглядели удивлёнными, словно его слова вырвались без его ведома. Она ждала, что он тут же возьмёт их обратно, но Малфой лишь сглотнул, и его горловая мышца напряглась. Его зрачки были расширены, до краёв затемнив глаза, что сбивало с толку. К её изумлению, он пошёл дальше, откинув одеяло и осторожно подвинувшись к краю кровати – освобождая для неё место.              — Малфой, мы в больничном крыле.              — Кому какое дело? — Малфой вцепился зубами в свою нижнюю губу, словно пытаясь остановить себя, прежде чем добавить: — Было бы хорошо.              — Ты под действием кучи зелий, — голос Гермионы прозвучал неестественно высоко. — Ложись спать, — настояла она.              — Конечно, Грейнджер, — пробормотал он сонно. — Но ты же знаешь, это было бы… — его голос затих, он полностью поддался власти усталости и анальгетиков, оставив её в неведении насчёт того, что именно, по его мнению, таилось в этом «бы».              Она задернула занавес вокруг его койки, чтобы больше не видеть его.              Самое странное было в том, что она не хотела уходить. Она могла бы винить во всём Стокгольмский синдром, чистое истощение или ту зыбкую связь, что возникла между ними во время ритуала, – но это не отменяло того, что ей больше всего на свете хотелось притвориться, будто она не Гермиона Грейнджер, а он – не Драко Малфой. Что ей хотелось прижаться к нему вплотную на больничной койке и чувствовать, как его пальцы перебирают её волосы, пока она не уснёт.              Разве ты не хочешь почувствовать себя хорошо? — коварно спросила её предательская часть сознания, и этот вопрос сопровождал её всю дорогу обратно в гриффиндорскую башню. Уже зная ответ.              Что же происходило с ней?