Дымовые сигналы / Smoke signals

      В юности Гермиона боготворила своего отца. Возможно, отчасти это было потому, что он был на неё похож. Тёплые карие глаза и кожа цвета тёмного мёда. Волосы – гнездо из тёмных кудрей. Её мать всегда говорила, что дочь – вылитый отец. Гермиона всегда была тайно польщена, когда мать проводила такое сравнение, воспринимая его исключительно как комплимент – в конце концов, её отец был находчив и добросердечен, и все, кто его знал, считали его хорошим человеком.              Это заставляло её задуматься, что же должен был чувствовать Драко Малфой, когда стало известно о побеге Люциуса.              Каждый шёпот и каждое замечание неизменно сравнивало его с отцом – и сходство во внешности было попросту пугающим. Ледяные белоснежные волосы, резкие скулы, параллельные острому подбородку. Даже глаза были у него отцовские, тускло-серые, пока не попадали под определённый свет, который делал их цвет похожим на расплавленное серебро.              И сравнения не заканчивались на внешности: с самого детства Драко был живой копией Люциуса, вплоть до фирменной высокомерной ухмылки и манеры бросаться фамилией, словно костьми. Настоящая копия отца.              Но Малфой, вернувшийся после каникул, был другим. Ни намёка на напыщенность. Вместо этого от него, казалось, исходила тьма, расходившаяся волнами, заставлявшая студентов шарахаться с его пути, словно муравьёв. Для того, кто боготворил своего отца всю жизнь, он был далёк от того, чтобы праздновать новоприобретенную свободу главы семейства Малфоев.              Естественно, авроры были привлечены для допроса Драко о местонахождении Люциуса. Скримджер отчаянно пытался казаться настоящим лидером, стоящим на страже закона и порядка, а общественный резонанс из-за столь дерзкого побега был слишком сильным, чтобы Министерство магии могло его проигнорировать.              Но поскольку сам Люциус был для них неуловим, они обрушились на ту замену, что была под рукой: его сына-подростка. Авроры в багровых мантиях врывались в классы и выдворяли младшего Малфоя в коридор для «беседы» под видом служебного рвения. Гермиона сквозь дверь улавливала обрывки его раздражённых возражений.              Сколько ещё раз мне повторять, что я не знаю, где он?!              После того как это случилось во время одной особенно сложной лекции по Трансфигурации, профессор МакГонагалл сжала губы – её терпению в отношении срывов учебного процесса явно пришёл конец.              — Мистер Малфой арестован? — спросила МакГонагалл, её тон был холодным и отрывистым.              — Э-э, нет, мэм, — грубо ответил один из авроров, его глаза забегали между МакГонагалл и его непосредственным начальником, словно он не был уверен, чью власть следует соблюдать.              — Расследование ещё не завершено, Минерва… — начал другой аврор, но МакГонагалл оборвала его так, словно его возражений и вовсе не слышала.              — В таком случае я вежливо попрошу вас перестать обращаться с моими учениками как с преступниками, пока они не упустили важную информацию, которая непременно будет на их С.О.В. Джонатан Бейкер, не так ли? Гриффиндор, выпуск 84-го? — она взглянула поверх круглых очков, изучая второго аврора безразличным взглядом. — Полагаю, для ученика, сдавшего С.О.В. по Трансфигурации на «С», это и впрямь не имеет значения.              Гермиона смотрела на МакГонагалл с восторгом: профессор каким-то чудом умела ставить власть на место, не выходя при этом за рамки разумной дипломатии. Ей показалось, что МакГонагалл едва заметно кивнула Малфою, пока класс смеялся, а аврор, покраснев, грубо выпроваживал усмехающегося слизеринца из класса.              Она так и не поговорила с ним о новых событиях, связанных с его отцом, или о своём разговоре с Дамблдором. После того момента в Выручай-комнате она смущалась даже при мысли о том, чтобы затащить его в кладовку и устроить беседу. Она ловила себя на том, что представляет его чопорный акцент и томный голос, дразнящий её: «Неужели, Грейнджер, снова собралась атаковать меня своим языком?»              Когда она шла на следующий урок с Гарри и Роном, какой-то услужливый третьекурсник с характерными опалёнными прядями – верный признак бурного занятия по Уходу за магическими тварями – вручил ей записку. Конверт был помечен её именем, выведенным знакомым неразборчивым почерком, и испещрён крупными каплями, похожими на следы от воды.              — Это от кого? — Рон заглянул ей через плечо, любопытный как всегда. — Тайный поклонник?              — От Хагрида, — ответила она, хмурясь, пока пробегала глазами по записке. Она поняла, что водяные пятна, должно быть, от упавших слёз.              — Он пишет, что Арагог скончался. Он хочет, чтобы мы присутствовали на… э-э… похоронах.              — На похоронах? У этой жуткой твари? — Рон поморщился, явно так и не сумев преодолеть свой страх перед пауками. — Как-то чересчур, учитывая, что он грозилась скормить Гарри и меня своему потомству.              — Мы же должны пойти, правда? — она перевела взгляд с Рона на Гарри, шагавших с ней по бокам.              — У меня отработка с Филчем, — слишком поспешно напомнил ей Гарри. — И мне запрещено выходить на территорию после наступления темноты как часть моего наказания, помнишь?              — Как удобно, — сухо сказала она, а затем набросилась на Рона, который даже не стал утруждать себя поисками оправдания.              — Ни за что, — сказал он, поймав её умоляющий взгляд и затряс головой, как мокрая собака. — Абсолютно нет. Уж лучше бы я чистил щупальца у Гигантского Кальмара.              — Не груби, — отчитала его Гермиона, хотя в душе соглашалась с его чувствами. Честно говоря, разве хотела она совершать погребальные обряды для существа, которое без раздумий высосало бы её мозги? Нет. Но любила ли она Хагрида достаточно, чтобы поддержать его в этом безумии? Конечно, да.              Хагрид всегда был рядом с Гермионой, что бы ни случилось. Он утешал её после того, как Малфой обозвал её тем словом на втором курсе, и когда Гарри и Рон игнорировали её на третьем. Он готовил ей бесконечные котлы водянистого чая и выслушивал её рыдания после того, как Рита Скитер напечатала о ней и Викторе гнусную клевету. Последнее, что она могла для него сделать, – это помочь ему отправить гигантского арахнида в ту загробную жизнь, что уготована ядовитым восьминогим тварям.              Тем вечером она наспех оделась, чтобы успеть спуститься к хижине Хагрида до заката, натянув чёрную юбку, которая оказалась короче, чем она помнила – то ли она подросла, то ли Лаванда снова брала её вещи без спроса и забыла вернуть на место? – и тёмно-серый свитер. Поверх одежды она накинула школьную чёрную мантию, чтобы выглядеть так, будто она и вправду скорбит.              Пересекая вестибюль, её пульс участился при виде одинокой фигуры, замершей у дубовых дверей. Драко Малфой, высокий, стройный и хмурый. Он смотрел на часы, словно её опоздание заставило его ждать.              Откуда он знал, где она… А, точно. Связь.              Эта возможность одновременно и манила, и тревожила её: где-то в глубине её души, в тени её гордости, таилась часть, которую интересовало, как её магия взывает к нему и как его магия отвечает ей – более тёмная и сложная, чем самый горький шоколад.              — Что ты здесь делаешь?              — Грейнджер, — поздоровался Малфой, впервые обратившись к ней с тех пор, как вернулся с каникул. Он стоял, скрестив руки, с довольно кислым выражением лица, оглядывая её. — Не желаешь прогуляться?              — Прогуляться? — переспросила Гермиона, словно впервые слышала, как эти два слова стоят рядом. — Зачем?              — Полагаю, ты заметила, что здесь роятся авроры. Не хочешь ли допросить меня сама? Спросить, не припрятал ли я своего сбежавшего отца-преступника в школьном сундуке? — протянул он, и в его голосе звучала заряженная предвкушением враждебность. — Это уже проделала половина Отдела магического правопорядка, но я уверен, твои методы были бы куда более, как бы сказать, эффективными?              Гермиона покраснела от намёка. Она смотрела на него чуть дольше, чем следовало. Даже злой – а может, именно злой – он был красив: растрёпанные белокурые волосы и фарфоровая кожа, словно солнце на снегу.              — Ну? — он нетерпеливо тряхнул головой, словно спрашивая: ты что, тугая?              Она очнулась и, грубо отпихнув его, рванула на себя тяжелую дверь.              — У меня нет времени втыкать тебе бамбук под ногти, Малфой. К твоему сведению, я иду на похороны.              Из распахнутой двери вырвался прохладный ветерок, на мгновение приподняв пряди её волос с плеч, и она с наслаждением вздохнула. Позади себя она услышала тихий звук, который издал Малфой, и, оглянувшись через плечо, увидела, что он скривился в её сторону.              — Что? — спросила она, приподняв брови.              — Ничего, — сквозь зубы бросил он, выглядя раздражённым, прежде чем перевести тему вопросом: — Кто умер?              Как вообще следует объяснять смерть гигантского разумного паукообразного? Она представила брезгливую гримасу Малфоя и избрала более дипломатичный путь. В конце концов, она решила, что мёртвого исполинского акромантула нужно увидеть, чтобы понять; и, возможно, он будет вести себя сговорчивее и согласится на разговор, если будет потрясён до глубины души.              Было бы безумием привести Малфоя, который всегда высмеивал Хагрида в лучшем случае и вредил ему в худшем? Да.              Отреагирует ли он так, как поступил бы на третьем курсе? Иными словами: пусть между ними и произошли изменения, остался ли он в душе сыном своего отца? Она не знала.              Ты обожаешь проверять людей, не так ли, Гермиона? — бессознательный голос, похожий на материнский, проскользнул у неё в голове. Возможно, ты всё-таки больше похожа на меня.              — Лучше я тебе покажу, — Гермиона зашагала по тропинке, не утруждая себя тем, чтобы оглянуться и посмотреть, последует ли он за ней.              Он быстро нагнал её, и их тени слились в одну длинную полосу на земле, удлиняясь в последних лучах дня.              — Загадочные похороны? — Малфой не унимался, пока они шли. — Неужели всё, что ты делаешь, всегда так зловеще?              — Смотри кто заговорил. Каникулы прошли не без происшествий? — она старалась, чтобы голос звучал сухо, но в нём просочилась доля беспокойства – помимо её воли, ей действительно хотелось узнать, в порядке ли он.              Он напрягся, готовый выпалить что-то резкое, но заметил мягкость на её лице. Было странно наблюдать, как он за долю секунды переходит от обороны к дискомфорту, словно она обезоружила его парой слов.              Он удлинил шаг, зашагав быстрее.              — На мне даже нет траурной мантии, — ответил он, проигнорировав её вопрос. — Но, полагаю, раз ты явилась в этом, на твоём фоне я буду выглядеть просто образцом приличия.              — А что с этим не так? — вспыхнула Гермиона, поворачиваясь к нему. Его профиль был поразительно чёток в последних лучах света: тени подчёркивали утончённые линии скул и сильный подбородок. — Моя юбка и плащ чёрные, разве не этого цвета волшебники носят на похороны?              — Ты называешь это юбкой?              — А как бы ты назвал? — спросила Гермиона, сдерживая желание одёрнуть ткань на ходу. Словно это было приглашением смотреть, Малфой замедлил шаг и окинул её взглядом через плечо; его тёплые, чуть затуманенные глаза задержались на линии подола, на щедрых дюймах выше её колена, прикрытых лишь прозрачной тканью колготок.              — Свидетельство моего самоконтроля.              Впереди, уже близко, из хижины Хагрида поднималась ровная струйка дыма, а витражные окна весело поблёскивали на фоне каменных стен. Малфой увидел её в это же время и громко, с отвращением, простонал.              — Скажи, пожалуйста, что этот тупоголовый великан того и гляди подох, и мы пришли не благословлять братскую могилу слизистых червей…              Гермиона резко развернулась к нему.              — Если ты хочешь поговорить со мной о чём-либо, имеющем отношение к нашей ситуации, милости прошу. Ты будешь вежлив и учтив. Ты воздержишься от оскорбительных выражений и будешь относиться к Хагриду с уважением, подобающим профессору Хогвартса.              Он издал короткий звук, полный неверия, что она ему приказывает, а выражение жгучего отвращения на его лице было настолько возмутительным, что она подняла руку и схватила его за подбородок, пытаясь твёрдо поставить его на место.              — Ты понял? — она наблюдала, как его взгляд потемнел, на мгновение метнулся к её губам и снова поднялся.              Что ж, это никуда не годилось.              Она вжала пальцы ещё сильнее, усиливая хватку в попытке удержать его внимание и сохранить свой авторитет. Это пробудило нечто в его глазах – отупелое, недоверчивое и безошибочно, отчаянно голодное.              — Чёрт, — выругался он, челюсть напряглась под её пальцами. Она знала, что он сильнее – крупнее, с телом квиддичного игрока, – и всё же её не оставляло странное ощущение, что физически доминирует именно она. — Ладно, я буду паинькой с этой полукровкой… Ай!              Она вонзила ногти ему в челюсть. Он отстранился, потирая кожу.              — Что я только что сказала? — предупредила Гермиона. — Не испытывай моего терпения, Малфой. Ты не хочешь видеть меня разгневанной, не сегодня вечером.              Он отвернулся, с покрасневшими ушами, и пробурчал что-то ветру, что было очень похоже на: хочешь поспорить?              Они миновали загон и приблизились к тыквенной грядке, где их ждал Хагрид, одетый в тёмные мантии, явно покрытые чем-то, похожим на мох и лишайник.              — Спасибо, что пришла, Гермиона, — Хагрид шмыгнул носом, глядя на неё слезящимися глазами. Он вытер лицо рукавом, смахивая следы слёз. — И Малфой, это очень… — он резко замолчал, шок на мгновение затмил его горе. — Малфой? Как ты… — его недоумение сменилось неодобрением, и он прищурился на слизеринца рядом с ней. — Только не вздумай донимать Гермиону, проклятый…              — Я сама пригласила Малфоя почтить память Арагога, — поспешно объяснила Гермиона, опережая ядовитый ответ Малфоя. Она бросила на него взгляд, говоривший «прошу, веди себя прилично». Он закатил глаза, но кивнул Хагриду – коротко и с явным усилием.              — Мои соболезнования, — протянул он, не звуча особенно соболезнующим. Сойдёт, — подумала Гермиона.              Хагрид уставился на них, переводя взгляд с одного на другого.              — Но… это же Малфой, — Хагрид попытался понизить свой громовой голос, обращаясь к Гермионе с видимым усилием. — Ты в порядке, Гермиона? Он же не заставил тебя это сделать?              — Он стоит прямо здесь, — протяжно произнёс Малфой, не теряя надменности. После небольшой паузы он прямо обратился к Хагриду: — Профессор.              Гермиона и Хагрид в один миг повернули головы в его сторону, ошеломлённые. Она не припоминала, чтобы Малфой когда-либо использовал обращение профессор по отношению к Хагриду, разве что требуя его увольнения. Хагрид прищурил покрасневшие глаза, с подозрением глядя на слизеринца.              — Мне это не нравится. Не надо мне тут никаких проблем, — грубо настоял он, всё ещё не веря. — Никаких твоих обычных… — он широко взмахнул рукой, намекая на фирменные выходки Малфоя. — И не беги жаловаться отцу, пытаясь подставить меня или Гермиону.              — При всём уважении, сэр, — горько произнёс Малфой. — Вряд ли у кого-то больше проблем, чем у моего отца.              Оба мужчины замерли в немом поединке взглядов, а Гермиона в тревоге закусила нижнюю губу. Напряжение сохранялось до тех пор, пока выражение лица Хагрида не смягчилось – словно он был слишком уставшим и, судя по исходившему от него перегару, слишком пьяным, чтобы поддерживать враждебность. Спустя долгий момент Хагрид лишь коротко кивком головы указал Малфою на дверь: «Входи, раз уж ты здесь».              Хагрид привёл их к яме, которую выкопал – такой просторной, что в ней хватило бы места для двадцати волшебников, да ещё и с запасом. Рядом, в густой траве, лежало тело – или, вернее, экзоскелет? – укрытое огромным белым саваном, размером примерно с шатёр для мероприятий.              — Арагог прямо под ним, — всхлипнул Хагрид. — Не мог смотреть на него таким, бездыханным.              — Что такое арагог? — Малфой вытянул шею, прошептав вопрос ей прямо в волосы, в тот миг, когда Хагрид приподнял огромное полотно. Гермиона ахнула.              Гарри и Рон уже рассказывали ей о своей встрече с существом, но даже травмированное описание Рона не могло передать и десятой доли того, что предстало теперь её глазам. Восемь тонких ног, крупнее вёсел, беспомощно подгибались к туловищу мёртвого паука, лежащего на спине; его бесчисленные глаза теперь ничего не видели. Существо размером с небольшой автомобиль, грозные клешни поблёскивали в последних лучах заката.              — Это что…? — начал Малфой, и на его лице застыло полное неверие.              Хагрид шмыгал носом в платок, казалось, вид мёртвого тела полностью переполнил его.              — Акромантул, — закончила за него Гермиона. — Именно так.              — И почему, черт возьми, на территории замка находится акромантул?              — Это… то есть, он был другом Хагрида, — объяснила она, похлопывая расстроенного полувеликана по руке. — Ну, ну.              — Моим самым старым другом! — всхлипнул Хагрид и разрыдался в голос.              Малфой смотрел на неё так, будто у неё выросла вторая голова. Гермиона не могла не наслаждаться его потрясением — наконец-то она поставила его в тупик, и теперь ему самому предстояло искать выход. Будь она лучше, она не получала бы от этого такого удовольствия, но ему, к несчастью, досталась именно она.              — Он отправился в лучший мир, Хагрид, — утешила Гермиона, невербально применяя Тергео к его носовому платку. Хагрид громко высморкался в него, и Малфой поморщился от этого звука.              — Я собирался сказать прощальные слова, — выдавил Хагрид. — Но каждый раз, когда я смотрю на него, я просто вспоминаю, каким он был малышом, совсем крохотным, умещался у меня прямо на ладони… — он утёр слёзы. — Не могла бы ты это сделать, Гермиона? Ты ведь хорошо говоришь, да?              Гермиона кивнула, не в силах отказать другу в такой ситуации, хотя и недоумевала, как именно следует произносить надгробную речь для разумного существа класса XXXX Чрезвычайно опасных существ.              Малфой с выражением полнейшего недоверия на лице преклонил колено у головы Арагога.              — Потрясающе. Я никогда не видел ничего подобного этому, — пробормотал Малфой и поправился, когда Гермиона многозначительно кашлянула. — Эм-м… подобного ему.              — Величественным он был, да? — печально откликнулся Хагрид, восприняв это замечание как настоящий комплимент.              Малфой не удостоил его ответом, склонившись над клешнями монстра. В его глазах загорелся холодный, заинтересованный огонёк.              — Яд акромантула практически бесценен, — прошептал он, словно забыв об их присутствии. — Добыть его у живого существа обычно невозможно.              — Выбрось из головы, — отрезала Гермиона, не поворачиваясь. Малфой бросил на неё сердитый взгляд, но всё же отодвинулся от гигантского паука, позволив Хагриду бережно опустить тело в яму. Гермиона кашлянула.              — Эм-м, — неловко начала она, избегая встречаться взглядом с Малфоем, в глазах которого наверняка читалась чистейшая, неподдельная насмешка. Она судорожно вспоминала слова с тех редких маггловских похорон в детстве, куда её брали прощаться с дальними родственниками. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память дорогого друга Хагрида, Арагога. Верного спутника и образцового… арахнида. Мы препровождаем его дух в мир иной, где он воссоединится со своими предками в покое и гармонии.              Гермиона рискнула поднять взгляд. Голова Хагрида была склонена, слезищи размером с шарики для пинг-понга капали на его мантию; казалось, её слова тронули его до глубины души.              Она посмотрела в сторону Малфоя, не зная, что говорить дальше – нужно ли закапывать его? Не упустила ли она что-то очевидное? Конечно, она раньше не бывала на похоронах акромантула – тут она, уверена, была не одна – но, возможно, существовали какие-то волшебные погребальные обряды, которые Хагрид оценил бы. Малфой лишь покачал головой, движением подбородка показывая, чтобы она продолжала. Она лишь беспомощно развела руками, не зная, что делать дальше.              В конце концов, он с видом мученика тяжело вздохнул, поднял палочку и зажёг её – на кончике вспорхнул нежный белый огонёк. Он жестом предложил ей поднять свою и присоединиться к нему.              Точно, — подумала она, смущённая собственной забывчивостью. — Похоронные обычаи волшебников требуют магического огня.              — Хагрид, — мягко спросила Гермиона. — Ты хотел предать его тело огню?              — Так надо, — хрипло ответил Хагрид, как будто это было объяснением. — Иначе его сородичи выроют его и съедят. Таков их способ прощания, понимаешь?              — Очаровательно, — пробормотал Малфой, и Гермиона снова бросила на него предупреждающий взгляд.              Она зажгла свою палочку и, немного подумав, наколдовала факел, чтобы Хагрид мог сам бросить пламя в могилу. Он с благодарностью взял его, не обращая внимания на отдельные искры, обжигавшие его кожу.              — Я не готов, — признался Хагрид, и голос его предательски дрогнул. — Мы же всегда были вместе, с самого начала. Долгое время у меня никого не было, кроме Арагога.              — Я знаю, — утешила его Гермиона, и это была правда. Она действительно знала. — Именно поэтому он хотел бы, чтобы это ты помог ему двинуться дальше и проводил в последний путь. Ты не просто прощаешься. Ты отпускаешь его.              Она взглянула на Малфоя – единственного в мире человека, кроме Дамблдора, кто знал, каким именно образом она даровала свободу собственным родителям. По ту сторону ямы он смотрел на неё с нечитаемым выражением лица, его брови были сведены, словно она произнесла нечто непостижимое. Будто бы в мире существовало несколько фундаментальных вопросов мироздания, и на один из них у неё был ответ.              Что? — беззвучно спросила она, краснея под его пристальным взглядом. Всё с тем же странным выражением, Малфой метнул в яму дугу чистого белого пламени, и Гермиона последовала его примеру, направив вслед поток своих васильковых огоньков. Хагрид, у которого тряслись руки, бросил вниз факел.              — Мы возвращаем твою магию земле, даруем её силу твоим сородичам и потомкам, — произнёс Малфой нараспев, словно бесчисленное количество раз до этого совершал подобный обряд. — От первого в твоём роду до последнего. Да понесут они твою магию. Да сберегут они твоё имя.              Тело Арагога было поглощено пламенем, а дым призрачными клубами взвился в небо, принимая знакомые очертания. Птиц, кору деревьев, шепчущие листья. Воздух наполнился запахом сырой древесины, напоминавшим о лесе после дождя.              Когда огонь наконец угас и дым рассеялся, земля над могилой легла ровно, аккуратно превратившись в ухоженный холмик.              — Это ведь были волшебные погребальные обряды? — Хагрид смотрел на Малфоя так, словно видел его впервые и вид этот был тревожным. — Которые ты только что совершил?              Гермиона с трудом сглотнула, не веря, что Малфой оказал такое почтение существу, которое он и ему подобные, несомненно, считали недостойным.              Малфой заёрзал под их пристальными взглядами. — Ну и? — защищающимся тоном ответил он, сжимая кулаки в карманах.              — Это было очень благородно, — сказала Гермиона и, подойдя, успокаивающе коснулась его руки. Он замер от её прикосновения. — Спасибо, Драко.              Услышав своё имя, глаза Малфоя потемнели, и там, в глубине зрачков, снова мелькнул тот самый отблеск. Голод.              Гермиона уже начала подозревать, что нет разницы, ругает она его или хвалит, – и то и другое гарантирует ему то внимание, к которому он от неё привык. Но сейчас, когда он поступил по её настоянию, когда он так явно отреагировал на её улыбку, расцвёл от её благодарности, она подумала, что, возможно, сильно заблуждалась. Возможно, дело было не только в том, чтобы вызвать реакцию. Возможно, какая-то извращённая часть Малфоя наслаждалась тем, что угождает ей.              — Ну, пошли тогда, — Хагрид жестом подозвал их следовать за собой. — Пожалуй, могу предложить вам выпить за помощь? Чайку или, э-э…              — Мы совершеннолетние, — Малфой проскочил мимо него, сбрасывая плащ на пороге хижины. — Не знаю, как насчёт Грейнджер, но лично я бы предпочел чего-нибудь покрепче.              

*

             К тому времени, как ночь по-настоящему опустилась на землю, а большинство учеников уже давно спали в своих кроватях, Малфой и Гермиона сидели на ступеньках у задней двери хижины, слушая оглушительный храп Хагрида.              Лесничий отключился после нескольких кружек медовухи и большого количества огненного виски, бутылку которого он с безответственностью предложил Гермионе — «всего разочек, просто попробовать».              Желая скорее ограничить пьянство безутешного великана, чем попробовать виски самой, Гермиона согласилась. Теперь бутылка стояла между ней и Малфоем, который периодически прикладывался к ней и с отвращением морщился после каждого глотка.              Они молча сидели у входа в хижину. Над ночью опустилась странная умиротворенность, и оба почти не решались говорить, боясь нарушить редкий миг покоя. Если бы их поймали здесь после комендантского часа, вечной службы с чисткой туалетов было бы не избежать, но Гермиона не могла заставить себя переживать об этом.              Она не могла понять, почему Малфой остался. Пока она, оставив попытки левитировать Хагрида в кровать, создавала для него подушку и одеяло, она то и дело ждала, что, подняв глаза, увидит, как он язвит по поводу убогой хижины лесничего или хнычет, что опаздывает на ужин в замок. Но он не делал ни того, ни другого.              Было до жути непривычно видеть его всё ещё здесь, сидящим на земле с закинутой головой и пьющим виски с каким-то мрачным упорством. Может, ей следовало отобрать бутылку и у него.              Она попыталась забрать у него бутылку, но он ловко отстранил её, вынудив наклониться прямо к его груди. Она оказалась так близко, что чувствовала опьяняющую смесь дыма, кедра и мускуса, исходящую от его кожи.              — Захотелось чего-то покрепче сливочного пива, Грейнджер? — хрипло произнёс Малфой, его голос огрубел от долгого молчания. Этот эффект произвёл на её бедное, глупое сердце что-то ужасное и восхитительное одновременно. — Решила пойти наперекор правилам?              — Можно и так сказать, — она вырвала бутылку из его пальцев и сделала глоток, не позволяя себе думать ни о своём поступке, ни о том, что её губы прикоснулись к тому же месту, что и его всего мгновение назад.              Волшебное виски оказалось гораздо крепче любого магловского алкоголя, что она пробовала, оно обжигало, спускаясь по пищеводу. Она резко выдохнула от этого ощущения, и Малфой рассмеялся, явно восхищённый её реакцией. Она так редко слышала его смех – и никогда такого свободного, без намёка на его привычную жестокость, – что это повергло её в приступ кашля.              — Первый раз, святая Грейнджер? — поддразнил он.              — О, отвали, — прохрипела Гермиона, но в её словах не было и капли злости. Жжение от напитка сменилось приятным и глубоким теплом, которое разлилось по её груди, горлу и щекам. Она сделала ещё один глоток, на этот раз будучи более готовой к ощущениям.              — Маггловский алкоголь не настолько крепкий, — пояснила она, не желая выглядеть неопытной, хотя это было чистой правдой. — Хотя эффект в общем-то тот же.              — И какой же? — поинтересовался Малфой.              — Глупость, — она ухмыльнулась и снова отпила. — Головная боль. Тошнота. Всепоглощающее чувство сожаления.              — Тебе стоило попробовать что-то стоящее, а не эту бурду. Отец выдерживает своё вино фей в подвалах как минимум триста лет, и… — голос Малфоя резко оборвался, он замолчал, едва упомянув Люциуса.              Он выглядел ужасно потерянным.              Сознание Гермионы затуманилось от виски, и именно этим она оправдывала своё желание дотронуться до его руки. Лишь на мгновение – быстрый, едва заметный жест, – и она отпустила, не дав ему опомниться.              Малфой долго смотрел на то место, которого она коснулась, прежде чем повернуться к ней. Без всякой защиты. Теперь она видела это – ту тяжесть, что он скрывал. Тоску, что исходила от него с самой Пасхи. С того самого дня, как сбежал его отец.              — Скажи, что мне сделать, — слова сорвались с её языка сами, без обычных сомнений. — Скажи, как тебе помочь.              Малфой тяжело вздохнул; горло его сжалось.              — Ты не всегда можешь помочь, Грейнджер, — устало провёл он руками по лицу. — Не в этом, не с моей семьёй. Это моя ноша, и мне её нести.              — Но я давала Обет, — тихо напомнила Гермиона. Где-то вдали прокричала сова, и звук сладко отозвался в темноте. — Я клялась, среди прочего, защищать твою мать, — она сглотнула; во рту внезапно пересохло. — Как ты защитил мою.              Теперь это было высказано вслух – то, что раньше лишь понималось между ними без слов. Истинная причина, по которой она дала Непреложный Обет много месяцев назад. Услуга за услугу.              — Говори что хочешь о гриффиндорцах, но мы всегда платим по долгам.              — Нет, это говорят о слизернинцах. А о вашей братии говорят, что вы вечно сбегаете, не расплатившись.              Колкость прозвучала вяло, его насмешка уже рассеялась в ночном воздухе. Он помедлил, прежде чем продолжить гораздо более мрачным тоном.              — Мы должны были вывезти её на каникулах. Поэтому я и поехал домой, рискуя попасться на глаза Тёмному Лорду.              — Твою мать.              — Да. Я установил кровные защиты на надёжном убежище, которые не смог бы преодолеть даже член семьи. Дамблдор наложил на него Чары Фиделиуса и стал Хранителем Тайны, чтобы выполнить свою часть нашей сделки. Я собирался инсценировать её смерть, представить всё как самоубийство. Она принимает так много зелий, что даже не поняла, когда я заставил её написать прощальную записку собственной рукой.              — Зелий?              — Воздействие Круциатуса ослабило её магию, — мрачно объяснил Малфой. — Из-за этого она вздрагивает при одной мысли применить её. Теперь она подавляет её, чтобы не случилось непроизвольных всплесков. Часть зелий помогает с этим. Ей становилось лучше, она начала снова использовать простые заклинания. Но затем появился мой отец. Говорят, месяц в Азкабане сводит с ума. Моя тётка яркий тому пример. Непоправимо. Но отец… это было нечто большее, чем безумие. Он вёл себя так, будто ничего и не случилось. Будто мы можем вернуть расположение Тёмного Лорда, и я – ключ к этому, стоит мне только взять себя в руки и сотворить Смертельное Заклятье. Он разглагольствовал, будто, едва мы вернём своё законное место в обществе, мать тут же исцелится, без всяких ментальных целителей. Будто всё, что он с нами сделал, не имело ни малейших последствий.              Гермиона молчала, уставившись в свои колени, пытаясь осмыслить услышанное. Люциус вернулся в Малфой-мэнор. Прячется, выжидает.              — Забавно, но сейчас, думаю, у меня получилось бы, — он говорил так тихо, что слова тонули в ночи. — Я узнал, что такое настоящая ненависть. Понял её, благодаря нему.              Впервые она не знала, что сказать, и просто сидела рядом, принимая его признание, которое нависло над ними едким дымом.              — Я не… — Малфой снова начал, и голос его дрогнул. Он прокашлялся. — Я не думаю, что смог бы убить собственного… — его костяшки побелели от того, как он сжимал горлышко бутылки, и она боялась, что оно вот-вот треснет.              — Те обряды, что ты читал ранее, — подала голос Гермиона, довольно прозрачно пытаясь сменить тему. Малфой поднял бутылку в насмешливом тосте, явно довольный сменой темы. — Это обычная практика для волшебников?              — Есть много вариантов, но в целом – да, — он поднялся и, потеряв привычную грацию из-за выпивки, неловко спустился со ступенек, грузно рухнув на землю за хижиной. — По крайней мере, так меня учил отец.              Было очевидно, что, в какую бы сторону она ни пыталась свернуть их беседу, от этого не уйти: от печатки на его пальце, от всей этой малфойской сущности.              Она соскользнула со ступенек, и они оказались рядом, в траве. Драко повернул к ней голову, и она была уверена, что сейчас он прикажет ей отвалить и не лезть не в своё дело, но вместо этого он заговорил.              — Именно он проводил последние ритуалы для всех умирающих Малфоев, — неожиданно продолжил он, язык которого развязало виски. — Как глава семьи, всё такое. И мне однажды предстояло принять эту обязанность. Ещё одна роль, которую я должен был унаследовать.              В ней всколыхнулось странное чувство возмущения за него. Ещё одна роль, возложенная на ребёнка, которого заставили повзрослеть слишком быстро, чтобы он мог её нести.              — Тебе лучше самому решать, какую роль играть в жизни, — голос Гермионы пылал уверенностью, и она подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом, зная, что он должен это услышать. — Полагаю, ты заслужил право выбора.              — От тебя иного и не услышишь, — с ощутимой горечью ответил Малфой. — Но от этого нельзя просто так уйти. Как говорится в погребальных обрядах, разве нет? Моя магия принадлежит не только мне. Но и им. От первого моего предка до последнего. Тут нет места выбору.              — Следуя этой логике, — парировала Гермиона, — у меня вообще не должно быть магии. Возможно, она и возвращается в землю, но земля уж точно не смотрит, куда её возвращать. Существует не один вид наследия, Малфой. Можно быть наследником традиции так же, как и наследником фамилии.              Он перевернулся на живот рядом с ней, приподнявшись на локтях. Она задалась вопросом, беспокоит ли его грязь, травяные пятна. Пожалеет ли он об этом совместном моменте завтра, когда дневной свет высветит остатки ночи на его одежде. Когда чары, позволившие возникнуть этой тишине между ними, несомненно, рассеются.              — Мерлин, — выдохнул Малфой. Он небрежно протянул руку и убрал травинку из её волос, словно для него было привычным делом прикасаться к ней так, просто и без протеста. — У тебя действительно дар. Ты могла бы уговорить меня не прыгать с башни. Иногда я тебе почти верю.              — Жаль, что ты так редко слушаешь, — фыркнула она, пытаясь не показаться тронутой неожиданным комплиментом.              В ответ Малфой потряс бутылкой, будто оценивая, сколько виски осталось. Раздался слабый плеск – она была почти пуста. Неужели они и вправду осушили её всю? Легкое головокружение и приятное тепло, разлившееся под кожей, казалось, подтверждали это.              — Последний глоток, — он протянул ей бутылку, и в жесте сквозило предложение. Отбросив нерешительность, она закрыла глаза и приоткрыла губы. Он резко вздохнул и влил остатки огненного виски ей в рот, и оно жгучей струёй покатилось по горлу.              Она почувствовала прикосновение – но не стекла, а чего-то более мягкого, – он смахнул каплю, скатившуюся ей на подбородок. Она распахнула глаза и увидела, как он убирает от её лица большой палец, чтобы поднести его к собственному языку.              — Последний глоток всегда достаётся ведьме, — его глаза были черны, как смоль. Своей бездонной, непроглядной чернотой они затмевали ночное небо. — Но последняя капля – волшебнику.              — Это как-то сексистски, не находишь? — выдохнула она, едва осознавая собственные слова. В её тоне звучала кокетливая нотка, порождённая виски, – та, что она раньше в себе не слышала. — А если ведьма хочет забрать и каплю?              — Тогда забери её обратно, — прошептал он.              Больше ей ничего не было нужно, чтобы сократить дистанцию, а ему – чтобы отбросить все сомнения. Её губы разомкнулись в поцелуе, уступчивые и мягкие. Когда он распробовал её вкус, в его горле родился низкий стон. Глубже, чем всхлип, но столь же отчаянный.              Она улыбнулась в ответ на этот звук, не в силах скрыть, как сильно он ей нравится.              — Перестань так делать, — пробормотал Драко, не отрываясь от её губ. — Это сводит меня с ума. Заставляет хотеть… — он поцеловал её снова – жёстко и жадно, словно в подтверждение своих слов.              — Что? — прерывисто дыша, спросила она, пока он лишал её воздуха. — Улыбаться?              И снова та самая дерзкая игривость подняла голову. Она заставила её провести пальцами вниз по его животу, скользнуть по пряжке ремня и отдернуть руку с ощущением жжения, будто от прикосновения к оголённому проводу.              — Оказывается, — Малфой оторвал губы от кожи её шеи, периодически прерываясь, чтобы укусить её в самые нужные места. — Мне до смерти нравятся твои нелепые гримасы, когда ты в ярости. Взбешена. Вне себя, — он выделял каждое слово укусом. — Но… — он откинулся назад, проводя пальцем по линии её губ, которые непроизвольно сложились в улыбку. — Но ещё больше мне нравится, когда ты улыбаешься вот так. Мне.              Он впился зубами в её ключицу, и она ахнула.              А потом началась безумная суматоха из пальцев, языка и неумолимого жара. Каким-то образом она оказалась у него на коленях, почти оседлав его. Она пыталась прижаться ближе, а потом – ещё ближе. Он целовал её до тех пор, пока её губы не стали влажными и алыми, он грубо ругался ей в ключицу, пока она тянула его за волосы, – резкие слова, которые она никогда не считала совместимыми со словами «нужно» и «так хорошо»; их сочетание было и оглушающим, и опьяняющим.              Она впилась в его воротник, расстёгивая и дёргая пуговицы, отчаянно нуждаясь в большей поверхности его кожи. Его пальцы скользнули под край её свитера, и, когда она одобрительно прохныкала, его руки обхватили её талию, впившись в мягкость её живота. Не в силах терпеть, она сама резко стащила свитер через голову.              Он смотрел на неё, словно она была солнцем. И она не съеживалась под его взглядом — она расцветала.              Медленно она сдвинула бретельки майки. Нетерпеливый, он отстранил её руки и стащил ненавистную ткань, обнажая её.              — Пожалуйста, — прохрипел он, в экстазе. — Пожалуйста, позволь мне…              И тут её осенило: он мог взять у неё всё, что хотел, и она бы добровольно отдала, но вот он – умолял её.              Прохладный воздух ласкал обнажённую кожу, заставляя соски затвердеть. Он смотрел на неё с мучением во взгляде.              — Чёртова Цирцея, ты просто посмотри на себя. Пожалуйста, можно я…              — Прикоснись ко мне.              Очарованный, он коснулся её груди ловкими пальцами, скользя едва заметными прикосновениями. Она выгнулась навстречу его ладоням, пока он не обрисовал круг вокруг тёмно-розового соска, внезапно сжал его и вырвал у неё стон. Ощущение дёрнуло за невидимую струну глубоко внутри, закручивая пружину желания всё туже.              Вся она была одним сплошным отчаянным стоном удовольствия. Он перекатывал её упругие соски между пальцев, прижимая ладони к груди, в то время как его поцелуй был яростным – сплошные зубы и язык.              Его руки были столь же жаждущими, как и его рот: они скользили по её животу, притягивали бёдра ближе в медленном, мучительном движении, сжимали её бёдра, задирали юбку, чтобы провести пальцем по шву колготок.              Напряжение в ней лишь нарастало, когда он склонился и принялся сосать её сосок, погрузив его в восхитительный жар своего рта, лаская языком. Он чередовал сосание с легкими, дразнящими укусами, сводя её с ума. Это было лучше, чем она могла представить, – горячо, влажно и беспорядочно, отчего у неё в животе всё сжималось, а по лицу разливался жар.              Когда она настойчиво дёрнула его за волосы, он покорился, переключив внимание на другую грудь. Он позволил ей двигать им, как ей было угодно, и поощрял её, когда она вжималась в его колени, ища трения. Он впился пальцами в её бёдра, встретив её движением, чтобы она почувствовала его твёрдую напряжённость сквозь брюки.              — Вот так, Грейнджер, да… — его слова жгли её кожу. — Не останавливайся. Бери всё, что хочешь.              Их магия звенела в воздухе, убеждая их, что так и должно быть, что это правильно, что они должны были оказаться здесь с самого начала…              И вдруг мир застыл.              — Я, блять, так и знала! Я говорила Тео! О, Драко, как ты мог?!              Гермиона отпрянула, надеясь, что это виски или боггарт. Что угодно, только не этот голос – высокий, злой и безошибочно принадлежащий Пэнси Паркинсон. Полностью одетой, несмотря на то, что бродила по территории далеко после комендантского часа. Она указывала на них с обвинением, её лицо исказилось от ужаса. И стояла она, сама того не ведая, на свежезасыпанной могиле.