Смерть перед рождением

      Победа пахла пеплом. Гарри стоял, не чувствуя ног, наблюдая, как последние частицы Тёмного Лорда развеиваются ветром. Крики торжества доносились будто сквозь толщу воды — глухо и бессмысленно. Его пальцы судорожно сжали Бузинную палочку, всё еще теплую от произведенного убийственного проклятья «Авада Кедавра», и это стало последним, что он помнил, прежде чем тьма поглотила его.       Первым пришло не ощущение тела, а осознание Пустоты. Глухой, звенящей пустоты на месте привычного магического тепла, что всегда жило в груди. Гарри заставил себя открыть глаза. Стерильно-белый потолок палаты Мунго врезался в сознание. Он лежал, парализованный слабостью, с головой, готовой расколоться на части, и пересохшим, будто натёртым наждачной бумагой, горлом. — Мистер Поттер, вы очнулись! — Голос в тишине палаты прозвучал оглушительно громко. — Как себя чувствуете? Вы были без сознания десять часов. — Голова... — просипел Гарри и закашлялся. — Ох! — воскликнул незнакомец. — Конечно, у вас обезвоживание после укрепляющего зелья! Приношу свои извинения.       Парень — целитель-стажер, как он позже представился, поспешно наколдовал стакан воды и поднес его к губам Гарри. Несколько мелких глотков вернули его к реальности, горькой и безрадостной. — Я в Мунго? — Да, мистер Поттер! — молодой целитель смотрел на него с нескрываемым восторгом, — меня зовут Генри! Это большая честь.... — Стажер Генри! Тебе не пора в отделение? — Голос из дверного проема прозвучал как обвинение. Генри, смущенно пробормотав прощание, ретировался. В палату вошел суровый мужчина и, не сводя с Гарри тяжелого взгляда, закрыл дверь. — Доброе утро, мистер Поттер. Меня зовут Гиппократ Сметвик. Главный врач в этой чертовой больнице.       Гарри попытался приподняться, но тело не слушалось. — Не двигайся. Лежи и слушай, — Сметвик подошел ближе. — У нас мало времени. Пока эти ублюдки не вломились сюда.       И он выложил всё. Доставку под конвоем. Личный приказ Кингсли. И главное — строжайшее расписание не приводить его в сознание как минимум пять часов. — Не знаю, для чего им понадобилась эта задержка, но тебя объявили «нестабильным», — Сметвик бросил взгляд на дверь и резким движением отдернул рукав халата Гарри, обнажив матово-серебристые браслеты на его запястьях. — Видишь? Магические наручники. Подавители. Они не только блокируют твою силу, но и отслеживают каждое дыхание. Выйдешь за порог — и авроры накроют тебя в секунду. Тут уже все знают, что произошло в Хогвартсе. Спасибо тебе, парень - от меня и моих ребят. Весь магический мир тебе обязан теперь, а эти суки... — В чем меня обвиняют? — голос Гарри был тихим и опасным. — Генри подслушал. Готовят слушание. Не благодарность, а целый ворох статей. «Применение Непростительных заклятий», «Создание угрозы магической безопасности»... Доказательства, ясное дело, уже «найдены». Должен был стать героем, а получишь, похоже, пожизненный номер в Азкабане. — Они собираются меня посадить за то, что я убил чертового Темного Лорда Авадой? — Гарри не мог поверить в услышанное. Его растили для того, чтобы он убил Темнейшего волшебника за последние хрен знает сколько лет. — Они, блять, ожидали, что я Экспеллиармусом его уничтожу что-ли? — Гарри, я связан по рукам и ногам, — Сметвик с силой сжал его плечо. — Я не могу снять эти оковы. Мне приказано доложить, как только ты будешь в сознании. Но я могу дать тебе время. Скажи, когда будешь готов. Час. Два. Неделя. Сколько захочешь. — Не надо, мистер Сметвик, — Гарри отсек предложение на полуслове. Война выжгла в нем инстинкт бегства, приучив встречать угрозу с расправленными плечами, — вызывайте их. — Для тебя — просто Гиппократ, парень, — мгновение целитель смотрел на него с нескрываемой жалостью, а затем резко взмахнул палочкой, — надеюсь еще свидимся.       Уже через несколько минут палату заполнили трое авроров. Проигнорировав присутствие Сметвика, они грубо подхватили Гарри под руки и поволокли прочь. Ритмичный стук их каблуков по кафелю отдавался в висках оглушительным эхом. Последующие события отпечатались в памяти Гарри как кадры дешёвого боевика.       СЦЕНА ПЕРВАЯ. Атриум Министерства Магии.       Двое стражей в мантиях волокли его по мраморному полу, третий орал на назойливых репортёров, отталкивая нацеленные на них объективы. Вспышки фотокамер на мгновение ослепляли, оставляя в глазах пляшущие пятна.       СЦЕНА ВТОРАЯ. Комната для допросов.       Гарри, все еще в больничной робе, сидит на холодном металлическом стуле. Мракоборец с каменным лицом зачитывает обвинения монотонным, заученным голосом: неоднократное использование непростительных заклинаний, манипуляции памятью, использование запрещённых ритуалов.       СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Время узнать правду.       Ему с силой запрокидывают голову, и в горло выливают максимально возможную дозу сыворотки правды. Перед этим ему под нос суют официальное разрешение с печатью и подписью временно исполняющего обязанности министра магии — Кингсли Шеклболта. — Мистер Поттер, зачем вы применили «Авада Кедавра» в битве за Хогвартс? — Чтобы убить Волдеморта. Кажется, это очевидно. — Вы использовали непростительные заклинания до этой битвы? — Да. — При каких обстоятельствах? — В разных. — Сколько жизней вы прервали? — Точного числа не знаю. Несколько. — Можете назвать кого-то? — Нет. Это были Пожиратели Смерти. — Применяли «Круциатус»? — Нет. — «Империус»? — Да. — Вы практиковали кровавые ритуалы? — Да. — Какие именно? — Все последние месяцы — малые кровные ритуалы защиты для себя и друзей. — Вы знали об их запрете? — Да.       Допрос шёл несколько часов. Одни и те же вопросы по кругу. Горло разрывалось от сухости, веки слипались. Гарри был голоден и измождён.       СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ. Камера предварительного задержания.       Его грубо втолкнули в темную комнату, где воздух был густым от запаха влажного камня и чужого страха. Тяжёлая дверь с лязгом захлопнулась, оставив его в компании призраков собственных мыслей. До суда оставалась одна ночь.       На удивление, поспал Гарри вполне сносно. Сон был тяжелым и безсоновным, как свинец, но он притупил остроту мыслей, позволив телу восстановить силы. Утром ему принесли еду — серую, безвкусную кашу, больше похожую на штукатурку, и стакан сладкого, липкого чая. Сразу после этого завтрака-насмешки его повели в зал суда.       Помещение было переполнено. Казалось, всё магическое сообщество Британии, от членов Визенгамота в роскошных мантиях до уличных репортёров с вечными перьями наготове, жаждало зрелища. Они пришли поглазеть на то, как разбивают их идола. Во главе этого цирка, с лицом, высеченным из тёмного дерева, восседал Кингсли Шеклболт.       Гарри сидел в центре зала на твёрдом, как скала, кресле, прикованный цепями, которые холодом проникали ему в кости. Он почти не слушал монотонное бормотание секретаря, перечислявшего обвинения. Вместо этого его взгляд скользил по лицам тех, кто будет вершить его судьбу. Одни смотрели с плотоядным любопытством, другие — бывшие соратники — отводили глаза. Но были и те, кто, встретившись с ним взглядом, улыбался и едва заметно кивал. Слизеринцы. Родители его одноклассников.       Он нашёл взгляд Джинни. Она смотрела на него, слёзы текли по её щекам, не скрываясь. Джорджа и Рона нигде не было. Как и Гермионы. Молли и Артур не смотрели в его сторону, всем их вниманием владел Перси, что-то яростно и возбуждённо им доказывающий.       Внезапно его внимание приковало к себе новое имя, прозвучавшее с трибуны. — Вызывается первый свидетель — Гермиона Грейнджер.       Она вошла не как испуганная девушка, а как учёный, выходящий к доске для защиты диссертации. Её походка была твёрдой, осанка — безупречной. В её руках был не просто свиток, а объёмное, аккуратно подшитое досье. Но главным был её взгляд — ясный, холодный и абсолютно пустой, когда он скользнул по Гарри. — Мисс Грейнджер, насколько нам известно, вы - близкая подруга подсудимого. Заклинаю вас говорить только правду в зале суда. — Разумеется, судья Шеклболт, — её голос был отточенным клинком, ясным и без единой зазубрины сомнения. — Я всегда на стороне закона и фактов. — Свидетельница, подтвердите ли вы, что в течение последнего года подсудимый неоднократно применял запрещённые заклинания и проводил тёмные ритуалы? — Подтверждаю. А также имею основания полагать, — она сделала театральную паузу, позволив словам повиснуть в насторожённой тишине, — что Гарри Поттер неоднократно применял ко мне заклинание «Обливиэйт».       Шёпот, словно рой разгневанных ос, пронёсся по залу. Гарри почувствовал, как похолодели его пальцы, сжимающие подлокотники кресла. — Вы можете это доказать? — голос Кингсли приобрёл металлический оттенок. — Безусловно, — Гермиона с лёгкостью подняла увесистую папку, — с самого начала нашей миссии я веду дневник, зашифрованный и защищённый личной магией. Представьте моё удивление, когда при его изучении я обнаружила пробелы в собственной памяти Все утраченные воспоминания так или иначе связаны с применением Гарри Поттером запретной магии по отношению к другим волшебникам. Более того, — её взгляд снова, на секунду, упал на Гарри, и в нём вспыхнул холодный огонь презрения, — он проводил некий ритуал с использованием нашей крови каждый раз при смене лагеря. Будто моих защитных чар, которые я выкладывала до седьмого пота, было недостаточно. Будто он не доверял мне.       Кингсли задал ещё несколько уточняющих вопросов, и папка с «дневником» перешла к секретарю. Гарри сидел, ошеломлённый. Он не знал. Не догадывался. Да, он стирал ей память — несколько раз, в самые отчаянные моменты, когда её моральные принципы грозили погубить их всех.       После Гермионы были другие свидетели. Рон Уизли, бледный и не смотрящий в его сторону, подтвердил её слова о ритуалах и, глотая слова, дал показания о применении Гарри «Сектусемпры» и «Авады Кедавры». Чиновники низшего звена, с воодушевлением описывавшие «подозрительную активность». Даже несколько однокурсников с невозмутимыми лицами подтверждавшие самые нелепые обвинения. Каждое слово, каждый новый свидетель — всё это было шестерёнками в безупречно отлаженном механизме уничтожения. Они не просто давали показания - они возводили стену вокруг него, кирпич за кирпичом, пока от образа «Мальчика-Который-Выжил» не осталась лишь тень, пригодная лишь для Азкабана. Последний свидетель удалился, и в зале воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента и сдержанным дыханием собравшихся. Казалось, сам воздух застыл в ожидании финального акта этой трагедии. — Мистер Поттер, — голос Кингсли прозвучал формально и холодно, будто высеченный из льда, — вам есть что сказать в свое оправдание?       Наступила пауза, в которой слышалось биение сотен сердец. И тогда Гарри поднял голову. Цепи на его запястьях звякнули, когда он поднялся. — Да.       Одно-единственное слово, прозвучавшее тихо, но с такой силой, что эхо покатилось под древними сводами. Его голос, чистый и металлический, заполнил собой всё пространство. — Я убивал. Использовал непростительные заклинания. Проводил кровавые ритуалы. Всё это - правда.       Он сделал шаг вперед, насколько позволяли оковы, и его взгляд, зеленый и пронзительный, как молния, медленно скользнул по рядам молчаливых лиц. — Но всё это было сделано для того, чтобы вы — все вы! — могли сейчас сидеть на этих удобных скамьях в своем комфортном, безопасном мире. Чтобы ваши дети не просыпались в слезах от имени Волдеморта. Чтобы вы могли спокойно пить чай по утрам, не боясь, что за дверью стоит Пожиратель Смерти.       Он остановился, и тишина стала абсолютной, гробовой. — Я избавил этот мир от Тёмного Лорда, когда никто из вас не осмелился встать рядом со мной в тот миг, когда он метнул в меня «Авада Кедавра». Это вы возложили на меня бремя «Избранного» с колыбели. Не я выбрал эту судьбу — вы её для меня уготовили.       Гарри выпрямился во весь рост. В его позе не было ни просьбы, ни мольбы — лишь холодное, безжалостное презрение. — И сейчас... сейчас я понимаю вас. Вы просто убираете неудобного солдата, исполнившего свою роль. Солдата, который слишком много видел и слишком много помнит. Я могу это понять. Разумом. Но моей душе... моей душе противно от осознания, что я отдал всё, чтобы спасти таких, как вы.       Он не кричал. Он не рыдал. Он просто констатировал факт, и от этого каждый его звук обжигал сильнее огня. Последние слова повисли в воздухе, наполненные такой горькой горечью и разочарованием, что даже самые стойкие члены Визенгамота не смогли удержаться от смущённого вздоха. Гарри медленно опустился в кресло, и снова стал просто измождённым юношей в цепях. Он чувствовал себя стариком, готовым умереть в любой момент.       Наступила тягостная пауза. Казалось, сама совесть на мгновение вошла в зал суда, заставив замолчать даже самых ярых обвинителей. — Ну что же, — Кингсли очистил горло, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал неуверенно, с заметной хрипотцой. — Мистер Поттер... вы признаны виновным по всем статьям обвинения. Суд приговаривает вас к пожизненному заключению в Азкабане. Прошу членов Визенгамота проголосовать.       Одна за другой вспыхивали холодные огоньки над местами судей — зелёные в знак согласия, красные против. Десяток красных против сорока зеленых. Приговор вынесен.       Когда последний зелёный огонёк погас, в зале воцарилась абсолютная тишина. Не было торжества, не было ликования — лишь тяжёлое, стыдливое молчание. Гарри не смотрел на них. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены этого лицемерного зала.       Цепи на его запястьях внезапно сжались с магической силой, став ещё тяжелее Двое авроров в мрачных мантиях шагнули вперёд. Их руки грубо легли на его плечи, поднимая с кресла.       Он не сопротивлялся. Не упирался. Он позволил им вести себя, шаг за шагом, к зияющему чёрному проходу. Но его спина оставалась прямой, а взгляд, устремлённый поверх голов собравшихся, был ясен и спокоен.       Он уходил не сломленным преступником. Он уходил Победителем.       Последнее, что он увидел, прежде чем дверь захлопнулась, — это бледное, отражённое в полированном мраморе лицо Кингсли. В нём не было торжества. Лишь тяжёлое, невыносимое облегчение.       Как известно — историю пишут победители.       В тот день они получили свое перо.