Вещи, о которых нам рано знать/Things We're All Too Young to Know

      Январь 1998 года.       Гермиона не помнила, как оказалась в гостиной у Андромеды и Теда Тонксов. Позже Дин рассказал: она явилась в назначенное убежище — пустое, если не считать нескольких членов Ордена, готовых к бою на случай, если она или Дин вернутся с «прицепом». Он говорил, что всё ещё был там вместе с Луной и Олливандером и спорил с Гарри и Роном, стоит ли немедленно пытаться вернуться в поместье Малфоев и вытащить Гермиону. Через несколько минут вспыхнул свет, Гермиона материализовалась — кровь хлынула на пол, — и она рухнула без сознания к их ногам.       Лишь после горячей перепалки Патронусами Гарри принял решение: аппарировать её к Андромеде, лучшему целителю Ордена, несмотря на риск. Олливандер тоже был крайне слаб и тяжело перенёс перемещение, но добрались они без… дальнейших… повреждений.       Очнулась она лишь спустя часы — в тёмной спальне, со шторами, плотно стянутыми, и наглухо закрытой дверью. Запястье ещё ныло, но было ясно: кто-то уже срастил трещину или перелом. На левом предплечье белел безупречно наложенный бинт; Гермиона нахмурилась, не понимая, что он скрывает.       Дверь распахнулась раньше, чем она успела разобраться: по комнате разлился свет — вспыхнули несколько ламп у кровати. Вошли Дафна и Андромеда; на лицах — явное облегчение. Быстро обменявшись взглядом — понятным только им двоим, — они засуетились у её изголовья.       — Как ты себя чувствуешь? — сразу спросила Андромеда.       — Луна… — хрипло выдавила Гермиона, пытаясь сглотнуть.       — С ней всё в порядке, — мягко сказала Дафна и взмахнула палочкой над её запястьем. Гермиона инстинктивно дёрнулась при виде направленной палочки — глаза Дафны наполнились жалостью. Она тут же опустила руку и вместо чар осторожно положила ладонь Гермионе на плечо. — Ты её спасла.       Гермиона откинулась на подушку и закрыла глаза. С другой стороны Андромеда что-то наносила на предплечье, пропитывая повязку раствором, который пощипывал.       — Пожалуйста, — прошептала Гермиона. — Расскажите, что произошло.       Дафна заговорила быстро:       — Дин сказал, что как только ты появилась, его довольно скоро спустили в подвал. Там он нашёл Луну — она была в порядке, — но не одну. Мистер Олливандер… изготовитель палочек… он тоже был там, очень слаб. Один из портключей Дина сработал прямо в подвале, и он хотел отправить их двоих, а сам остаться и попытаться добраться до тебя, но… — Дафна запнулась; во взгляде мелькнули вина и извинение. — …буквально в последний момент вниз спустился один из Пожирателей и почти успел их схватить. Дину удалось его отбить, но портключ унёс и самого Дина — вместе с Луной и мистером Олливандером — сюда.       Гермиона попыталась кивнуть, но усталость навалилась тяжёлым грузом.       — Это было разумно, — прохрипела она. И действительно так думала. Какая-то часть её — несмотря на туман в голове — была благодарна, что там оказался именно Дин, а не Гарри или Рон: те могли бы сорваться в безрассудство.       Над головой вспыхнул знакомый рисунок рун — диагностическое заклинание, которому Андромеда учила её много месяцев назад. Знаки не горели тревожным цветом — мерцали чёрным.       Андромеда уловила её взгляд и погасила чары.       — Гермиона, — твёрдо сказала она. — С тобой всё будет в порядке. Мне нужно, чтобы ты рассказала, что произошло, — хочу убедиться, что правильно всё поняла.       Гермиона сглотнула. Воспоминания распадались на обрывки, словно это был фильм, увиденный когда-то давным-давно кусками.       — Я была наверху, а Дин, должно быть, с Луной — в подвале. Беллатриса пытала меня «Круциатусом». — Она моргнула; мышцы свело от одного напоминания. — Не знаю, как долго, сколько раз. Кажется, отключалась. Но когда всё прекратилось…       Вспомнив, она резко повернулась к Дафне.       — Малфой… он там был, я не знаю, почему, но, Дафна…       Глаза Дафны округлились.       — Что ты имеешь в виду?       Память всё ещё плыла. Гермиона пыталась ухватить картинку: Малфой говорит с тёткой, наклоняется к ней; за его спиной — мать. Осязаемые страх и тревога исходят от него волнами.       — Не знаю, — выдохнула она. — Он был там и… и солгал, когда Беллатриса спросила, узнаёт ли он меня. — От масштаба этого у неё разболелась голова. — Потом говорил со мной — как будто собирался что-то сказать… — Она беспомощно осеклась. — Его отец и Беллатриса стояли ко мне спиной, он подошёл… а потом…       Её передёрнуло от воспоминания о рывке портключа.       — Не знаю, — тихо закончила она. — Портключ сработал, он это увидел — и… он просто отпустил меня, наверное.       Губы Андромеды сжались в жёсткую линию. Она ставила на тумбочку тревожно много пузырьков с зельями и молчала. Дафна тоже не произнесла ни слова, на лбу пролегли задумчивые складки.       — Мне нужно вернуться, — нарушила тишину Гермиона.       Обе женщины одновременно обернулись — зеркальное изумление.       — Гермиона, — твёрдо сказала Андромеда, — прости, но ты даже не видела, какой вред нанесён твоей руке. К тому же тело всё ещё страдает от мышечных треморов после «Круциатуса». Я не могу отпустить тебя из-под присмотра.       Она уже раскрыла рот, чтобы возразить, но запнулась.       — Что значит — повреждения моей руки?       Глаза Дафны снова наполнились сочувствием; она мягко взяла Гермиону за правую ладонь. Андромеда помедлила, затем медленно взмахнула палочкой — повязка на левом предплечье начала распускаться.       — Дорогая, ты была очень смела. Мне ужасно жаль, но, боюсь, я пока не знаю, как исправить повреждения от клинка, которым тебя ранили.       Гермиона приподнялась, следя, как ткань разматывается.       — Повреждения? — переспросила она.       — Это был проклятый клинок, — спокойно продолжила Андромеда. Палочка застыла; она встретилась с Гермионой взглядом. — Ты уверена, что готова это увидеть? Решать тебе.       Если было в Андромеде что-то, за что Гермиона любила её особенно, так это честность. Возможно, сказалось детство в семье Блэков — и последующее изгнание, — но при всей своей сердечности Андромеда не терпела ни капли чепухи.       — Покажи, — решительно сказала Гермиона.       Андромеда вновь взмахнула палочкой, и остаток повязки слетел, обнажив ярко-красные линии, изуродовавшие и без того бледное предплечье. У Гермионы закружилась голова: на коже проступали, как вырезанные ножом, буквы.       Грязнокровка.       Глаза наполнились жгучими слезами; злость ударила по груди, и слёзы сорвались ещё тяжелее. На лице Андромеды отразилась та же ярость; она уже готовила новую повязку, чтобы закрыть клеймо.       — Оно проклято? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда от руки. — Значит, не заживёт?       Андромеда глубоко вздохнула.       — Скорее всего, нет.       Правая ладонь Гермионы всё ещё лежала в пальцах Дафны. В мутноватом зеркале над комодом — её лицо рядом с Дафной; резкий контраст почему-то придал крошечную твёрдость.       — Это всего лишь слово, — сказала Гермиона. Собственный голос прозвучал неуверенно, но она заставила себя приподняться — на этот раз получилось. — У меня и так есть шрамы.       Дафна издала сдавленный звук, и Гермиона крепче сжала её руку.       — Мне нужно вернуться, — повторила она.

✧──────────✧

      Гермионе, в каком-то смысле, повезло, что Тонкс была слишком беременна, чтобы переместиться Портключом к родителям, а Люпин не отходил от неё ни на шаг; она почти не сомневалась: сумей хоть один из них поговорить с ней с глазу на глаз, всё сложилось бы иначе.       Хотя ей казалось, что прошли годы с тех пор, как она ушла из Хогвартса, на деле было лишь два часа ночи, когда ей удалось уговорить Андромеду и Дафну позволить подняться с постели и пройтись по комнате. Одного вида Блейза и Луны хватило, чтобы рваная череда ужасных образов последних восьми часов на миг стихла.       Луна сидела поперёк колен Блейза на потертом диване у окон: одной ладонью мягко касалась его лица, другой удерживала его правую руку. Выражение у Блейза было почти благоговейным — до такой степени, что Гермиона отвела взгляд. Её поразила сосредоточенная интенсивность, с которой они всматривались друг в друга; от этого и щёки запылали, и на сердце потеплело.       Что ещё она упустила? Она была так поглощена страхом разоблачения, одержимостью идеей найти крестраж, самой борьбой за выживание, — а люди… продолжали жить. Продолжали влюбляться. Это казалось и невероятным, и необъяснимым.       Заметив, как в комнату, всё ещё опираясь на Дафну, вошла Гермиона, Луна аккуратно высвободилась из объятий и шагнула к ним; на лице расцвела улыбка.       — Я знала, что он расскажет тебе, — довольно сказала она. — Спасибо, Гермиона, что спасла меня и мистера Олливандера. Я за него серьёзно волновалась.       Гермиона с трудом улавливала смысл, внезапно подумав, не сильнее ли, чем она думала, «Круциатус» попортил ей мозги.       — Прости, кто — что должен был мне рассказать?       Луна очень серьёзно посмотрела на неё и понизила голос:       — Разумеется, Драко.       — Луна, — выдохнула Гермиона, глядя во все глаза. — Ты не можешь… что ты ему сказала?       — О, не переживай, — легко покачала головой Луна. — Я сказала ему — пусть расскажет тебе. — Она кивнула Дафне; та выглядела не менее озадаченной. — И сработало же, правда?       Гермиона и Дафна были слишком ошарашены, чтобы ответить.       В глазах Луны проступило сочувствие.       — Но я не хотела, чтобы тебе пришлось через всё это пройти, лишь бы спасти меня, — тихо сказала она. — Мне очень жаль, и я безмерно благодарна.       — Тебе не за что меня благодарить, Луна, — поспешно отозвалась Гермиона. — Но… — Усталость настигла её внезапно, и сил на расплывчатые намёки не осталось. — Луна, Блейз рассказал тебе, чем я занимаюсь в Хогвартсе?       — О да, — серьёзно кивнула Луна. — Сегодня мы поговорили. Но, пожалуйста, не волнуйся, Гермиона. — Она повернулась к Дафне и снова засияла. — И вам тоже не о чем. У Гермионы очень отчётливая аура, так что это было довольно очевидно. Без обид, Гермиона. Но я отлично понимаю, что людям иногда нужно хранить секреты.       Она улыбнулась обеим и вернулась к Блейзу, мгновенно снова устроившись у него под боком.       Гермиона моргнула, глядя ей вслед, потом повернулась к Дафне в утомлённом замешательстве:       — Ну, по крайней мере, не думаю, что она рассказала Малфою всю историю.       Дафна наблюдала за Блейзом и Луной с живым, приценивающимся интересом.       — Нет, не думаю. Но должна сказать: ты отвратительно справляешься с задачей держать меня в курсе того, что происходит с нашими друзьями.       От этих слов в груди у Гермионы будто что-то дёрнулось — и поддержало, и встревожило сразу.       — Нашими друзьями, — тихо повторила она, глядя на Блейза и Луну.       — Да, — уверенно ответила Дафна, обняла её за талию и мягко направила обратно в спальню. — Знаю, Блейз сказал тебе, что мы разговаривали.       Гермиона кивнула, осторожно опускаясь на кровать и поморщившись от ноющей боли в тазу, рёбрах и спине.       — Сказал.       Дафна помогла ей устроить подушки и подтянула до груди выцветшее клетчатое одеяло. Бережно, легчайшим движением, уложила перевязанную руку поверх покрывала, затем снова встретилась с ней взглядом.       — Знаешь, за последние месяцы я тоже изменилась, — тихо сказала она. — И тоже благодарна тебе за это. Вообще всем вам, в Ордене, — поправилась. — Но, увидев Блейза своими глазами, думаю, происходит ещё кое-что.       Взмахнув палочкой, она наполнила водой стакан на тумбочке и, кажется, тщательно подбирала слова.       — Я всё ещё скучаю по Пэнси, Тео и Астории. Но когда слышу, как ты о них говоришь… — Дафна запнулась и перевела взгляд на Гермиону. — И когда слышу, как ты говоришь о Драко.       Гермиона неловко пошевелилась, морщась — мышцы отзывались упорной болью.       — Я не говорю о Драко иначе, чем о других, — возразила она и тут же пожалела, что вообще раскрыла рот.       Дафна хмыкнула и будто спрятала лицо, чтобы утаить маленькую улыбку.       — Конечно. Я к тому, что Блейз сейчас со мной, и это по-настоящему чудесно — видеть его с Луной и слушать, как он рассказывает о том, как всё было, пока ты была в Хогвартсе, несмотря… ну, несмотря на всё. А Драко… — Дафна скривилась и запнулась. — Он самый трудный из всех, кого я люблю.       Гермиона промолчала, но, видимо, выражение лица выдало её отсутствие возражений — Дафна только рассмеялась.       — Суть в том, что у меня уже очень давно не было надежды, Гермиона Грейнджер. По крайней мере — ни на что, кроме как вытащить мою сестру и, если повезёт, саму себя живой из ближайших нескольких лет. Но ты это изменила. И, думаю, изменила это для многих.

✧──────────✧

      Переговоры о возвращении Гермионы в замок продолжились утром. Камилла и Монтгомери Гринграсс демонстративно не явились к завтраку, хотя всё ещё жили в коттедже у Тонксов, — зато Дафна с жаром настаивала, что Гермионе вовсе не обязательно возвращаться. Можно немедленно отправить Асторию Портключом, а семье Гринграсс придётся смириться с последствиями нарушения министерского указа о том, что все совершеннолетние ученики обязаны посещать Хогвартс. Гермионе нужно восстановиться, твердило она, а уж потом что-нибудь придумают.       Гермиона устала, у неё всё болело, и вдобавок приходилось терпеть нескончаемое нависание Гарри и Рона: накануне их силой удержали от того, чтобы лезть к ней ещё ближе, но с первыми лучами рассвета они уже были на кухне и, мучаясь чувством вины, попеременно ломали руки и впадали в сердитое молчание — суетились и всячески старались быть полезными. Она любила их за это так же сильно, как всегда, но была выжата до предела.       — Есть и другие причины, по которым мне нужно быть в Хогвартсе, — наконец заявила Гермиона тоном, который, как она надеялась, не оставлял места возражениям. Все, кроме Гарри и Рона, выглядели огорчёнными и сбитыми с толку, но она не отступила. — Я возвращаюсь — и со мной всё будет в порядке, — повторила она, машинально почесав повязку на руке.       — Тогда я вернусь, — парировала Дафна, и в голосе прорезалась нотка отчаяния. — Всего на неделю-другую. Пока ты отдохнёшь.       Гермиона упрямо снова покачала головой. Вдобавок мелькнула мысль: неделя фактического постельного режима без дела, с мыслями только о произошедшем за последние часы и с навязчивой опекой обитателей разных убежищ Ордена… от такого и впрямь свихнуться недолго, даже если пытки Беллатрисы не добили.       — Как бы я ни ценила твоё предложение, тебя поймают, — холодно сказала она. — Я не утверждаю, что моя игра безупречна, но сейчас, когда все привыкли к той версии тебя, которая, по их мнению, уже месяц как рядом, вбрасывать такой сбой — чудовищная идея. Мы с тобой месяц готовили меня изображать все эти знания, которыми я будто должна обладать, помнишь? Как ты сегодня ночью вернёшься и сделаешь вид, что помнишь, что Пэнси сказала тебе вчера на Трансфигурации, где Малфой держит запасные перья и пергамент в нашей спальне и что происходит у Кэрроу?       Дафна приоткрыла рот, будто собираясь возразить, но снова сомкнула губы, мрачно насупившись.       — Ненавижу всё это, — наконец произнесла она. С другой стороны стола, где хмуро сидели Рон и Гарри, раздался громкий звук — явный знак согласия, — и Гермиона даже не поняла, от кого именно.       — Это моё решение. Именно так вы все говорили, когда я соглашалась на всё это, и сейчас это по-прежнему моё решение, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона. Никто больше не встретился с ней взглядом; вместо этого послышался скрежет столовых приборов и тяжёлые вздохи.       Андромеда у бокового столика на кухне смешивала новые зелья. С того места, где сидела Гермиона, выражение на лице старшей ведьмы разобрать было невозможно.       — Перемещение Портключом будет болезненным, — наконец сказала та сухо. — И к тому же тебе придётся принимать Оборотное зелье, одновременно пытаясь залечить проклятую рану. Тело изменится, шрам не будет виден, но боль никуда не денется. Боль рождается в мозге, а Оборотное зелье не влияет ни на твои мысли, ни на то, кто ты есть на самом деле; оно меняет только внешность. Будет больно — и даже сильнее из-за травмы.       — Я понимаю.       Напряжение в комнате будто сгущалось. Гермиона нарочно вернулась к занятию — крошила яблочный маффин на фарфоровой тарелке перед собой. Слева от неё Гарри сжимал вилку так крепко, что, казалось, она вот-вот треснет; Рон по другую руку выглядел ненамного лучше, прожигая взглядом свои яйца.       — Со мной всё будет в порядке, — повторила она, и в ответ все лишь ещё старательнее отвели глаза и нахмурились над своими тарелками. — В порядке.

✧──────────✧

      Гермиона приземлилась в кабинете Минервы с мягким шлепком — и сразу осела на пол.       — Что за… Гермиона! — профессор бросилась к ней. Молодая ведьма попыталась улыбнуться ободряюще, но вышла, кажется, лишь болезненная гримаса.       — Просто закружилась голова. — Перед столом Минервы стояли два кресла с бархатными сиденьями; с её помощью Гермиона опустилась в одно из них и закрыла глаза. — Андромеда предупреждала.       — Ты, блять, рехнулась. — Узнаваемый голос заставил Гермиону распахнуть глаза; она в ужасе машинально глянула на Минерву, а потом обернулась, чтобы убедиться в своём предположении.       В нескольких шагах от двери стояла Джинни Уизли, скрестив руки на груди. Глаза её сузились — выражение ярости было Гермионе знакомо, но редко когда направлялось прямо на неё.       — Прошу прощения, что не посоветовалась с вами заранее, — твёрдо заговорила Минерва, прежде чем Гермиона успела открыть рот. — Но решение — рассказать Джиневре, что с тобой произошло и правду о том, где ты была последние месяцы, — приняла я одна. Пусть она ещё и несовершеннолетняя, но тесно вовлечена в дела Ордена и знает о них больше, чем почти любой в этом замке. И, Гермиона… — я не могу с чистой совестью позволить тебе вернуться сюда после всего произошедшего, опираясь только на меня одну. — Её голос смягчился, а острый взгляд за стёклами очков потеплел. — Тебе не обязательно всё тянуть в одиночку.       Гермиона правда попыталась ощутить злость, вину или панику — из-за того, что опасность для Джинни возросла теперь, когда она стала ещё одним хранителем этой тайны. Но ни одно из этих чувств не смогло пересилить сокрушительное облегчение, которое накрыло её.       Вместо этого она пересекла кабинет и крепко обняла рыжеволосую; когда руки Джинни с силой сжали её в ответ, из груди Гермионы вырвался всхлип.       — Выглядишь странно, — произнесла Джинни приглушённо — из-за рыданий Гермионы и тёмных волос Дафны, которые так никто и не удосужился ни расчесать, ни пригладить чарами.       Гермиона дрогнула смехом и чуть отстранилась, вытирая глаза правой рукой:       — К этому надо немного привыкнуть.       Джинни прищурилась и склонила голову, будто прикидывая, насколько это вообще реально.       — В любом случае, орать на тебя за то, что не сказала мне раньше, я подожду до тех пор, пока ты снова будешь похожа на себя, — произнесла она. Кивнула через плечо Гермионы Минерве, и Гермиона уловила во взгляде вспышку яростной благодарности. Затем Джинни мягко повела её к двери, всё ещё крепко обнимая за талию, — и это ощущение было утешительнее всего, что Гермиона помнила за последнее время в замке.       — Пойдём приведем тебя в порядок.

✧──────────✧

      Иметь Джинни на своей стороне — бесценно, вынужденно признала Гермиона. Девчонке самое место было бы в Слизерине. Каким-то образом меньше чем за полчаса она умудрилась уговорить Невилла сбегать за Пэнси — «помочь Дафне вернуться в свою спальню из больничного крыла», где та, как будто бы, провела последние двадцать с лишним часов. Потом — короткий, неприметный разговор с мадам Помфри, прежде чем Джинни исчезла (чмокнув Гермиону в щёку и твёрдо пообещав найти её позже), — и в итоге к приходу Пэнси Гермиона уже действительно сидела на больничной койке, а на тумбочке рядом правдоподобно пустели флаконы с болеутоляющим. Гермионе пришло в голову, что Минерва, возможно, знает о происходящем в замке не всё — или, может, это она сама не в курсе: уж слишком похоже было на то, что Джинни далеко не в первый раз просит целительницу об одолжении — и получает его без лишних вопросов.       — Дафна, — с порога выговаривающе произнесла Пэнси, уперев руки в бока и нависнув над кроватью. — Почему, чёрт побери, ты не сказала мне, что происходит? Я могла бы остаться с тобой.       Гермиона слабо улыбнулась, искренне радуясь видеть слизеринку.       — Прости, Пэнси. — Она осторожно стянула одеяло и потянулась к балеткам, которые Дафна одолжила ей для возвращения. — Всё началось так внезапно, понимаешь, а потом ещё мигрень накрыла, и мадам Помфри позволила мне просто проспать тут. Пэнси понимающе вздохнула.       — Ладно. Просто выдались тяжёлые дни: Блейз исчез, потом выяснилось, что ты слегла в больничное крыло и ничего нам не сказала, а Драко — хрен пойми где.       При упоминании Малфоя она замялась, прежде чем последовать за Пэнси к двери, махнув не слишком уверенно на прощание, — мадам Помфри, похоже, это ничуть не заботило.       — А где Драко? — как можно непринуждённее спросила она, когда они медленно пошли по одной из зачарованных лестниц и выждали, пока та щёлкнет и состыкуется со следующим пролётом.       — Честно? Кто его знает. — Пэнси закатила глаза. — То в библиотеке, то у озера, то хмурится у себя в комнате — что угодно. На занятиях не появляется, на трапезах нет, в гостиной тоже. Это всё, что знаем мы с Тео. — Несколько пуффендуйцев-третекурсников торопливо обошли их; Пэнси дождалась, пока они пройдут, и понизила голос: — Думаю, всё как ты раньше говорила — насчёт его окклюменции. Он не хочет говорить с нами о пропаже Блейза… или Луны. Вот и избегает нас.       Гермиона тихо хмыкнула в знак согласия, но больше ничего не сказала. Было уже после обеда, и она смутно прикидывала, какие занятия успела пропустить — если вообще пропустила, — понимая, что сейчас ей даже не удаётся вспомнить своё — то есть Дафны — ну, в общем, расписание.       — Хочешь, я пойду с тобой? — спросила Пэнси, когда они подошли к портрету Мерлина. — С твоей мигренью вряд ли поможет разбираться с Драко одной, если он и правда там отсиживается.       Она замялась и почти согласилась.       — Не надо, — наконец сказала Гермиона. — Со мной одной он, скорее всего, будет попроще.       Пэнси рассмеялась — без злости — и кивнула.       — Увидимся на ужине?       Гермиона улыбнулась и заверила, что придёт, затем повернулась к портрету и назвала пароль («Шоколадные лягушки» — тот, что выбрал Малфой; при этом ей пришлось подавить странное, мимолётное искушение сказать ему, что тяга к сладкому и привычка полагаться на неё при выборе паролей — черта, которую он разделял с их покойным директором).       Огонь в камине пылал, в комнате было тепло; в воздухе ещё держался уютный запах чего-то вроде поджаренного хлеба с сыром, и, несмотря ни на что, у Гермионы внутри будто что-то отпустило, едва она вошла и прикрыла за собой дверь. Мысль о том, что её общее с Малфоем пространство после прошедшей ночи может казаться почти домом, казалась немыслимой — и всё же. Всё же.       Щёлкнула дверца — тихо, — и прежде чем она успела решить, идти ли сразу в свою комнату или задержаться в гостиной, появился Малфой. Выглядел он почти так же ужасно, как, должно быть, и она. Оборотное зелье скрывало её свежую рану — ту, что ещё не успела осознанно «наступить», возможно, потому что на неё пришлось смотреть всего несколько часов, прежде чем кожа снова изменилась, болезненно, но милосердно позволяя делать вид, что ничего нет, — но оно не могло спрятать опавшие плечи и бледное, истощённое лицо.       — Ты вернулась, — первым заговорил Малфой.       При звуке его голосa Гермиона невольно сделала шаг к нему. Она вспомнила, как в прошлый раз он исчез, а она, перепуганная и злая, накричала на него за то, что он не предупредил, будто пропадёт на ночь. С тех пор всё изменилось ещё сильнее — она это знала, — но как именно и насколько, Гермиона не понимала и ненавидела это чувство.       — Я только что из больничного крыла, — неуверенно сказала она. Малфой никак заметно не отреагировал — лишь коротко кивнул, будто это для него не новость. — Пэнси сказала, что не видела тебя… какое-то время.       Он смотрел на неё дольше, чем было комфортно, и Гермиона неловко поёжилась под этим взглядом. Был только поздний день, но ей отчаянно хотелось в постель — и к бутылочке «Сна без сновидений», которую Андромеда сунула в её бисерную сумку.       Она уже собиралась придумать предлог, когда Малфой вдруг рванул к ней. Прежде чем она успела понять, что происходит, её окутало тепло; пьянящий запах мяты и бергамота обволок, когда его руки сомкнулись у неё на талии и прижали к его груди.       Какой бы ни была её первая растерянность от прикосновения, она растаяла под внезапными объятиями: лоб сам опустился ему на плечо, глаза рефлекторно закрылись. Она услышала его рваный вдох и почти ощутила биение его сердца — ровно там, где их груди соприкасались.       — Прости, — донёсся до неё чей-то голос, и, подняв взгляд, Гермиона обнаружила лицо Малфоя опасно близко.       — За что?       Он только смотрел на неё. Гермиона с болезненной ясностью чувствовала, как его длинные пальцы вцепились ей в поясницу.       — Не знаю. — Серо-стальные глаза смотрели в неё с поражением.       — Ладно, — откликнулась она, не в силах шевельнуться.       — Просто… не скажешь же, что ты, блядь, научилась окклюменции? — голос Малфоя исказился; в нём проскочило что-то похожее на надежду, и у неё дёрнулось сердце.       — Пыталась. Я… я отвратительно справляюсь, — честно ответила она, видя, как его лицо помрачнело.       — Ладно, — эхом повторил он, резко опуская руки и отступая на шаг. Гермиона с досадой наблюдала, как его взгляд снова каменеет.       — Пойдёшь со мной на ужин? — тихо спросила Гермиона, обхватывая себя руками, пытаясь заменить внезапно пропавшее тепло. — Конечно, — отозвался Малфой, уже повернувшись к ней спиной. — Увидимся там.

✧──────────✧

      Иногда Гермионе казалось, что она сходит с ума. Она стёрла у родителей все воспоминания о себе — по сути, половину самой себя, — и теперь носит чужую кожу и живёт сплошной ложью и в волшебном мире. Казалось, та Гермиона Грейнджер, что была, ускользает — будто её больше ничто не привязывает к собственной жизни. Будто она стерла и себя тоже. Даже после двухнедельной передышки ей приходилось слишком много времени притворяться Дафной Гринграсс, и говорить об этом она могла только с Минервой — и, к счастью, теперь ещё с Джинни, — единственными, кто в Хогвартсе знал, кто она на самом деле. Но не с родителями, и не с Роном, не с Гарри, даже не с Невиллом или Симусом; не с теми лицами, что мелькали вокруг в школе, — их взгляды скользили мимо, словно она невидимка. В довершение ко всему, после того, что произошло в особняке Малфоев, порой её и вовсе накрывало: реальность ускользала.       Андромеда ещё на рождественских каникулах предупреждала её, что такое количество Оборотного зелья может давать психические побочные эффекты. Но даже после пыток Беллатрисы Гермиона рассказала Андромеде не всё — ни о родителях, ни о крестражах, ни о том, как ночи напролёт читала о ритуалах расщепления души, и о том, что теперь она на своей шкуре знает, каково это — Непростительные. Ей стали сниться кошмары: будто осколки её собственной души застряли в теле Дафны, или будто она не сможет обратно стать собой. Обычно всё заканчивалось тем, что она просыпалась с криком, вцепившись себе в волосы и лицо — проверяя, что это действительно её, — и, едва дыша от паники, в тысячный раз убеждалась, наложены ли заглушающие чары, чтобы Малфой не услышал её ночные вскрики.       Если не это, Гермионе снились буквы на её руке: она чувствовала, как они врезаются всё глубже и глубже, пока над ней нависали Беллатриса, Сивый, Люциус Малфой и прочие теневые силуэты.       Так прошла неделя с тех пор, как Гермиона вернулась в замок. Длинная, странная неделя, в течение которой они с Малфоем ходили кругами вокруг любых тем, кроме уроков, погоды и вопроса, подадут ли эльфы на ужин пастуший пирог. Пэнси была непривычно тихой — и редко показывалась; Гермиона подозревала, что по вечерам та проводит время с Невиллом, вместо того чтобы зацикливаться на исчезновении Блейза и на самой Гермионе, ушедшей в себя. Тео, что для него вполне обычно, никак не комментировал чужие странности.       Когда Гермиона волоклась из библиотеки обратно в их спальню, там было темно, и Малфоя нигде не оказалось. Настроение окончательно упало: она сбросила мантию и вместе с сумкой швырнула её на ближайшее кресло.       Ей ещё предстояло нацарапать к завтрашнему дню футовое эссе по Трансфигурации — о рисках небрежно выполненных изменений человеческих черт, — прежде чем можно будет лечь спать, но сосредоточиться она больше не могла. Вспыхнула искорка раздражения на Минерву. Уж в Трансфигурации-то можно было придумать какое-нибудь послабление, чтобы не тратить время на домашку — на домашку, блять, — когда она до изнеможения шарит по замку ночи напролёт, пытаясь держать в узде всё остальное.       Ирония не ускользнула от неё: Гермиона Грейнджер — особенно после того, как её собственного седьмого курса лишили, — раздражается из-за необходимости делать домашнее задание.       Тяжело ступая, она прошла на кухню, достала из шкафчика кружку и решила, что в такой час кофе ей положен по праву, как бы потом она об этом ни жалела. Повернувшись к маленькой кладовой за кофейными зёрнами, краем глаза уловила что-то в стороне.       На кухонной стойке лежал кусок пергамента, сложенный несколько раз — так, что нельзя было разглядеть, что внутри, — и наполовину подсунутый под чайник. Странно.       Она ещё раз оглянулась в поисках Малфоя — и накатила тревога. В комнате внезапно стало что-то «не так», и от этого её передёрнуло. Палочка лежала в кармане мантии, и, чувствуя себя глупо, она выудила её и сунула в рукав.       Это нелепо, сказала себе Гермиона. Ладно, записка наверняка ей. Наверное, Малфой просто хотел попросить её поправить расписание дежурств старост на неделю, чтобы не забыть, или… — она поёжилась, — с их этим странным, негласным перемирием, может, он сообщает, что исчезнет на пару дней.       Наконец она поддела записку пальцами.

      «Думаю, это пригодится тебе для дополнительного задания».

      Гермиона уставилась на пергамент в недоумении. Не успела она перевернуть его, чтобы поискать ещё какие-нибудь строки, как чайник исчез — и на его месте материализовался предмет: видимо, сработало заклинание при поднятии или раскрытии записки.       На столешнице лежала диадема — почти точь-в-точь такая, как эскиз, который она прятала среди своих заметок.