Conquering the Stars

Новый план заданий, висящий на главном терминале в навигационном отсеке, напоминал не столько расписание, сколько схему расстановки мин. Система, по неведомой «мудрости» Капитана, разбила экипаж на пары. Аказа, протискиваясь сквозь группу военных, почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опустилось в его желудок. Его взгляд скользнул по списку, задержавшись на своей строке: Розовый (Инженер-кибернетик) / Бордовая (Инженер-ассистент). Сектор D: Техническое обслуживание систем жизнеобеспечения. Контроль герметичности контуров охлаждения. Поверка датчиков давления. Ежедневно, 08:00-18:00. Срок: 14 стандартных суток. Бордовая. Образ мгновенно всплыл в памяти. Та самая девушка, которая в столовой опускала взгляд, когда он входил. Которая отворачивалась к иллюминатору, будто звезды были куда интересней, чем его присутствие. Но теперь они были прикованы друг к другу на две недели. Десять часов в день. В тесных, гудящих коридорах Сектора D. Первая встреча в назначенном месте была ледяной. Сектор встретил их гулом насосов и резким запахом антифриза. Бордовая уже ждала у главного распределительного щита, спиной к входу. Ее скафандр цвета засохшей крови казался особенно мрачным в тусклом свете аварийных ламп. Услышав шаги по металлическому настилу, она обернулась резко, всем корпусом, как подкошенная. Диагностический сканер в ее руке дрогнул, пальцы сжали рукоять до побеления суставов даже сквозь перчатку. Сквозь затемненное стекло шлема невозможно было разглядеть выражение лица, но поза выдавала все: плечи напряжены, корпус слегка отклонился назад, будто от невидимой угрозы. — Задание получено? — Ее голос, обычно мягкий и певучий в разговорах с Белой, теперь звучал как скрежет металла по стеклу. Ни «доброе утро», ни кивка. Только этот вопрос, выброшенный, как обвинение. — Да, — Розовый ответил коротко, стараясь смотреть куда-то в область ее плеча, а не в темный, непроницаемый визор. Он чувствовал себя вирусом под микроскопом, — Проверка герметичности контуров охлаждения, приоритет – магистрали А7-А12. Я начну с внешнего осмотра стыков на А7. – Хорошо. Я займусь датчиками давления в отсеке G, — Быстро ответила она, почти выпалила. Девушка тут же развернулась на каблуках скафандра и зашагала прочь по узкому коридору между резервуарами с хладагентом, уходя вглубь лабиринта труб. Быстро. Будто убегая. Работа в паре превратилась в жуткий балет избегания. Они двигались по сектору D по разным траекториям, как заряженные одноименными полюсами магниты. Если их пути все же пересекались в узком коридоре между резервуарами, Бордовая прижималась к стене, буквально вжимаясь в холодный металл, чтобы дать ему как можно больше места. Ее дыхание в шлеме становилось громче, слышимым даже сквозь гул систем. Юноша проходил мимо, стиснув зубы, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и гнева. Он не монстр. Он просто здесь. Работает. Однажды, в узком проходе между двумя массивными трубопроводами, их пути неминуемо сошлись. Аказа нес тяжелый ящик с запасными уплотнителями. Бордовая шла навстречу, держа в руках аккуратный поднос с пробирками – образцами теплоносителя для анализа. Увидев его, она замерла, как олень перед фарами. Не было слов, только видимое напряжение во всей позе. Затем она резко прижалась спиной к холодной, покрытой инеем трубе, буквально вжавшись в нее, чтобы создать максимально возможный зазор между ними. Ее дыхание в шлеме участилось, став громким, хрипловатым всхлипом в его наушниках, если он специально не отключал общий канал. Желтоглазый прошел мимо, чувствуя, как по его спине под скафандром ползут мурашки стыда и глухого, беспомощного гнева. Он не укусит. Он просто несет ящик. Но ее страх был осязаем, как запах антифриза, и так же ядовит. Позже, когда он, стоя на коленях и кряхтя, пытался дотянуться гаечным ключом до закисшего болта на нижней панели теплообменника, Бордовая вновь проходила мимо. Увидев его неудобную позу, она остановилась. На мгновение, всего на долю секунды, он подумал, что она протянет отвертку, валявшуюся в полуметре от нее, или хотя бы спросит, не нужна ли помощь. Вместо этого ее рука с подносом дернулась. Пластиковая пробирка, стоявшая с краю, со звонким *плик!* упала на решетчатый пол и покатилась, остановившись у его сапога. Бордовая не наклонилась. Она даже не посмотрела вниз. Она резко отшатнулась, крепче прижала поднос к груди и почти побежала прочь, оставив пробирку валяться у его ног. Аказа остался сидеть на корточках, ключ замер в его руке. Помочь? Поднять? Она скорее прыгнет в шлюз без скафандра, чем примет что-то из его рук или приблизится, пока он здесь. Он молча поднял пробирку — прочная пластмасса, к счастью, не треснула — и поставил ее на ближайший инструментальный столик. Холодный, безличный жест. Как будто убирал мусор. Обеденные перерывы стали кульминацией этого ежедневного спектакля отчуждения. Если их смены совпадали, Бордовая брала свой лоток с безвкусным синтезированным пюре и мгновенно направлялась к столику, где сидела Белая или кто-то из менее предвзятых членов экипажа. Если же «безопасных» мест не было, она выбирала самый дальний, угловой стол, садилась спиной к залу, к нему, уткнувшись взглядом в стену или в еду. Аказа ел медленно, механически пережевывая, чувствуя тяжесть множества взглядов. Разговоры за соседними столами стихали, когда он проходил мимо с подносом. Синий и Оранжевый перебрасывались красноречивыми взглядами и усмешками, которые не нуждались в словах. Даже Желтый, обычно невозмутимый Хантенгу, в такие моменты демонстративно углублялся в изучение своего лотка или экрана планшета, тихо бормоча: "Не обращай внимания". Бордовая была лишь самым ярким, самым наглядным маяком этого всеобщего неприятия. Ее молчаливый ужас делал его невидимость видимой, превращая его самого в ходячее напоминание о той ночи, о крови, о нераскрытой угрозе. Дошло до того, что юноша ловил себя на пугающих мыслях, просачивающихся сквозь усталость и гнев: «А что, если они правы? Что если в той темноте, в панике, во мне что-то. . . переключилось? Что если я и есть тот монстр, и просто не помню?» Страх девушки был зеркалом, отражающим его собственные, самые темные сомнения. Конец первой недели кошмара. Розовый только снял скафандр в своей каюте, наслаждаясь короткими мгновениями тишины и одиночества, когда на экране терминала над койкой вспыхнуло уведомление: >> ВНИМАНИЕ: РОЗОВЫЙ, ЯВИТЬСЯ В КАБИНЕТ ПОМОЩНИКА КАПИТАНА. СЕКТОР АДМИНИСТРАЦИИ, КАБИНЕТ № 3. << >> ВРЕМЯ: ЧЕРЕЗ 5 МИНУТ, В 18:30 << >> ПРИОРИТЕТ: СЛУЖЕБНЫЙ << Комок горечи подкатил к горлу. Опять? Сначала арест, допросы, теперь что? Новые подозрения на фоне работы с Бордовой? Или просто очередная унизительная формальность? Стянув потную водолазку, он натянул чистую, ощущая, как напряжение вернулось в плечи тяжелым свинцом, и направился в Административный сектор.

***

Кабинет Фиолетового был образцом стерильного холода и контроля. Голый металлический стол, два функциональных стула, стены, увешанные мерцающими экранами с бесконечными потоками корабельной статистики. Сам Помощник Капитана сидел за столом, его фиолетовый скафандр безупречен, визор — непроницаемая черная полоса. Он не поднял головы и не предложил сесть, когда Аказа вошел. — Розовый, — Голос Мужчины был ровным, как гул двигателей, лишенным малейших эмоциональных нюансов, — Первая неделя работы по новому графику. Ваши наблюдения. Аказа остановился перед столом, руки непроизвольно сжались в кулаки за спиной. — Наблюдения? За системами? — Подчеркнул он, — Герметичность контуров в норме, датчики давления в отсеке G требуют калибровки, закисший клапан на теплообменнике А7 заменен. Все внесено в электронный отчет. Зачем дублировать? — Не только за системами, — Фиолетовый слегка повернул голову. Темное стекло визора, казалось, впивалось в Розового, — За обстановкой. За экипажем. Были ли нестандартные ситуации? Странные звуки? Поведение коллег, выбивающееся из нормы? Любые. . . аномалии. Детализируйте. Вопрос повис в тишине кабинета, тяжелый и нелепый. Аказа почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручей. Это был не разбор работы. Его допрашивали. Снова. Но теперь — как информатора? Или как потенциального источника улик против самого себя? — Аномалии? — Он заставил себя не смотреть в сторону, — Кроме того, что половина экипажа смотрит на меня, как на прокаженного, который вот-вот кого-нибудь растерзает? Нет. Работаем. Звуки – стандартный набор гула, шипения и скрежета «Сакуры». Поведение. . . — Он коротко, без юмора, хмыкнул, — Бордовая старается держаться на расстоянии, как и все здесь. Если она вдруг подошла бы ближе – вот это было бы аномалией. Это вас интересует? Фиолетовый проигнорировал сарказм. Его пальцы бесшумно скользнули по сенсорной панели стола, вызывая новые графики на один из настенных экранов. — Учтем. Ваша бдительность важна, Розовый. Особенно в текущей. . . ситуации. Поэтому, — Он сделал нарочитую паузу, — Каждую неделю, в конце вашей смены в пятницу, вы будете являться ко мне. Докладывать о любых наблюдениях за прошедшую неделю. Даже о тех, что кажутся незначительными. Странный шум в вентиляции, необъяснимые сбои мелких систем, чье-то нехарактерное поведение. . . Все. Это приказ Капитана. Аказа замер. Еженедельные доклады? Не о работе, а о странностях? О поведении коллег? Это выходило далеко за рамки его обязанностей инженера-кибернетика. Это пахло. . .слежкой. Использованием его в качестве живого датчика паранойи. — Понятно, — Он выдавил, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Буду являться, — Он сделал шаг назад, намереваясь уйти, но вопрос, жгучий и неотступный, вырвался сам собой : — Вы каждого члена экипажа так. . . допрашиваете? Еженедельно? — Он не смог удержаться от последнего слова. Помощник капитана медленно поднял голову. Темный визор был направлен прямо на желтоглазого. В кабинете стало тише, будто даже гул систем притих. — Вас это не касается, Розовый, — Голос мужчины стал холоднее космического вакуума за бортом, — Вы выполняете приказ и предоставляете рабочий отчет. Детали его использования – прерогатива командования. Аказа почувствовал, как кровь ударила в лицо. Отговорка была настолько грубой, настолько унизительной в своей очевидной лжи, что перехватило дыхание. Он собрался с духом, пытаясь найти хоть какую-то опору: — Но почему? Почему вы спрашиваете именно об этом? О странностях? — Настаивал юноша, чувствуя, как учащается пульс, — Если есть проблема на корабле, разве не логичнее информировать всех, а не выпытывать у одного? Фиолетовый слегка наклонился вперед. Поза была все так же спокойной, но в ней появилась угрожающая статичность. — Повторяю: ваша задача – фиксировать и докладывать. Мотивация командования и стратегия реагирования – вас не касаются. Не забывайте о субординации, Розовый. И о своем положении, — Последняя фраза прозвучала как удар хлыстом. «Твое место – подозреваемый, исполнитель, а не задающий вопросы». Аказа стиснул зубы до боли. Любой ответ теперь был бы вызовом, который мог обернуться новым арестом или чем похуже. Он резко кивнул, больше не в силах смотреть на этот черный визор. — Принято. На сегодня все? — На сегодня – все. Не забывайте о распоряжении. Пятница, 18:30, — Фиолетовый уже отвернулся, его внимание полностью поглотили мерцающие экраны. Желтоглазый снова стал невидимкой. Выполнившим свою функцию. Розовый вышел из кабинета в безликий, прохладный коридор Административного сектора. Дверь закрылась за ним с тихим, но таким окончательным *шш-клик*. Аказа не пошел сразу. Он прислонился спиной к холодной металлической стене, закрыв глаза. В ушах стучала кровь. В горле стоял ком ярости и . . .страха. Холодный, липкий страх, куда более сильный, чем перед косыми взглядами Бордовой. "Вас это не касается." "Рабочий отчет." "Не забывайте о своем положении." Слова Фиолетового звенели в голове, как осколки стекла. Это был не просто приказ. Это был ритуал. Еженедельное унижение. И что-то в этом было неправильным. Глубоко, опасно неправильным. Почему именно он? Зачем им его наблюдения о "странностях"? Если бы они искали убийцу, разве не логичнее было бы опросить всех, а не устраивать тайные допросы одному подозреваемому? Или. . . или они искали не убийцу? Или они знали что-то, чего не знал он? И использовали его как приманку? Как канарейку в угольной шахте, которая должна запищать перед взрывом? Желтоглазый оттолкнулся от стены, чувствуя, как ладони стали влажными. Легкий озноб пробежал по коже. Страх Бордовой казался теперь детской игрой. Страх перед системой, перед командованием, которое что-то скрывало и явно готовило его для какой-то роли, в которой он был лишь расходным материалом — вот что сжимало горло. Фиолетовый не просто отмахнулся — он запретил вопросы. А значит, вопросы были опасны. А значит, за этим приказом скрывалось что-то большое. И очень плохое. Паранойя, взращенная неделей отчуждения, пустила ядовитые корни и расцвела буйным цветом. Розовый чувствовал себя не просто изгоем. Он чувствовал себя пешкой в чужой, темной игре, правила которой ему неведомы, а ставка — его жизнь.