это собачий кайф

джемин никогда не был человеком суеверий.  чуть ли не до щёк, сводящих от боли, и смешливой икоты его забавляли и склонность обходить стороной бродячих котов в тёмных, ночных одеяниях, и страх перед свистом в помещениях, и даже скрещенные пальцы, просящие божьего благословения, стиснутые тесно-крепко, напоминающие джемину белый бант прямиком со школьных линеек.  помнит, будто было вчера, ехидную улыбку, расплывшуюся на потрескавшихся губах. встречать младшего брата в тот день было одно удовольствие. мокрый до ниточки, поникший, он стряхивал влагу с несвежей головы и, кряхтя, вытряхивал из конверс монету. услада для ушей – заместо визга слышать бормотание под нос, не дёргаться от хохота и не проклинать на чем свет стоит картонные стены. джемин едва сдерживался, чтобы не подлить масла в огонь, пуще поднасрать настроение брату: "и что, правда, ни одного вопроса про валорант? какой-то неправильный экзамен." недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. последствия так и не настигли младшего брата: он, как, собственно, и планировалось, с вуза приволок свое тело пьяненьким, отцовскую карточку – схуднувшей, а договор – подписанным.  что хуже всего, продолжил доводить джемина до белого каления.  джемин никогда не был человеком суеверий.  вот только на душе скребут кошки, воют обездоленные псы, кричит глупое тревожное, стоит только ночи со среды перетечь в ночь на четверг.  джемин никогда не был человеком суеверий. но игнорировать явные закономерности не в его стиле: первый отвратительный поцелуй, потерянные на концерте наушники, апатия, регулярная и от того невозможно кусачая, почти дикая, расставание и несвойственные джемину провалы по учёбе. когда тот, что всё видит, создавал солнце, звёзды и луну, он загнал еще не успевшего толком провиниться джемина в угол для плохих мальчиков. и кто бы знал, как откреститься от этого звания? почему, стоит часам пробить заветные двенадцать, у джемина словно камень сваливается с плеч?  вдогонку ко всему четверг омрачился чжон ченле и его несменным шилом в пятой точке. джемин любит младшего брата, честно. помнит, как тот появился ни свет ни заря на пороге этой же квартиры, миниатюрный, тощий, спрятавшийся за юбкой чжон старшей. джемину – взрослому лбу, полных девять лет в противовес пяти с половиной ченле! – мальчик с первого взгляда показался презабавнейшим. смешной, когда едва ли отрывался от руки матери, женщины никогда не молодящейся, но игривой, будто та проживает лишь первую четверть жизни. смешнее, когда наортез отказывался признавать существование её ухожёра. ченле казался особенно смешным, почти очаровательным, пока джемин на пару с новоиспеченной мачехой следил за неугомонной макушкой, по пятам преследовавшей такую же небольшую да на пару тонов посветлее. жалко, балкон сейчас с мачехой не поделить: горький дым вытеснил деликатный зеленый. джемин чахнет не над златом, а у своих кустов.  ченле, не поверите, всё еще кажется смешным, пока что есть мочи кричит на тиммейтов-бедолаг, всех до единого "безмамных", лишившихся хотя бы по одной из конечностей. джемин искренне любит своего брата. правда предпочитает это расстоянии на расстоянии. откупается дорогими цацками. когда надо, заступается перед отцом. и даже, господи-боже-мой, с видом знатока белым голубем посылает советы насчет очередной пассии-однодневки.  это не значит, что джеминой любви достаточно, чтобы вывозить неугомонное, шумное, неоправданно самонадеянное и упрямое тело на своем диване каждый ебаный четверг – ни буквально, ни фигурально.  неугомонное, шумное, неоправданно самонадеянное и упрямое тело класть хотело на размеры джеминовой любви и его пожелания.  скорее вальяжно раскинулось на пассажирском кресле, старательно елозя рукой в картонке с наггетсами.  – ты не понимаеф, это кофюнстфо! – рука не опять, но снова тянется к упаковке. – они там в деканате вообще головой не думают или им настолько поебать! кто додумался поставить корпус в таких ебенях (ты только не принимай на свой счёт), мне в соседнем парке поспать выгоднее, чем дожидаться сраных автобусов с их сраными непонятными графиками и потом кататься по несколько веток для того, чтобы выйти подышать свежим воздухом. когда блять? да только под самую темень... я вообще за что плачу? рука задевает стакан из-под колы без сахара, но, к счастью, лишь немного пошатывает его. джемин глубоко выдыхает. – во-первых, не тебе одному в "эти ебеня" ездить, я напоминаю. во-вторых, я не могу принять это на свой счёт, чисто технически квартира всё ещё родительская. в-третьих, не ты, – джемин на секунду останавливается, переводит дыхание, морщится. – платишь. и, пожалуйста, не кроши в салоне. мне потом убирать.  ченле прикусывает губу, чтобы уж совсем не расплыться в чеширской ухмылке.  – обиделся всё-таки. – пальцы подтягивают наггетсы поближе. – не боись, я за химчистку оплачу если чё. – на родительские?  губы из довольных перекатываются в тугой бант.  – доооос... что вообще началось? ты на что намекаешь? ну хочешь, я на работу устроюсь, чтобы сраному мистеру-окр обеспечить чистую малышку?  – было бы неплохо.  ченле закатил глаза.  – джемин, ты же знаешь, я бы с радостью, но мама сильно против. она говорит, мол, "это повредит эффективности учебного процесса". а я что? а я не дурак. знаешь, привычка такая: не кусать руку, которая меня кормит.  – и напаивает? ле, ну ты-то меня за дурака не держи. мама не сильно против, что её сыночка предпочёл двадцати минутам лекции прохлаждаться в машинке и за версту пасти спиртягой? джемин бы соврал, скажи он, что удивляется следующему.  правильный человек потупит взгляд, посмотрит на острую носину моднявых ботинок, постаравшись замять диалог.  в ченле от правильного только здоровая тяга к издевкам, и деловому сапогу он изменяет с кроссовками-говнодавами.  на удивление, чистыми, как первый снег.  к джемину едут под едкую смешинку в голосе. под нескончаемые подъебки. под грохот битов прямиком из медиатеку чжона младшего и странное ожидание.  пахнет гарью.