Прозит, капитан

      Леви Аккерман недовольно щурился: весеннее солнце сегодня было особенно ярким — не спасали даже затемненные очки. Разумное решение прикрыть вышедший из строя глаз повязкой он отмел почти сразу, как понял, насколько плохи дела справа. В те дни им правило иррациональное, больное, уязвимое. Он мог поступать как угодно и пользовался этим — творил откровенно безумные вещи: в конце концов, мир свихнулся, так чем он хуже? Теперь вспоминать первые недели в госпитале было стыдно.       Порой Аккерман представлял, как бы кончил, не приди к нему Оньянкопон. Но он пришел: просто молча сел на колченогую табуретку у постели, достал газету и принялся читать. С первой и до последней полосы — ни слова. А потом просто встал и ушел, оставив чертову газету на тумбочке. Леви по-честному отворачивался от нее добрый час, но в итоге не выдержал и протянул увечную руку. Ребелио сровняли с землей, подсчеты жертв Гула все еще продолжались, а правительство открыто просило о помощи. Гордые марлийцы были готовы принять что угодно от кого угодно. Леви Аккерман определенно подходил под определение «кто угодно». Эрвин тогда сказал, что будет глупо растрачивать остатки жизни на сожаления и тоску, и Леви послушал.       — Ты действительно возьмешь ее с собой? — Оньянкопон повертел в пальцах маленькую черную книжку Штайнер и с сомнением покосился на Аккермана: вопрос был настолько же разумным, насколько и бессмысленным.       — Я уже согласился, — кисло ответил Леви. — Действительно возьму.       — Мне уже не терпится познакомиться с этой Лисбет Штайнер, — задумчиво пробормотал компаньон, откладывая блокнот. — Очень хочется взглянуть на единорога.       — На кого?       — Мало читаешь, — Оньянкопон скупо улыбнулся. — Конь с рогом на голове. Белоснежный, прекрасный, наделенный невероятными способностями.       — Бедолага, — покачал головой Леви. — Каково ему, должно быть, с этим рогом траву щипать.       — Ему отлично, поверь, — товарищ не удержался и расхохотался. — Потому что его не существует. Мифический зверь из легенд. Шансы встретить его примерно такие же, как и шансы на то, что Леви Аккерман добровольно согласится взять на дело заказчика.       — Издеваешься, — беззлобно проворчал Леви. — Ладно, согласен. Идея паршивая. Но давать заднюю уже поздно. Работаем с тем, что есть. И максимально осторожно. Вслепую соваться не будем. Так что сегодня вечером ты вывезешь одного калеку на прогулку по Цветочному бульвару.       — Единорога берем с собой? — Оньянкопон закрыл книжку с заметками Штайнер.       — Единорог остается пастись в своем сказочном дворце, — покачал головой Леви, возвращаясь к записям: лаконичным, сдержанным, правильным. Он думал, что Штайнер выдаст сумбурный текст, в котором он сломит ногу и действительно прирастет к креслу, но… В очередной раз ошибся. — Возможно, ты прав. Наша новая клиентка умеет удивлять.       — Это-то и странно… — настроение компаньона неуловимо перешло в минор: — Люди редко тебя удивляют.       Аккерман предпочел промолчать.       Цветочный бульвар — последнее место в Эланте, где Леви предпочел бы оказаться. Шумный, яркий, душный. Аккерману привычнее узкие темные подворотни: там чувствует все углы кожей и точно знает, чего ожидать за поворотом. Неизвестность может будоражить кровь, если тебе двенадцать лет или ты идиот. Леви давно вырос и, хотелось верить, кретинизмом не отличался, а поэтому предпочитал просчитывать на пару ходов вперед. Смотреть дальше так и не научился — он не Смит, настолько далеко мог заглядывать только Командующий. Леви не замечал за собой откровенно глупых и опрометчивых поступков… пока на пороге конторы не появилась Лисбет Штайнер с ворохом грязного белья и самым болезненным взглядом на свете.       И сейчас, глядя на помпезный фасад «Фиалкового дома», где хранился снимок, за который так отчаянно цеплялась эта странная женщина, Леви выписывал себе одну мысленную затрещину за другой. Мирный и спокойный Элант пошел на пользу здоровью, но не мозгам.       — Что ты видишь, Оньянкопон?       — Дом, полный женщин и пьяных мужчин. — пожал плечами товарищ.       — Как и любой прохожий. — пробормотал Леви и устало потер переносицу. — Солдат видит два этажа, три выхода, шесть удачных точек для обороны, еще две для отхода, шесть вражеских единиц и около пятидесяти потенциальных.       — Не подумал, — поджал губы Оньянкопон. — Извини, что вижу не так, как ты.       — Каждый видит, как видит… — Леви отвел взгляд от яркого окна, в котором угадывались ломкие силуэты. — Никогда не извиняйся за то, что способен смотреть на мир, как человек.       Компаньон промолчал и толкнул коляску вперед: на сегодня с разведкой было покончено. Аккерман тоскливо разглядывал яркие витрины: пышные платья, корешки редких изданий, миниатюрные железные дороги.       — Ты же причалил в порту у Ребелио? — обернулся он через плечо: Оньянкопон выражал само спокойствие в любой обстановке — удивительное качество.       — Именно так, — подтвердил напарник. — До поезда было немного времени, я заглянул к ним. Рассказать?       — Не стоит, — ответ вышел отрывистым, слишком резким. — Случись там что-то, ты бы уже сообщил.       — У них все в порядке, — вздохнул Оньянкопон. — Настолько, насколько это возможно…       — Как думаешь, дорогая? — Аккерман кивнул на проплывающую мимо витрину с железной дорогой.       — Наша месячная аренда, — в голосе Оньянкопона без труда можно было уловить печаль. — Петеру бы такая точно понравилась.       — Пожалуй… — поджал губы Леви.       Пересчитать всех калек в Ребелио не представлялось возможным — со временем Леви начал забывать имена разбросанных по баракам и жизни людей, но одно так и не исчезло из памяти. Гул забрал у восьмилетнего Петера всю семью и обе ноги. Со стороны могло показаться, что скрипящий элдиец и изувеченный ребенок подружились, но на самом деле они просто проводили время вместе: чистили картошку для общей столовой, смотрели на руины и редких птиц, корячились на импровизированных грядках — в абсолютной тишине.       До Петера Леви думал, что общий язык можно найти только с тем, с кем говоришь и кого слушаешь, но за четыре года Петер не проронил ни слова — разве только иногда показывал что-то в чудом уцелевших потрепанных книжонках. Так Леви и узнал, что мальчишка неровно дышит к поездам. На десятый день рождения не без помощи рукастого Оньянкопона Аккерман смастерил для пацана подобие маленькой железной дороги — со скуки и тоски, во всяком случае, так он объяснял странный порыв. Локомотив, на покраску которого у Леви ушло несколько дней, Петер швырнул Аккерману в спину, когда он покидал Ребелио.       Молча.       — Почтовое сообщение давно налажено, — немного подумав, сказал Оньянкопон, сворачивая на проспект Аргоса. — Отправим, когда закончим дело и получим всю оплату.       — Спасибо. — едва слышно обронил Леви, прекрасно зная, что его услышали. Оньянкопон всегда его слышал.       Они неспешно миновали квартал, когда взгляд зацепился за вывеску еще открытой книжной лавки.       — Зайдем. — Аккерман захотел внутрь еще до того, как осознал причину.       Причина крылась в корешке с хорошо знакомой фамилией. Если Оньянкопон и хотел как-то прокомментировать спонтанную покупку, то сдержался: просто спокойно дождался Леви и так же спокойно довез до дома.       Признаться честно, руки чесались разрезать бечевку и открыть книгу сразу, но Аккерман через силу размял ноги, умылся и под насмешливым взглядом Эрвина поставил чайник.       — Ты же знаешь, что подобная выдержка не обязательна? Не в этом случае уж точно, — Смит хитро прищурился, наблюдая из угла за нарочито неторопливыми движениями. — Ты же купил эту книгу, чтобы прочитать. Так читай.       — Прочитаю, — скупо бросил Аккерман, аккуратно разливая чай. — Когда закончу все дела.       К книге Леви вернулся только спустя добрых полчаса: медленно убрал упаковку и провел ладонью по корешку: «Вильгельм Штайнер. Возрождение из пепла: расцвет Марли». Аккерман не сомневался, что держит в руках книгу, написанную дедом Лисбет. И, возможно впервые с их встречи, оказался прав. Вильгельм Штайнер писал чертовски увлекательно… и чертовски ужасно. Добрую половину исследования доктор исторических наук Штайнер посвятил Элдии — государству чудовищ, насильников и тиранов. В каждой строчке — монстры, которые разве что не пожирали марлийских детей на завтрак. Дважды Леви хотел закрыть книгу и дважды заставлял себя читать дальше. Марли расцвела ближе к концу, когда Фриц Кровавый, испугавшись возросшей силы веками угнетаемого народа, укрылся за стенами острова со своими демонами.       — Как думаешь, он верил в то, что писал? — Леви устало потер переносицу и взглянул на часы — половина пятого. — По-настоящему?       — Надеюсь, нет, — зевнул Эрвин. — Сумасшедший вряд ли бы смог получить ученую степень.       — Но даже если он не верил… — Аккерман упрямо поджал губы и отложил книгу. — Те, кто ее читал — верили.       — Как верили и мы, Леви, — мягко напомнил Эрвин. — Верили, что кроме нас в мире никого не осталось. Верили, что монстры за стенами — наши враги. На самом деле, можно написать сколько угодно книг, развесить сколько угодно плакатов… Но бумага никогда не отменит того, что все мы — просто люди.       Леви ничего не ответил: впереди маячили пара жалких часов на сон и… вечер, мысли о котором он с радостью бы прогнал из головы. А еще — женщина, встречу с которой он всерьез начал считать наказанием за многочисленные грехи.

✢ ✢ ✢

      Лисбет Штайнер в скромном неброском костюме, как нельзя лучше подходящим сиделке, пришла минута в минуту, звякнув дверным колокольчиком.       — Вряд ли кто-то будет смотреть на меня, но я взяла вот это, — она достала из сумочки очки и пристроила на чуть вздернутый нос. — А волосы я прикрою шляпкой.       — Весьма предусмотрительно, — одобрительно пробасил Оньянкопон, выглянув из-за стеллажа. — Я Оньянкопон, компаньон Аккермана. Добрый вечер, госпожа Штайнер.       Наблюдая за вежливым знакомством, Леви не без труда выдавил кислое подобие улыбки и, оглядев контору, как в последний раз, вдохнул поглубже:       — Пора.       — Пора, — Штайнер нервно сглотнула и протянула руки к коляске. — Поехали?       — До бульвара я доеду сам, — покачал головой Аккерман. — Коляска довольно тяжелая.       — Как скажете... — спорить Штайнер не стала и вышла первой.       — Удачи, — Оньянкопон протянул широкую ладонь. — Как и договаривались, я буду на том перекрестке.       Аккерман кивнул и последовал за Штайнер. Колокольчик вновь зазвенел. Леви вновь поморщился.       «Фиалковый дом» встречал густой смесью парфюма и сладким хозяйским взглядом. Мадам Вайлет оказалась классической дамой без возраста: в зависимости от ракурса ей можно было дать и тридцать и шестьдесят.       — Обычно к нам не приходят со своими женщинами, — растянув тонкие губы в красную полоску, заявила она. — Но, как я понимаю, эта юная особа вам нужна для иных занятий?       — Верно, — Леви вернул улыбку, оставив себе жалкие крохи искренности в качестве комиссионных. — Как видите, мое положение обязывает держать рядом помощника для… элементарных бытовых нужд.       — Конечно-конечно, — прощебетала Мадам. — У вас есть конкретные предпочтения?       Леви заставил себя сделать вдох: дело стремительно осложнялось. Аккерман дал слово, что выдержит: не пропустит ни одно воспоминание, но черно-белые образы наслаивались, липли к коже, лишали воздуха, а заодно и самообладания. Предпочтения… Какое элегантное слово. Леви не дурак — прекрасно понимал, что большую часть жизни Мадам Вайлет покорно раздвигала ноги перед каждым, кто мог заплатить. Мадам Вайлет лучше всех знала цену таким словам, и Аккерман не мог ее не уважать… как и не мог не ненавидеть. Дай рабу плеть, и не успеешь моргнуть, как раздастся треск лопнувшей кожи. Вот он — расцвет во всей красе.       — Особенности моего положения, к сожалению, не позволяют… насладиться обществом прекрасных дам в полной мере. Однако я слышал, что в этом доме лучшая коллекция снимков. Я готов заплатить за альбомы столько же, сколько и за живое общение, если это необходимо.       — Что вы, — в глазах Мадам мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, но почти сразу погасло. — В этом нет необходимости. Мы предоставим вам комнату. На удачу, сегодня вечером вы единственный, кого интересуют альбомы.       — Благодарю, — кивнул Леви. — Все финансовые вопросы решит моя помощница мисс Керн.       За спиной Леви тут же завозилась «мисс Керн», не проронившая ни слова за всю дорогу, и Аккерман был ей за это благодарен.       Благодаря тугому кошельку Штайнер формальности были улажены со скоростью пули, и уже через несколько минут они остались в небольшой уютной комнате: несколько удобных кресел, широкая постель, отдельный бар и дверь, наверняка ведущая в ванную комнату. К счастью, ничего из этого им сегодня не понадобится. Леви почти с нежностью посмотрел на свою коляску и, не теряя времени, раскрыл первый из альбомов.       — Что вы чувствуете, листая эти снимки? — тихо спросила Штайнер.       Леви тяжело вздохнул и поднял взгляд, чтобы тут же недоверчиво свести брови: вместо ожидаемого румянца на щеках наблюдал абсолютную бледность. Несмотря на обстановку, Лисбет Штайнер не выглядела смущенной или напуганной — словно перенеслась в пустой дворец, наполненный тенями и призраками. Леви планировал солгать или весомо заметить, что это всего лишь работа, нюансы которой касаются клиента в последнюю очередь, но вместо этого по комнате разнеслось тихое и честное:       — Тоску.       — Я… Я тоже, — сглотнув, прошептала она и обняла себя за плечи. — Это странно, да?       — Это нормально, — поджал губы Леви и вернулся к альбому: надо было заканчивать скорее. Впереди его ждал, пускай и продуманный, но крайне опасный путь по другим комнатам. — Нашел.       Он едва узнал Лисбет Штайнер: на него смотрела совсем другая девушка. Черно-белый снимок оживал и обретал краски — Леви видел восхитительный румянец на щеках, блеск в больших голубых глазах, легкое дрожание руки, смущенно прикрывающей небольшую грудь. За пару минут он пролистал несколько десятков, но ни одним из тех фото не хотелось… любоваться. Аккерман прикусил щеку, отгоняя лишние и совершенно недопустимые мысли, и резко протянул Штайнер карточку.       — Спасибо, — скомканно пробормотала она, пряча снимок во внутренний карман. — Что… дальше?       — Вы сидите здесь, а я отправляюсь исполнять вторую часть плана, — буркнул Леви, борясь с желанием залепить себе крепкую пощечину.       — Но как? — Штайнер одними глазами указала на тяжелую коляску. — Вас же могут поймать.       — Вот это вас уж точно не касается, — процедил Леви и крутанул колеса. — Помните условие, на котором я позволил вам отправиться со мной?       — Помню, — надулась Штайнер. — Не задавать вопросов и делать все, что вы скажете.       — О, все же помните? — прищурился он. — Потому что мне показалось, что это обещание напрочь вылетело из вашей головы.       — Идите. — процедила Штайнер.       Но не успела она показательно сложить руки на груди, как в замке зашуршал ключ. Не сговариваясь, Аккерман и Штайнер устремились к ванной комнате. Как и ожидал Леви — светлый кафель от пола до потолка и пушистые, наверняка очень мягкие, полотенца. Жестом приказав Штайнер молчать, Аккерман приложил ухо к двери.       По-хорошему, он ожидал услышать возню и другие характерные для места звуки, но, видимо, Штайнер носила с собой особый вид проклятья — Леви вновь ошибся. В комнате звучали только нервные женские голоса.       — Лили, ты должна что-то сделать… Нельзя оставить это просто так. Быть может, написать анонимное сообщение?       — Что я в нем напишу? — Лили всхлипнула. — «Пожалуйста, проверьте никому не нужную деревню, в которой, как мне кажется, убивают моих детей». Или, быть может: «Я настолько плохая мать, что не знаю, живы ли мои сыновья»… Или «Я шлюха, бросившая детей с сумасшедшими стариками, которые теперь пугают меня письмами о каких-то подношениях»?       — Тогда беги отсюда. Я отвлеку Ганса, и ты сможешь выскользнуть утром. Поезжай в Милет. Убедись во всем сама. Если Сэму и Марку действительно грозит беда, забери их. А дальше… Какая разница, что будет дальше?!       — Мои документы и деньги у Мадам. Я не смогу купить билет. Я не смогу… Ничего…       — Знаешь… — прошипела та, чье имя так и осталось загадкой: — Ты и правда плохая мать. Они несколько месяцев ничего не пишут о Сэме. А о Марке так, словно… Зачем ты вообще показала мне эти ужасные письма?!       — Прости, Рози…       — Иди ты к черту, Лили…       Слова утонули в плаче, но он почти сразу стих, а следом послышались шаги: уверенные и обессиленные. Завершил самую странную симфонию хлопок двери.       Леви оторвался от двери и поднял глаза на Штайнер. В ее собственных кипела гремучая смесь шока, испуга, ярости, решимости и безумия. И Аккерман был готов поставить все оставшиеся пальцы на то, что выглядит так же.       — Нет, Штайнер, — прохрипел он в надежде, что бешеный огонь преисподней погаснет, и все вернется на свои места. — Вы же не собираетесь…       — О, да, мистер Аккерман. Определенно собираюсь.