Адамова Смерть

«Прошлое цепляется за нас тенями, но иногда оно оживает в лицах тех, кого мы даже не надеялись увидеть снова.»

Дата: 2008 год.       Башня Мстителей, Нью-Йорк. В комнате для брифингов воздух пропитан запахом кофе, металлического озона от перегретых гаджетов и едва уловимой гарью. Огромный стол завален папками, планшетами, обрывками карт, пустыми стаканами и чьими-то перчатками. Записанная голограмма Фьюри мерцает надоедливо-монотонно, но никто, кроме Наташи и Стива, не уделяет ей особого внимания.       В углу комнаты, тяжело развалившись на потертом кожаном диване, Тор лелеет свой молот — пальцы небрежно скользят по рукояти, прокручивая её. Он выглядит потрёпанным: тонкая пыль и пепел на доспехах, волосы спутаны после сражения и местами пропален плащ, но это не тревожит Бога грома. Тор лениво наблюдает за Клинтом, который с явным раздражением пытается устроиться поудобнее в кресле, отчаянно не зная, куда приткнуть свой колчан со стрелами.       А Тони, как всегда, небрежно откинувшись на спинку стула, закинул ноги на стол. Лениво пережёвывает мармеладных мишек. Его серая футболка испачкана копотью, на виске тёмное пятно засохшей крови. Он задумчиво скользит взглядом между экраном и дочерью, сидящей рядом.       Авелина, свернувшись на стуле, небрежно прикусывает уголок губ. Светлые волосы собраны в неаккуратный узел, несколько заколок беспорядочно блестят в чёлке. Щёки испачканы красками, хотя в руках — обычный карандаш. Тони замечает это краем глаза, морщит лоб, но ничего не говорит. Он привык, что с ней всегда странности. Всё-таки она его дочь.       На её коленях лежит альбом. Она рисует всех присутствующих в комнате. Быстро, уверенно. Линии точные, детализированные, как у опытного художника. Старк смотрит на её листок чуть дольше, чем собирался. Грудь неприятно сдавливает: так когда-то рисовала и его сестра. Те же линии, та же увлеченность, и тоже слишком хорошо для своего возраста. Память больно тыкает в ребра, но он отгоняет это. Прошлое нужно оставлять в прошлом. А если нет, то он попробует всё сбросить на то, что умение рисовать Авелине досталось вместе с именем от её тёти.       Тони хмуро поджимает губы, откатившись обратно на стуле. Иногда он задаётся вопросом, почему его дочь так на неё похожа. Иногда он замечает едва уловимые жесты, интонации, выражения лица — и внутри что-то болезненно скручивается. Но он никогда не позволяет себе задумываться об этом слишком долго. Так и сейчас Тони быстро отгоняет от себя эту мысль — не время для воспоминаний.       — Эй, я, конечно, не эксперт, но для семилетней это уж слишком подозрительно круто, — вдруг говорит Клинт, заглядывая Авелине через плечо. В его голосе скользит лёгкая насмешка, но в глазах мелькает удивление. — Даже пугающе хорошо, — тянет он, кивая самому себе.       Авелина игнорирует его. Она, устроившись на стуле с ногами, лениво качает ими в воздухе в такт. В одной руке держит недоеденную шоколадку, — подарок Наташи, другой аккуратно водит карандашом по бумаге, изредка метая взгляд к высоким громадным панорамным окнам, где сияет вечерний Нью-Йорк. Мерцающие огни города отражаются в стекле пёстрыми вспышками. Там, за толстой панелью, бурно живёт своей жизнью город, но здесь этого вовсе не слышно.       — Хотя, — ухмыляется Клинт, скрещивая руки на груди, — если калякаешь и меня, то можешь хотя бы пририсовать мне побольше мускулов? Чисто для реализма.       Авелина тут же высоко вздёргивает бровь, медленно поднимая на него взгляд и хитро прищуриваясь:       — Если бы я хотела нарисовать что-то нереалистичное, я бы изобразила тебя с супер-способностями. Или хотя бы с крутыми очками, не то что… — она цокает, — у тебя.       С минутной паузы первым начинает смеяться Тор. Даже Наташа, обычно невозмутимая, опускает бумаги и прячет улыбку за стаканчиком с кофе. Свет настольной лампы отбрасывает мягкие тени на её лицо, делая его почти расслабленным и лёгким.       — У-у-у, критика с жёстким заходом! — Клинт разводит руками, но глаза смеются. — Вот это удар в самое эго, — качает головой, недовольно. — Ты точно Старк.       — А ты что сомневался, Чайка? — Авелина хлопает ресницами с невинным видом и откусывает ещё треть шоколадки. — Ну, если хочешь, я могу пририсовать тебе щит, как у Стиви. Вдруг поможет.       — Не надо, — вставляет Роджерс, — одного такого экземпляра вполне достаточно.       Новая волна смеха заполняет комнату. Стив улыбается, но взгляд его возвращается к Авелине. Свечение экрана рядом мягко освещает её лицо, подчеркивая знакомые черты. Он следит, как она машинально заправляет за ухо выбившуюся прядь волос. Простое движение, но сердце вдруг сжимается. Его отбрасывает назад, в сороковые, в тесную кухню, где сестра — его Авелина, точно так же поправляет свои вьющиеся волосы, сидя перед холстом или за кухонным столом, читая книжку и делая записи. Точно так же.       Память ведь не врёт?       С тех пор как он впервые увидел эту девочку, что-то в нём треснуло. Время будто смешалось. Стив пытался объяснить это совпадением, но каждый раз, когда Авелина Старк смеётся или хмурит брови в задумчивости, он слышит свою сестру. Видит тени тех, кого потерял. И даже порой чувствует тот самый запах — угля, печки, старого деревянного стола с покоцанными ножками, где под крышкой красуется отметина с тремя инициалами…       Это невозможно, — говорит он себе это снова и снова. Его сестры нет уже полстолетия. Но временами… Когда дочка Тони ухмыляется, спорит или просто молчит, глядя в окно, ему кажется, что он снова дома. На миг. И этот миг разрывает его в клочья.       — Мини-копия Старка! Моя кличка не Чайка, а Соколиный… — поспешно возмущается Клинт, но тут же запинается. — Постой, ты ведь не ошиблась, верно? — поджав губы, прицокивает он. Она сказала так специально, а не перепутала.       — Ну, папа так тебя зовёт, — невинно пожимает плечами Авелина. А Тони рядом копирует её движение, словно он тут вообще ни при чём. Возле панорамных окон раздаётся тяжёлый вздох.       — Локи ускользнул. Мы это и так поняли, — говорит Стив, глядя в сторону. — Но зачем нам это слушать в двадцатый раз?       — Потому что одноглазый король драмы любит театр, — язвит Тони, доставая свой навороченный смартфон, лениво продолжая жевать мармеладки, подсовывая пару штучек дочке, подмигивая ей.       Рядом с ним Наташа скрещивает руки. Её спокойный голос разрезает воздух:       — Или потому, что наш гений, плейбой и филантроп устроил поле для пинг-понга в ангаре? — она смиряет его тяжёлым взглядом, в точности копируя недавно сказанную ним же фразу.       Тони закатывает глаза:       — У нас сегодня что, день лучших прозвищ? — он церемонно приподнимает густые брови, оглядывая всех присутствующих. — Ну, извини, Романоф, что я не люблю тратить время зря, — отрезает он, возвращая всё своё внимание к гаджету, попутно кинув на Стива. — Лучше расскажи нам что-нибудь интересное, Американская Новая Надежда. Например, есть ли у тебя хотя бы одно фото, где ты выглядишь как нормальный человек, а не рекламное лицо патриотизма?       Тони поднимает свой телефон, на экране которого высвечивается несколько новостных статей о разгроме в Нью-Йорке. И везде экспонируют на главных страницах лицо Стива.       Комната вновь оживает под лёгкие подшучивания, уютные перебранки. Авелина хихикает, её звонкий голос словно наполняет помещение теплом. А Стив поворачивается к ней через плечо, и на миг его взгляд смягчается. Это чувство… почти похоже на надежду. Почти. Но он слишком хорошо знает, что надежда бывает жестокой.       Это случается не в первый раз и уже даже не в сотый. Он ловит себя на том, что смотрит на девочку слишком долго, пытаясь понять, что именно его тревожит. В первый раз, когда он увидел Авелину, у него перехватило дыхание. Запнулся, не смог вымолвить ни слова. Перед ним стояло нечто до боли знакомое. Конечно, его быстро осведомили, что она — дочь Тони Старка, но с того момента…       Стив отгоняет мысль. Думать о сестре слишком больно и страшно. Даже если у них с Авелиной одно имя, даже если они похожи как две капли воды, — не может быть, чтобы это была она. Авелина Роджерс мертва. Это не она. И всё же иногда… что-то тёплое и щемящее цепляется за сердце, когда девочка смеётся. Но он твердит себе: надежду нельзя укреплять.       Клинт с тихим вздохом откидывается на спинку кресла, ухмыляясь, играя языком за щекой, словно затаив в голове особенно остроумную шутку. В полумраке комнаты раздаются отблески голографических экранов, разгоняют тени, и где-то в углу негромко начинает гудеть система вентиляции…       — О, кстати! Давно хотел спросить! — восклицает лучник, лениво вытягивая ноги. — Старк, а у тебя есть фото, где ты с этими… детскими подтяжками? Ну, знаешь, когда таскаешь ребёнка в кенгуру-рюкзаке? — он щурится, наблюдая за реакцией остальных, и с грохотом случайно валит свой колчан со стрелами, отчего по столу разлетаются несколько бумаг.       Комната застывает в короткой паузе. Никто не шевелится, не подаёт виду. Вот только из-за того, что все замерли в ожидании ответа, помещение наполнилось заметной тишиной — такой, что электризует воздух, пока все переваривают услышанное.       Тони медленно поднимает глаза, моргает раз, другой, затем с преувеличенной драматичностью прикладывает руку к груди — словно от невыразимого потрясения.       — Во-первых, ты что ждёшь от меня честный отзыв? Решил завести маленьких спец-агентят? — пауза. — Нет?! Тогда лук и стрелы, я поражён! Ты что, серьёзно смог предположить, что я — Я! — он обводит всех взглядом, словно требуя подтверждения их здравомыслию. — Носил своего ребёнка в каком-то нелепом кенгуру-рюкзаке?       — О, я уверен, что таскал, — ухмыляется Стив, чуть расслабляясь, позволяя себе этот лёгкий момент дружеской пикировки. Но его взгляд, скользнувший по смеющейся Авелине, цепляется за что-то другое — за зыбкую тень.       — Нет, нет и ещё раз нет! — Тони делает широкий, почти театральный жест рукой. — Я человек высоких технологий, ходячая звезда агитационных плакатов! Если бы мне пришлось таскать ребёнка, я бы сделал это на мини-реактивном ранце или что-то в этом роде, — его голос звучит слишком быстро, слишком резво, чтобы хоть кто-то не заподозрил подвоха и не поддался сомнению.       — Но, папа, ты же врёшь! — громко объявляет Авелин, откладывая в сторону рисунок. В её глазах вспыхивает искреннее возмущение, а на лице появляется торжествующая улыбка. Все взгляды устремляются к девочке. На мгновение воцаряется молчание, нарушаемое тихим постукиванием капель по стеклу едва начавшегося дождя.       — Что? — Тони хмурится, будто не понимая, к чему она клонит.       — У нас есть фото, где ты носишь меня в кенгуру-рюкзаке! — Авелина гордо выпячивает подбородок.       Клинт резко оживляется и поддаётся вперёд:       — Правда?       — Правда, — уверенно кивает Авелина, спрыгивая со стула. — Мне мама показывала!       — ПЕППЕР! — Тони картинно вскидывает руки. — Предательство в семье! Ты это слышала?! — в комнату, держа в руках поднос со стаканом сока и чем-то сладким, входит статная светловолосая женщина. Её мягкий взгляд мгновенно опекает младшую Старк.       — Не начинай, Тони, — небрежно бросает Потс. — У тебя тогда было лицо самого счастливого человека на свете.       Авелина подскакивает к матери, заглядывая на поднос и, сияя, просит показать фото всем. Но вдруг раздаётся безупречно вежливый голос ДЖАРВИСА:       — Сэр, если позволите, я полагаю, что вы имеете в виду это изображение?       — Нет, Джарвис, не смей! — пытается остановить голосового помощника Старк.       Но уже поздно. В следующую секунду на всех экранах в комнате появляется снимок: Тони с младенцем в ярко-красном детском рюкзаке-переноске на фоне мерцающих рождественских огней. Его лицо — чистое, не расплесканное счастье. И сам он выглядит невероятно довольным для того, кто пытается опровергнуть данное событие.       — Чёрт… — поражённо выдыхает Клинт.       — Вот это вы называете кенгуру-рюкзаком? — с любопытством приподнимается с дивана Тор.       — Клинт, тебе что? Марку детского магазина дать? — хмуро отдёргивает Старк, скептически оглядывая лучника.       — Ты выглядишь как самый милый папаша в мире, — смеётся Наташа, уже доставая телефон, чтобы запечатлеть изображение и сохранить его себе.       — Я отказываюсь это комментировать! — бормочет Тони, прикрывая лицо ладонью.       А Авелина лишь смеётся, подходя ближе и обнимая его за плечо:       — Зато ты — лучший папа в мире!       Тони шумно вздыхает, усмехается, но сдаётся. Берёт дочь на руки, усаживая к себе на колени. Его руки тёплые, надёжные, и девочка прижимается к нему чуть крепче, утопая в объятьях отца.       — Ну, тут не поспоришь…       Авелина снова пищит, когда он щекочет её. Её хихиканья заразительные, заставляющие всех в комнате прятать улыбки. Клинт невольно опускает голову, задумываясь о чём-то своём с едва заметной тоской.       Стив, словно невзначай, произносит имя младшей Старк, спрашивая что-то у Наташи. А Авелина резко вздрагивает. Будто кто-то провёл холодной ладонью по спине. Это не больно, но оставляет след. Голос капитана прозвучал так… знакомо. До щемоты.       Тембр похожий на тот, что ускользает, как сон, который пытаешься удержать после пробуждения. Авелина моргает, отгоняя это странное навязчивое чувство, но оно остаётся. Тогда она хмурится, неосознанно метая ладонь к груди, словно ища что-то важное, что-то, что должно было быть там. Но кроме мягкой ткани футболки под пальцами ничего не находит. И никто этого случайного действия не замечает.       Никто, кроме Стива Роджерса.

***

Дата: 1940 год. Лето.       Бруклин ещё не остыл от дневного зноя. Воздух пропитан запахом нагретого асфальта, смешанного с пылью и гарью автомобилей. В переулках тлеет застоявшаяся духота, которую не может рассеять даже лёгкий ветер. Фонари отбрасывают блёклые пятна света на потрескавшиеся стены домов. Их электрическое мерцание едва пробивается сквозь влажную дымку.       Где-то вдалеке хлопает дверца машины, раздаётся приглушённый смех — эхо уличного праздника, который медленно затихает в недрах ночи.       У края тротуара продавец сгребает остатки конфетти в металлический совок, устало отряхивает рубашку и бросает короткий взгляд на парочку, медленно идущую вдоль дороги. В окнах домов горят редкие огоньки — кто-то уже спит. А кто-то только возвращается домой. Подрагивающее пламя свечи рисует смутные тени на занавесках.       Запах праздника всё ещё витает в воздухе. Приторная сладость карамели смешивается с ароматом жареных орехов и табака, что тянется от усталых мужчин, застрявших за столиками уличного кафе-бара.       Где-то на мостовой валяется забытая игрушка — плюшевый заяц с оторванным ухом, потерянный в сутолоке аттракционов. Глухие удары музыки дрожат вдалеке, но теперь они едва доносятся. Всё вокруг постепенно замирает: продавцы сворачивают палатки, парни в подвёрнутых рубашках лениво переговаривают, прислонившись к стене закусочной, откуда доносится запах вчерашнего масла.       Авелина и Стив идут медленно, не торопясь. Их шаги глухо отдаются эхом по пустынным улочкам. Фестиваль был слишком шумным, слишком людным, а им не хотелось быть среди толпы. Поэтому они сбежали оттуда — от смеха, музыки и танцев, от ощущения чужого счастья, которое не принадлежит им. Может, потому, что воспоминания о прошлом, о том, каким был мир до всего этого, давят сильнее, чем они готовы признать. А может, потому что…       Они идут молча, оставляя позади суету праздника, словно она им чужая, ненужная. Оставляя Баки среди танцев и веселья, среди музыки, которая кажется невыносимо жизнерадостной. Они уходят первыми. И Авелина поздно вспоминает о забытом плюшевом мишке из тира. Хотя раньше всё было иначе: прежде Баки всегда провожал их домой, иногда задерживаясь на ночь. А теперь он остался там. Позади. Вместе с Долорес.       Им не хочется говорить об этом. Но молчание тяготит сильнее слов.       Иногда тишина говорит громче. Особенно такая — тяжёлая, вязкая, гнусная. Она давит на грудь, превращая обычную прогулку в болезненное ожидание, будто кто-то из них вот-вот сломается и скажет лишнее.       Но Авелина знает, что в такие моменты можно сказать что угодно — можно даже засмеяться, выпалив глупость, попытаться сделать вид, что всё в порядке. Но действительно ли всё в порядке?       Баки не рядом.       Баки не идёт за ними.       Баки выбрал другое.       Самое главное — Баки выбирает не их. Не её.       Прохладный ветер лениво шевелит бумажные объявления, облепившие старые столбы, — среди них виднеются афиши вечеров джаза и лозунги призыва на войну, театральные постановки и плакаты с ужасами, которые творятся в Европе, выцветшие и порванные на углах. Вдалеке, за квартал отсюда слышится последний звон трамвая, уносящего пассажиров в сторону моста. Где-то у закусочной гремят стулья. Усталый хозяин глухо выругиваеться, запирая двери, и шаги спешащего домой прохожего быстро растворяются в темноте…       Ночь пахнет: влажными крышами, уставшей брусчаткой, грязью и лёгкой горечью дыма. Кажется, что этот город за день выгорел на солнце, напитался огнём и теперь, наконец, медленно остывает, выдыхая накопившееся тепло. Но это тепло не приносит уюта. Оно напоминает о том, что день прошёл, а завтрашний может принести ещё больше перемен…       — Баки изменился, — негромко произносит Авелина, первой нарушая тишину.       Стив ссутуливается. Это давно стало явным, но слышать это от сестры особенно горько. Роджерс засовывает руки в карманы, опускает голову. Это движение почти незаметное, почти привычное. Но Авелина знает брата слишком хорошо. Он пытается спрятаться, уменьшиться, исчезнуть от всех и всюду. В первую очередь — от себя самого.       — Мы все изменились, — молвит он. — Время никого не щадит.       Авелина смотрит на брата. В его лице читаются усталость и отсутствие сил, знакомые ей до боли. Они остались только друг у друга. После смерти матери прошло два года, дом опустел, и даже когда они вместе, кажется, что чего-то не хватает, что в стенах всё ещё иногда звучит её голос…       Каждое утро Авелина надеется услышать мамин зов из кухни… Первой зимой без неё, заболев, она начала бредить под высокой температурой. Авелина плохо помнит этот момент, но хорошо запомнила ужас в глазах Стива и Баки, когда, сбежав в одной липнущей к влажной коже ночнушке, с лихорадочным блеском в глазах и дрожащей улыбкой, начала искать маму на кухне. Вот только ни там, ни где-либо ещё в доме её не было. А слова брата: «Мамы здесь нет. Больше нет…», надломили её куда сильнее, чем можно было бы ожидать.       Вдалеке завывает автомобильный клаксон, и снова — тишина.       — Я просто не понимаю. Иногда он кажется мне таким… чужим, — бормочет, не глядя на брата. — Иногда он ведёт себя так, словно всё хорошо. Но… я знаю. Я будто чувствую, что его что-то тревожит, а он никому не говорит. Почему он никогда ни в чём не признаётся? Он словно… словно… не знаю…       Стив искоса оглядывает сестру, его глаза тёплые, понимающие. Может, они и считают его слепцом, может, даже глупцом, но он со стороны видит куда больше, чем эти двое. Если Стив и в чём-то уверен, так это…       — Ты думаешь, я понимаю его?       Авелина криво усмехается.       — По крайней мере, у тебя это всегда выходило лучше, чем у меня.       Стив не спорит. Он просто качает головой, словно не уверен, стоит ли ему соглашаться с этим.       Может, раньше он и понимал Баки. Но сейчас… его решения иногда не имеют определённого смысла, словно логично было бы поступить так, а он нарочно делает совсем иначе и сам от этого страдает.       В чём смысл? Он и сам не знает.       Стив пинает камушек под ногами, и тот, ударяясь о дорогу, с тихим щелчком отскакивает в сторону и замирает у края тротуара. Где-то в переулке пискнули мыши, перебегая в поисках крошек. Вдалеке глухо хлопает, и на короткое мгновение зажигается свет в одном из окон — женская фигура склоняется над подоконником, поправляя цветочные горшки. Затем окно снова темнеет, оставляя после себя лёгкое дуновение дома, в который им больше уже не попасть. Сколько бы они ни пытались строить свой мир заново, кирпич за кирпичиком — всё обваливается.       Стив глубоко вдыхает. Авелина всё ещё помнит колыбель, которую им напевала мама… Ночь пропитана не только летним теплом, но и чем-то ещё — чем-то неуловимым, напряжённым, притаившимся в тенях и закоулках.       — Знаешь, когда я впервые встретил Баки, он показался мне парнем без забот. Тем, кому всё даётся легко, кто живёт без особых раздумий, без лишней ответственности. Он смеялся громче всех, всегда знал, чего хочет, так я думал, — он трёт носки собственных ботинок, а потом продолжает: — Но со временем я понял, что всё совсем не так.       Авелина видит перед собой Баки, который смеётся, который увлекает за собой, который говорит, что всё в порядке, но при этом исчезает.       Ускользает снова и снова.       К Баки тянется её сердце, а она сама — в другую сторону. А он ещё дальше.       Это похоже на попытку схватить что-то, что ускользает сквозь пальцы. Как держаться за песок — чем крепче сжимаешь, тем быстрее он уходит. Но если отпустить, он тут же исчезнет вовсе.       — Я его совсем не понимаю, — вторит своими словами Авелина. И в этом признании больше боли, чем она готова выдать.       — Он несёт на себе уйму ответственности, — бормочет Стив, перескакивая с мостовой на невысокий бордюр. — За семью, за младших, за нас. Баки привык быть тем, кто защищает, кто заботится, и пусть он может казаться самоуверенным придурком, — Роджерс даже позволяет себе браниться, — на самом деле всё не так. Баки хочет поступать правильно, но не всегда знает, как. — Стив оглядывается и встречается с тяжёлым метущимся взглядом сестры.       Авелина невольно замедляет шаг, рассеянно перебирая пальцами цветок, сорванный в чужом саду.       — Он всегда был таким. Баки заботился о нас после смерти мамы, даже когда сам едва держался на ногах. Он вытягивал нас из всех передряг, вставал на нашу сторону и никогда не жаловался. Просто делал то, что должен. Или, может, то, что единственное оставалось.       Стив качает головой и хмыкает.       — Все думают, что он знает, чего хочет. А он просто идёт вперёд, потому что останавливаться нельзя.       Авелин кусает губы, в грудь подступает прилив благодарности и… вины? Как много раз она видела Баки измождённым, усталым и побитым после тренировок, бегущим помочь им, поддержать даже там, где они должны были справиться сами? Много. Слишком много раз. Он ведь им ничего не должен, ничем не обязан и всё же — Баки всегда рядом. А она от него хочет ещё больше. Наверное… Наверное, это не честно.       — А ты знаешь? — тихо спрашивает младшая Роджерс. — Чего он хочет?       — Вот в том-то и дело, что нет, — пожимает плечами Стив, сухо выдыхая. — Наверное, я плохой друг…       — Это не так, — шепчет Авелина, ловя ладонь брата и переплетая с ним пальцы. Она склоняет голову к его плечу. — Если бы ты был плохим другом, ты бы этого не понял. — она чуть приподнимает уголки губ, но улыбка всё равно выходит грустной.       Стив лишь кивает и горько усмехается.       Переулок, в который они сворачивают, знает их с детства. На стенах всё ещё видны выцветшие надписи, оставленные мелом, а на углу забора до сих пор криво тянется царапина — след того дня, когда Стив неудачно врезался в стену, пока Баки учил его кататься на велосипеде.       Влажный воздух пахнет старым кирпичом, ржавчиной пожарных лестниц и лёгкой кислинкой прелых газет, скопившихся в тёмных углах. Под ногами хрустят стёкла — кто-то разбил бутылку и её осколки сверкают в свете уличных фонарей, словно обломки звёзд.       Где-то за углом слышится стук кошачьих лап по крышам мусорных баков, затем — недовольное фырканье. Авелина на мгновение замирает, вглядываясь в знакомую тьму. Здесь, в этом месте, прошлое ощущается острее. Здесь почти слышится голос матери, зовущей их домой с вечерней прогулки. Здесь можно увидеть детские тени, босиком носящиеся по тротуару.       — Знаешь, Баки тоже совсем тебя не понимает, — внезапно молвит Стив, выходя из раздумий. Авелина моргает, переводя на брата растерянный взгляд.       — Ты думаешь?..       — Я знаю. И знаю, что вам — нужно поговорить.       Младшая Роджерс лишь едва кивает. Она и сама это знает. И знает, что они никогда не поговорят, до того момента — пока не будет слишком поздно. У них так всегда. Это какая никакая, но стабильность. Ты знаешь, чего ожидать.       Авелина останавливается, глядя на качели, что скрипят от лёгкого дуновения ветра. Она помнит, как они качались тут вдвоём в детстве, когда мир казался простым, когда не было войны, страха и этой пустоты внутри.       Она хмыкает, затем задорно подмигивает брату и садится. А качели угрожающе скрипят в ответ. И как они до сих пор не оборвались? Стив молча берётся за цепи и толкает вперёд. Сначала легко, осторожно.       — Помнишь, как я всегда просил тебя не раскачиваться так сильно? — усмехается он. Авелин поднимает ноги в воздух, хохочет и хватает край платья, надеясь, что их за шум не прогонят. Уже ведь поздно.       — Да. Но ты всё равно всегда поддавался. Ты никогда не мог отказать мне, Стиви!       Роджерс вздыхает.       — А ты никогда и не слушалась, — отвечает он с усмешкой.       — А я никогда и не слушалась, — повторяет Авелина, улыбаясь ещё шире и вскидывая взгляд к небу, на звёзды, едва пробивающиеся сквозь городскую дымку.       Она закрывает глаза, ощущая, как ветер играет с её волосами, как в лёгких застывает тяжёлый липкий воздух. Он густой, тёплый, наполненный шумом ночи — далёкими разговорами, шагами, отголосками. Он шевелит края её платья, холодит кожу, но не приносит облегчения.       Авелина глубоко вдыхает, пытаясь прогнать образы, что не дают ей покоя. Там, на фестивале, остался Баки, кружащийся в танце с Долорес. Доброй, красивой, милой Долорес. Авелина не может злиться. Да и злости внутри нет. Скорее… молчаливое принятие и скорбь. Иногда сил бороться уже совсем нет.       Стив снова толкает качели, но на этот раз сильнее. Скрип металла разрывает тишину ночи. У Авелины кружится голова от резкого движения. И она жмурит глаза, отпуская всё прочь.       Пусть этот миг длится дольше. Пусть не наступит завтрашний день. Но завтра всегда наступает, каким бы нежданным оно ни было. Завтра наступает всегда.       — Я всё ещё не понимаю его, — шепчет Авелин, словно эти прошедшие несколько минут, звёзды и шум ветра должны были подсказать ей, что делать дальше. Стив, сквозь скрип, отвечает:       — Может, он и сам себя не понимает.       Авелина глубоко вдыхает, пытаясь выбросить из головы образ Баки. Но мысли въелись в сознание как заноза.       Они остаются вдвоём. Она и Стив. Всегда вдвоём. Только они знают, каково это — потерять мать. Боль может быть похожей, но только у них она одинаковая. Только они понимают друг друга лучше всех. Как никто другой. И эта глупая вера съедает их изнутри.       Качели замедляют ход. Стив выдохся. В детстве Авелина больше любила, когда её качал Баки — он всегда толкал качели сильнее, чем она ожидала. Иногда казалось, что вот-вот она вылетит и разобьёт коленки о песок, но её хватка всегда оставалась цепкой — не хочет, не отпустит.       Когда качели останавливаются, она ещё минуту держится за поручни, не в силах разжать пальцы. Не в силах отпустить. Где-то за домами слышится сонный голос, затем короткий лай собаки. Двор кажется пустым. Но прошлое живёт в этих стенах, в тенях, в ржавом вое. Оно остаётся там, за спиной, грядя после себя лишь лёгкой тоской и желанием всё вернуть так, как было…       Раздаётся новый лязг. Стив оседает на качели рядом. Будь тут Баки, он, наверное, пошутил бы, что Роджерсы поодиночке — это точно не целая единица, а лишь половинки. Иногда даже дети, отчаянно пытаясь уместиться на одной качели вдвоём, не справляются. А вот у Стива и Авелины, от природы не удавшихся ни ростом, ни весом вполне получается вписаться в узкое пространство. Ну, зато они проворнее остальных, по крайне мере Авелина точно.       — Я не могу защищать тебя так, — признаётся Стив, — как может Баки. Он всегда будет сильнее, твёрже, надёжнее… и… и… я боюсь, что…       — Стиви, ты тоже силён, умён, и ты самый смелый из глупцов, которых я знаю, — перебивает Авелина, приобнимая и опуская голову на худощавое плечо брата. — Просто ты не совсем такой, как он. И это тоже хорошо.       Но Роджерс упрямо качает головой.       — Я боюсь, что однажды мы разойдёмся, — вдруг признаётся он. — Что Баки уйдёт, ты уйдёшь… а я останусь. Останусь здесь всё таким же слабым, неуклюжим…       — Ты никогда не останешься один, — твердит Авелина. — Я всегда буду рядом. Обещаю.       Но Стив ей не отвечает, хотя в его глазах мелькает что-то тёплое, что-то почти детское. Авелина знает, что он никогда в это не поверит. Что глубоко внутри он боится, что однажды они уйдут навсегда, а он останется один… совсем один. Но пока Авелина рядом. Пока они сидят на этих старых качелях в этом переулке, знающем их с самого детства, — они вместе.       И хотя бы в этот момент всё остаётся таким, как раньше. Хотя бы в этот момент можно сделать вид, что всё хорошо. Нужно только переждать. Станет легче, точно станет…       Авелина утыкаться в шею брата и обнимает его ещё крепче. Стив тяжело молчит, но в его глазах мелькает благодарность. Они сидят рядом в этой ночной тишине, как в детстве. Сейчас — ещё можно верить, что ничего не разрушит их маленький мир. Хотя бы ненадолго, но можно…

***

Дата: 2006 год.       Лаборатория в Башне Старка пахнет чем-то металлическим и тёплым. По мнению Авелины, здесь пахнет местом, где создаются чудеса. На столах — россыпь микросхем, тонкие провода, незаконченные модели. Где-то мерцает тусклый голубоватый свет. В полутьме мягко жужжит аппаратура, а из-за стеклянной стены открывается вид на ночной Нью-Йорк — огни города размываются за дождевой пеленой. Капли стучат по стеклу, оставляя хаотичные узоры, и кажется, что даже вечный гул мегаполиса становится тише, словно город устал.       Тони сидит, чуть сутулясь, щурясь за стеклом своих защитных очков, одной рукой придерживает паяльник, а другой возится с мелкими деталями. Лёгкий запах нагретого металла и пластика смешивается с тонкой горечью кофе, остывающего где-то в стороне. Работа всегда позволяет отвлечься. Позволяет не думать о страхах, что шепчутся в голове, когда становится слишком тихо. Вот и сейчас — мир снаружи тонет в дождевой мелодии, а внутри, в лаборатории, всё привычно: тепло, светло и… безопасно. Его ребёнок дома, — как и всегда, а значит, всё в порядке.       На краю стола, подперев щёку кулачком, сидит Авелина. Её светлые волосы чуть сползают на лицо, длинные ресницы дрожат во сне. Рядом с её рукой раскрыта тяжёлая научная книга с замысловатым названием о клеточной регенерации и клонировании — явно не то, что заинтересовало бы самого Тони. И то от чего у него болит голова.       На полке рядом стоит небольшой террариум: внутри крошечное растение с хрупкими зелёными листьями медленно вращается под мягким светом. Возле дочери Старка валяются карандаши и блокнот, испещрённый маленькими схемами и странными записями, которые он не сразу понимает.       Старк приподнимает книгу, прищуривается, гадая о том, проблема в почерке или… На обложке книги тёмными буквами выведено имя учёного, которое Тони не сразу замечает, но, уловив взглядом, невольно замирает. Эта одна из уцелевших книг Авелины, его младшей сестры двойняшки, которая ранее покоилась в библиотеке в дальнем зале. Тони ходит туда редко. Когда он перестраивал башню, не смог не сделать этой комнаты. Тоскливо то, что он словно всё ещё ждёт, что однажды его сестра вернётся домой…       Авелина увлекалась биологией, клеточными структурами, всем, что касалось жизни — в отличие от него, сосредоточенного на металле и механике. Ей всегда казалось важным не создавать машины, а понимать саму суть природы. И, похоже, эта черта передалась его дочери от её тёти, как и внешность.       Чуть в стороне, на отдельной подставке стоит ещё одна «работа» — маленькая стеклянная баночка, внутри которой колышется миниатюрная биосфера: крошечные растения и пара улиток, медленно двигающихся под светом. Одну улитку зовут Натали, другую Брюс. Клинт, конечно, обиделся что и в его честь не назвали какой-нибудь организм. Авелина собирала всё это несколько дней с увлечённым блеском в глазах, ворча, что-то себе под нос.       Тони хмыкает, разглядывая террариум, и тёплая волна гордости накрывает его. «Моя девочка», — думает он, и что-то глубоко внутри него сжимается от нежности. Может быть, она пойдёт дальше, чем он — не просто механика и технологии, а жизнь, сама суть её создания. Отец всегда возлагал все надежды на его сестру. Так может, мир решил вернуть её обратно?       Сбоку ДЖАРВИС оповещает, что ещё одна микросхема готова.       — Ага, вот и всё, — бормочет Тони себе под нос, откатываясь на стуле обратно к своему столу, делая последние штрихи. — Это гениально, Старк. Ты по-прежнему чертовски хорош.       Ответа нет. Тишина. Он хмурится, оборачиваясь через плечо. Где смех? Где хихиканья и улыбка?       — Ну, как тебе, моя мини-копия? Принимаем на вооружение?       Молчание. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что сквозь тишину слышно сопение. Тони поворачивается на крутящемся стуле и замирает.       Авелина, свернувшись калачиком, дремлет, почти соскользнув с кресла. Щека прижата к столу, дыхание ровное. В руке она держит какую-то шестерёнку от его костюма. Что-то сдавливает грудь. Мягко и тепло. Пара небрежных штрихов фломастером виднеется на запястье — очевидно, она что-то дорисовывала, пока ждала, когда отец обратит на неё внимание.       — «Семь лет… Уже семь», — думает Тони, чувствуя, как на губах появляется невольно улыбка. Кажется, только вчера она была крохотным свёртком, который ему всунули в руки в роддоме, объявив его отцом-одиночкой. Она была такой маленькой, такой беззащитной и едва могла обхватить ладошкой его мизинец.       Первая ночь дома — он, конечно, запаниковал. Какого чёрта он вообще понимает в детях? Он кто угодно, но никак не отец. Тони помнит, как страшно было навредить ей, как он в панике искал, чем накормить это маленькое существо, звоня Пеппер, умоляя её приехать и спасти его. Крохотная, хрупкая, с растрёпанными светлыми волосами и глазами, полными доверия, смотрящими на него с такой верой…       Она не знала, кем он был в глазах мира, не знала его ошибок и грехов — просто тянулась к нему, как если бы он и правда мог защитить её от всего мира. Старк тогда склонился к дочери, не веря своим глазам и улыбке, которая осветила её личико. Он ведь…       Он же совершенно не знал, как быть отцом. Не знал, как быть хорошим отцом. У него не было ни хорошего примера, ни наставлений. У него не было образца для подражания, не было того, на чем образ можно опереться. А этот, едва появившийся на свет человек, кажется, уже любила его всем своим маленьким сердцем. И тогда он понял — что бы он ни сделал, кем бы он ни был, его дочь всегда будет любить его. Всегда и несмотря ни на что.       А после, — её миниатюрные пальчики сжали его волосы и дернули так сильно, что в глазах потемнело, и что-то внутри, будто застрявшая деталь, разомкнулось, оставив ощущение долгожданного освобождения.       Первое — «папа» она сказала внезапно. Тони помнит этот вечер до мельчайших деталей. Очередная презентация проекта, роскошный зал и толпай, каждый из неё хотел чего-то от него. Тони по привычке держал Авелину на руках — маленькую, почти невесомую. Её пальцы сжимались на лацкане его пиджака, и вдруг, сквозь шум толпы, послышлось что-то похожее на: «папа». Как будто это было самым естественным на свете явлением. Самым обычным. И, чёрт возьми, ничего прекраснее в жизни он не слышал.       Тони тогда чуть не уронил бокал из рук. Вся бравада, весь его тщательно выстроенный образ развалился за секунду. Он просто стоял и смотрел на свою дочь, чувствуя, как сердце болезненно пульсирует под рёбрами. Как ему вообще удалось заслужить что-то настолько чистое и невинное? Его называли продавцом смерти, а она зовёт его так просто, но с такой любовью: «Папа…».       Вздохнув, Тони медленно встаёт, подходит к столу и, действуя осторожно, как человек, который может разобрать и собрать реактор, с завязанными глазами поднимает младшую Старк на руки. Авелина чуть шевелится, утыкается носом ему в шею, но не просыпается.       — Стареешь, Тони, — бормочет он себе под нос, но голос звучит тепло, скорее с радостью, гордостью тем, кто он.       В гостиной тихо. Не та тишина, что давит, а другая — домашняя. Мягкий свет ламп, ненавязчивый запах пива и чипсов. Мстители сидят кто где: Наташа удобно устроилась в кресле, смотря какой-то фильм по телеку. Стив — на диване в привычной задумчивости, а Клинт негромко спорит с Брюсом о чём-то явно незначительном.       Когда Тони входит, неся на руках спящую Авелину, разговоры стихают. А ДЖАРВИС тут же отключает звук на телевизоре. Наташа тепло улыбается, уголки губ чуть дрожат. А Стив смотрит на ребёнка пристально, словно что-то обдумывает, но молчит. Старк на это не обращает внимания. Роджерсу сто с лишним лет, кто знает, что творится в его голове.       — Что? — шипит он Клинту. — Вы ещё не насмотрелись на супер-героя в роли отца? — бурчит Тони, но в голосе нет привычной колкости.       — Это мило, — замечает Наташа, не поднимая глаз с миски с попкорном.       — Слишком мило, — добавляет Бартон с притворным ужасом, но Тони лишь фыркает.       Он проходит мимо них, аккуратно придерживая дочку, и направляется в её комнату. Там темно и тихо — в воздухе пахнет детским шампунем, ванилью и чем-то сладковатым. На кровати — мягкое одеяло с принтом в виде звёзд, а у подушки — старый плюшевый зайчик с чуть потрёпанным ухом. Авелина не дала ему купить ей новую игрушку, хотя кукольных домиков, машинок и плюшевых безделушек у неё полно и так.       Опустив дочь на кровать, Тони медленно расправляет волосы с её лица. Авелина что-то бормочет, сквозь сон едва различимое:       — Папа…       И с этими словами сердце, кажется, дрогает. Тони наклоняется и касается губами её лба.       — Спи, малыш, — шепчет он. — Я рядом.       На мгновение он задерживается, поправляя плюшевого зайца у неё под рукой. Его пальцы слегка дрожат, когда он проводит ими по её щеке. Авелина вздыхает и, будто чувствуя его присутствие, сжимает игрушку крепче, улыбаясь во сне.       Тони выпрямляется и бросает последний взгляд на дочь. В мягком свете ночника её лицо кажется таким беззащитным, и что-то в его груди болезненно сжимается. Всё-таки в его жизни есть место чуду. И это чудо спит сейчас в своей детской кровати, обнимая потрёпанного зайца. И это самое ценное, что у него когда-либо было…       Старк закрывает дверь чуть тише, чем обычно, и остаётся стоять в коридоре ещё несколько секунд. Потом, глубоко вздохнув, делает несколько шагов прочь, в сотый раз обещая себе, что никогда не даст своего ребёнка в обиду. Никто не причинит Авелине боль. Никогда. Ни за что.

***

Дата: 1940. Конец ноября.       Авелина неторопливо перелистывает страницу, впитывая в себя строчки, выведенные печатным шрифтом. Густая тишина библиотеки, наполненная слабым потрескиванием древесины и редкими шорохами бумаги, окутывает её плотной пеленой уединения. Здесь пахнет временем — старыми книгами источающими аромат пожелтевших страниц, пылью и едва уловимой сладковатого оттенка плесенью, застрявшей в корешках, испорченных сыростью.       Библиотека — особенное место. Высокие потолки с массивными деревянными балками создают ощущение величия. Вдоль стен тянутся полки, уставленные тяжёлыми томами с потрёпанными уголками. У стендов стоят лестницы, позволяющие добраться до самых верхних полок. Где-то в дальнем углу щёлкает печатная машинка — миссис Мэредит заполняет картотеку, тихо вздыхая над затёртыми карточками учёта.       Авелина забирается вглубь тёмного зала, где слабый свет настольной лампы выхватывает её силуэт из мрака полок. Громоздкие шкафы нависают над ней, но она чувствует себя здесь уютно. В этом месте можно ощутить, как время застывает, зацепившись за корешки забытых фолиантов.       Она привыкла к этим стенам, к их глухому, почти заговорщическому молчанию. Приходя сюда с детства, с того момента, как появилась невыносимая тяга как-то отвлечься от собственных мыслей, часами пропадая за изучением формул, строений, медицинских теорий. Школьную программу Авелина умудрилась перескочить на несколько классов ещё до экзаменационной даты. В основе её успеха не было ни волшебного озарения, ни случайной удачи — лишь строгая, точная, надёжная логика.       Именно здесь её дерзость превращается в нескончаемый вычислительный механизм, анализирующий переменные, просчитывающий вероятности, распутывающий сложнейшие биохимические загадки. Именно здесь, среди строчек о конформационной стабильности белков и механизмах регуляции генов, она закладывает фундамент своего будущего.       Ведь наука — это единственное, в чём можно быть уверенной. Законы термодинамики не меняют своего мнения, молекулярные взаимодействия подчиняются строгим правилам, а алгоритмы моделирования биологических систем не предают. Наука не подведёт. По крайней мере, она пока не подводила.       Сегодня внимание Роджерс всецело приковано к книге четвёртого курса биохимии. Глава о стабилизации сложных соединений интересует её больше всего — механизмы молекулярного свёртывания, динамика водородных связей, оптимизация термодинамической устойчивости. Выведение идеального баланса компонентов в формуле, их взаимодействие с рецепторами и влияние на метаболические пути.       В голове складываются: уравнение Михаэлиса-Ментен, расчёты свободной энергии Гиббса, кинетические модели связывания лигандов — всё соединяется в единую сеть, пока вдруг что-то идёт не так. Раздражение вспыхивает внутри — не потому, что она не понимает, а потому, что ответ ускользает, оставляя лишь предчувствие догадки.       У неё никак не получается сосредоточиться.       В ней бродит что-то неоформленное, бесформенное, но тянущее её в разные стороны, словно стохастические флуктуации. Авелина не может разобраться со своими чувствами. Зато с лёгкостью оставляет на бумаге формулы столь сложные, что их решение занимает у студентов университета имени Нортфилда несколько дней. Она манипулирует параметрами биокатализа, моделирует кинетику ферментативных реакций и с точностью вычисляет устойчивость рекомбинантных белков в искусственно созданной микросреде. Но ни единым словом не может выразить, какая пропасть разразилась внутри.       Авелина не может рассказать об этом брату — не может подобрать слов, передать то, что рвётся внутри. Но вместо этого с лихвой делает расчёты моделируя диффузию сигнальных молекул и предсказывая поведение биополимеров в изменяющейся среде.       Ведь чувства — хаос, напоминающий случайные флуктуации в живых системах. Но наука — устойчивая, как принципы генной регуляции или механизмы самосборки, и это даёт ей ощущение контроля.       Здесь Авелина готовится к поступлению в МИT — Массачусетский технологический институт на факультет биоинженерии. Она разбирает уравнения кинетики ферментов, углубляется в методы генной терапии и синтетической биологии.       Учителя в школе её недолюбливали — за то, что она задавала слишком много вопросов, не боялась спорить и не желала подстраиваться под стандарты и остальных. Её то высмеивали, то откровенно игнорировали, карали за малейшие провинности, но под конец старших классов всё же выпустили со слезами на глазах.       Ещё бы! — сколько олимпиад и конкурсов она выиграла для школы! Без неё учебное заведение давно бы лишилось финансирования. Так что даже директор, который годами ворчал на её неподобающий характер, в последний день сказал, что гордится ею, и сам подал за неё заявку в университет с рекомендацией.       Но ей отказали. Потому что она женщина. Пренебрежение по признаку пола — это даже смешно.       Стив был зол, но ещё и непременно горд за сестру — даже если общество не признаёт её талантов, он знает, на что она способна. Мама, наверное, тоже бы гордилась ею, будь она жива. Стиви тот, кто уговорил Авелину попытаться поступить в МИT, уверяя, что это её будущее, её шанс выбраться дальше, чем кто-либо из них мог мечтать.       Как раз после того, как в Европе началась война, многое начало стремительно меняться. Мир перевернулся с ног на голову, привычные границы сдвинулись. Начались опасения, что вскоре грянет новый демографический кризис. И теперь уже самой Авелине лично предложили шанс: если она сдаст все экзаменационные тесты, её примут сразу со второго семестра.       Если она сдаст экзамены и сдаст их хорошо, то уже в январе отправится в Кембридж с полным финансированием и стипендией. А это возможность, которая выпадает раз в жизни. Возможность, — от которой невозможно отказаться.       Но поступление означает, что ей придётся уехать. Массачусетский институт находится в восьми часах от Нью-Йорка, от Бруклина, от дома. Её ждёт новая жизнь — открытия, исследования, возможность работать с передовыми технологиями, но и одиночество. Она будет среди таких же, как она, — будущих учёных, инженеров, новаторов. Но её семья останется здесь…       Пальцы Роджерс нервно пробегаются по цепочке с кулоном — старый, знакомый жест, ставший почти подсознательным. Бабочка, выточенная из холодного металла, слегка покачивается в её руке. Авелина тяжело вздыхает и сжимает медальон, пытаясь сосредоточиться.       Но резкая боль полосует палец. Она морщится, стиснув зубы. Глянув вниз, видит алую каплю крови, медленно стекающую по бледной коже. Пульс ускоряется. Она поднимает кулон выше, осматривая его со всех сторон, но… ничего. Ни острой грани, ни зазубрины, ни малейшего намёка на то, что могло её порезать.       Что за чёрт?       Авелина проводит пальцем по поверхности кулона снова. Холодный металл — гладкий, без единой шероховатости. Однако факт остаётся неизменным: её палец кровоточит.       Тихий шорох раздаётся в глубине зала. Роджерс резко оборачивается настораживаясь. Тёмные углы библиотеки остаются недвижимыми. Лишь слабый свет лампы отбрасывает тени на стены. Возможно, мышь пробежала между полок? Или старое здание скрипит от времени? Она знает, что могла бы объяснить этот звук рационально, но неприятное чувство не уходит.       С минуту Авелина сидит, прислушиваясь к звенящей тишине, будто пытаясь уловить в ней скрытый смысл. Затем, сделав глубокий выдох, возвращается к книге. Строки перед глазами расплываются, мысли путаются, а странный случай с кулоном более не выходит из головы.       Но одно она знает наверняка: в мире нет случайностей. Даже самая незначительная деталь — ошибка в уравнении, едва уловимый сдвиг в молекулярной структуре, неприметный выбор в повседневной жизни — влияет на наше будущее.

***

Дата: 1941 год. Зима, январь.       Баки осторожно ступает на лестницу, и ветхие деревянные ступени скрипят под его весом, словно протестуя. Холодный поручень под ладонью шероховатый, краска облупилась, обнажая серую, тёсанную временем древесину. Дом Роджерсов стар. Стены впитали в себя тысячи дней и ночей, пропитались смехом, криками, шёпотом и пением их матери.       Он помнит, как в детстве бегал здесь вместе со Стивом, держась за этот же поручень, спотыкаясь о те же ступени, теперь ещё более изношенные. Тогда лестница казалась бесконечной, а дом — хотя и старым, но крепостью, защищённой от всего мира. Теперь же любое неосторожное движение способно привести к его окончательному разрушению.       Запах тёплого ужина витает в воздухе, пряный, тягучий, словно укрывает стены липкой плёнкой. Где-то на кухне тихо потрескивает радиоприёмник — звучит мелодия, простая, тянущая за душу, с ленивым ритмом, напоминая о тех летних вечерах, что он проводил в этом доме.       Баки машинально поднимается на ещё несколько ступенек, собираясь крикнуть, чтобы Авелина поспешила спуститься. Мысли разбегаются — как часто он ночует здесь? Почти всю неделю. Из месяца в месяц, день за днём. Как будто этот старый скрипучий дом Роджерсов уже стал и его. Он не думает об этом всерьёз, пока взгляд не цепляется за приоткрытую дверь, и мир не сужается до узкой щели, из которой льётся свечение.       Баки замирает напротив, пока его лицо исчерчивает полоса мягкого жёлтого света из комнаты, мерцающего на краях оконных рам, словно плавящийся воск. Он разливается по полу, касается потертых досок, медленно стекает по деревянным панелям, цепляется за зеркало в углу, выхватывая отражение — изящный силуэт девушки. Авелины.       И Баки на секунду забывает, как дышать.       Она стоит к нему спиной, чуть покачивая бёдрами, будто в задумчивости. Локоны светлых волос подвязаны лентой, но несколько прядей выбились и прилипли к шее, к обнажённым ключицам. Тонкая лямка её нижней сорочки сползла, открыв линию плеч, острый уголок лопатки…       Баки цепляется за очертания её тела — наряд обрисовывает каждый изгиб её фигуры. Ткань липнет к коже, подчёркивая выпуклости, впадины и острые углы, тонкость талии, изгиб поясницы и лёгкую тень позвоночника, выступающие рёбра, её бёдра не пухлые, но округлые. Край сорочки едва прикрывает самое интимное. Авелина, немного худощавая, от того тонкая, хрупкая, словно статуэтка балерины.       Её движения выдают недовольство — едва заметный изгиб губ, напряжение в пальцах, хмурый взгляд, скользящий по отражению. Но Баки игнорирует это. Вновь спуская взгляд ниже.       Её кожа, где видно, кажется, фарфоровой, будто созданной из лучей солнца, но локти, колени, щиколотки окрашены в оттенок тёплого рассвета по морозному стеклу. Авелина расправляет плечи, и взгляд Баки снова цепляется за лопатки — чёткие, заострённые, как у изваяния.       И Баки сглатывает. Горло сжимается. Когда он делает вдох, в ноздри впивается сладкий запах жасмина и пудры, воздух застревает где-то в груди.       Он должен уйти. Должен.       Но он остаётся не в силах отвести взгляд. Вместо того чтобы отвернуться и пойти прочь, он смотрит, как Авелина сжимает ткань сорочки у талии, натягивает её, придирчиво присматриваясь к собственному телу. Она тянет сильнее, обтягивая всё то, на что никому… Никому нельзя смотреть.       Даже не подозревая о его взгляде. О том, как Баки сжимает кулаки, как его пальцы ноют от напряжения.       Свет скользит по её коже, задевает родимое пятно под левой лопаткой, — розоватое, неправильной формы, напоминающее сердце, но вытянутое, смазанное. Баки видел его раньше, мельком, когда она была младше. Намного младше. И тогда это не имело значения. Но сейчас… Это как напоминание, что Авелина перед ним — всё ещё настоящая. Что её тело живое, тёплое. И ему нельзя на него смотреть и тем более мечтать о том, чтобы касаться.       Барнс едва слышно выдыхает. Внутри скручивается узел — что-то тёмное, непростительное и уж точно непристойное.       Чулки на её ногах постепенно сползают вниз, и Баки неосознанно сжимает челюсти так сильно, что скрипят зубы. Его грудь поднимается в слишком медленном, слишком тяжёлом вдохе. Это неправильно. Это запретно. Это… это…       Он не может отвернуться.       Его взгляд прикован к её ногам, к бёдрам, к ягодицам, к тому, как ткань сорочки подскакивает при каждом движении. Ещё секунда — и он пересечёт границу, за которую нельзя заходить. Если Авелина сделает ещё одно движение, граница будет пересечена. Если он останется ещё на секунду — он сделает что-то, за что возненавидит себя.       Но он не уходит. Не может.       Внизу живота, у паха — тянет, мучительно и горячо. Вкус запрета расползается по его венам, вязкий и сладкий, болезненный, сжимая его разум в петлю.       А Авелина тянет руки вверх, потягивается словно кошка, и сорочка едва прикрывает её грудь. Лицо хмурится в слабом, едва уловимом выражении неудовольствия — она изучает своё отражение, будто чужое тело. Но для Баки оно идеальное. Слишком манящее. А чулки продолжают сползать к щиколоткам. Ещё одно движение — и Баки знает, что уже близок к краю.       Барнс замечает, как напрягаются её плечи, как тонкая кожа натягивается на хрупких костях, подчёркивая почти болезненную эфемерность её фигуры.       Авелина нравится Баки вся. Вся целиком.       Роджерс тянется назад, как будто проверяя своё отражение на прочность, на гармонию — но он видит в этом что-то пугающе интимное, сокровенное и…       — «Уходи!» — приказывает он себе. Но ноги не двигаются. Всё внутри сжимается в одну точку. Пульс стучит в висках, кровь течёт по венам слишком густо, слишком горячо.       Это неправильно. Опасно. Он знает её с тех пор когда ей было восемь. Это же Авелина. Девчонка, которую он таскал за ухо, когда она прятала его ботинки, которая с глупой улыбкой бежала за ним по улице, не отставая ни на шаг…       Он должен уйти. Сейчас же.       Но край сорочки, наконец, подскакивает выше, скользя по ягодицам, пояснице и Баки выдыхает полностью. Гладкая кожа обнажается всё больше и совсем немного — линия нижнего белья, узкая талия, плоский живот, изящная ложбинка пупка. Лёгкий жёлтый свет скользит по её телу, подчеркивая все линии. Авелина едва поворачивается боком. Если бы она хоть на секунду оторвала взгляд от собственного отражения, то заметила бы в зеркале — его.       Вот только она слишком глубоко утопает в собственных сомнениях и не видит, как темнеют глаза Барнса, как дёргается его кадык, когда его взгляд случайно касается её груди. Его сковывает, будто он тонет в горячей смоле.       Тонкая полупрозрачная ткань сорочки почти ничего не скрывает, и Баки может поклясться, что видит не только небольшие полушария, но и ареолы сосков… Жар пронзает его насквозь. В ушах звон, в висках глухо пульсирует, и этот ритм отдаётся раскалённым электрическим разрядом по всему телу. Он чувствует, как сердце бешено колотится в груди, дыхание срывается, ладони потеют, а ногти впиваются в кожу.       Баки пытается отвернуться. Надо отвернуться. Но он не может.       Его глаза жадно исследуют каждый дюйм её кожи. Следуют за каждым её движением. Баки ею зачарован…       Это жалко. Это убого.       Он не должен смотреть, но в паху нещадно ноет…       С трудом разжимая пальцы, и, вспоминая, что нужно дышать, Баки отступает назад. Резко отшатываясь, спиной прижимаясь к ледяной стене коридора. Он закрывает глаза, скрипя зубами, пытаясь прогнать образ, врезавшиеся в память. Внизу ноет, тянет — горячо, мучительно, невыносимо. И его тошнит. Он проклинает себя за это. Проклинает собственные мысли. Проклинает себя за то, что позволил себе смотреть. За то, что хочет увидеть больше и… Чёрт возьми, не только увидеть.       Это не должно было случится. Не с ним и не с ней. Не с Авелиной. Сердце громко ударяется в горло, отчаянно, словно требует воздуха. Это мучительно. Это тянет его вниз.       Он не должен был смотреть. Не должен был, но…       Надо уйти. Сейчас же. Но тело не слушается.       Баки ловит себя на том, что задыхается. Страшно. Гнусно. Но ещё страшнее то, что в этом мгновении есть что-то неотвратимое, что-то, что с каждым следующим взглядом приближает его к краю пропасти.       Барнс опускает глаза вниз, собираясь с мыслями. Вдох-выдох. Возьми себя в руки! Баки поднимает ладонь, стучит в дверь. Один раз. Второй. Согнутым пальцем — не слишком громко, но достаточно, чтобы Роджерс вырвало из задумчивости.       Она вздрагивает. Он понимает это по едва слышному шороху ткани и снова сглатывает, потому что неважно, закрыты у него глаза или нет — перед внутренним взором вспыхивает: как её сорочка снова подскакивает по округлым ягодицам, обнажая слишком многое. Если бы Авелина подняла руки чуть выше, выгнулась в пояснице… Он мог бы запомнить даже…       — Я не одета! — голос резкий, испуганный.       Баки медленно, тяжело выдыхает. Голова опускается, лоб прижимается к холодной поверхности двери. В груди клокочет ярость, презрение к себе. Боги, как бы он хотел ударить себя прямо сейчас — со всей силы, прямо в челюсть, чтобы жар прилил к ране и сжёг его гнусные мысли дотла.       — «Я знаю, что нет…» — едва слышный сиплый рваный выдох срывается с его губ.       А затем в ответ Авелине он молвит хрипло, просякше и сдавленно, так, что разгоняет вдоль позвоночника младшей Роджерс сотню мурашек:       — Ужин, — он выдыхает. — Готов.       Ему приходится прокашляться, чтобы не выдать себя. Кулаки дрожат. Он стискивает зубы, сводит брови… но замечает, как предательски тянет ткань на ширинке брюк. К чёрту!

***

Дата: 1991 год.       Тусклый свет дрожит под пыльными лампами, оставляя на бетонных стенах рваные жёлтые разводы, словно засохшие пятна крови выцветшего цвета. Здесь нет окон, — только холодные промасленные стены, пропитанные запахом кислых химикатов, гниющей плоти и железистого привкуса застарелой крови. Воздух тяжёлый, вязкий, будто несмываемый слой грязи, осевший на коже.       Внутри всё горит. Невидимое пламя разъедает нервы, жжёт сознание, выжигает остатки воли. Голова ещё трещит от ударов тока — тупая боль впивается в кости, отдаётся эхом в черепе, расползается по телу болезненной волной. Под веками пульсируют алые вспышки, а внутри — пустота, затянутая вязким дымом запаха гари собственного мозга.

Всё привычно. Всё как обычно. Всё неизменно.

      Где-то далеко, за пределами этой камеры, есть мир, полный солнечного света и свежего воздуха. Но здесь — вечная ночь. В этой тюрьме нет времени, только бесконечный холод, пропитанный железистым запахом крови и ржавчины. Воздух густой, удушающий, и каждый вдох будто цепляется за лёгкие, оставляя привкус металла. Тусклый свет дрожит под потолком, отбрасывая длинные, уродливые тени, и кажется, что эти тени — единственные свидетели всего, что происходит. Здесь нет ни начала, ни конца — только боль, обволакивающая, медленно размывающая границы между реальностью и программой.       Внутри него — тишина. Но не та, что даёт покой, а та, что звенит в голове, будто отголосок далёкого крика, который никто не услышит. Он знает, что память не исчезает полностью — она где-то глубоко, за слоями приказов и кодов. Иногда в этой пустоте вспыхивают проблески: чей-то смех, солнечный свет, тепло чужой руки. Но каждый раз, когда это случается, боль возвращается сильнее, не давая удержать даже самые крошечные осколки себя.       Холод здесь особенный. Он липнет, проникает под форму, вгрызается в кости, растекается по нутру, словно чёрная плесень. Звуки — приглушённые, искажённые. Где-то за закрытыми дверями мерно тикают приборы, скрипят шаги, раздаётся тихий глухой плач. Кто-то рыдает — сдавленно, будто понимает, что слёзы только усугубят ситуацию, но отчего-то перестать изнывать не может.       От этого звука Активу приходит мысль свернуть кому-нибудь шею и если не охране, то себе.       Актив сидит, опустив голову. Волосы липнут к влажной испарине на лбу, скрывая глаза. Но он видит. Он чувствует. Он следит. За каждым движением. Мышцы остаются неподвижны, но внутри — внутри ужас, леденящий, омертвляющий, ноющий, как фантомная боль. Но сейчас к этому добавляется жгучая пульсация в висках. Система перезапущена, но в её работе сбой — что-то цепляется за сознание, не давая окончательно погрузиться в пустоту.

Щелчок.

      Позади раздаётся глухой скрип двери.       Раньше перед этим был другой звук — резкий, сухой, пробирающийся под кожу. Запах палёной плоти, как на том операционном столе. Его били током, снова и снова, пока он не забыл, кто он такой. Пока мир не стал просто серым пятном, полным чужих голосов и агонии. Только запах горелого мяса давал ему понять, что он всё ещё жив.       — Здравствуй, Солдат, — голос скользит, как нож по оголённому нерву, ровный, выверенный, но с оттенком чего-то недобро самодовольного. Куратор входит медленно, шаг за шагом. Он движется, как змея, лениво и опасно, словно растягивая удовольствие перед тем, как сделать укус.       Актив не двигается, но чувствует его. Знает, что сейчас будет. Внутри что-то сжимается. То, что осталось, — это инстинкт. Реакция загнанного зверя, который знает: любое неповиновение будет наказано. И всё же глубоко внутри тлеет что-то иное — едва ощутимое сопротивление, крошечная трещина в безупречной программе. Он не должен чувствовать. Но чувствует.       На мужчине — идеально сидящий костюм, безупречно выглаженный. Он наслаждается этим. Он рассматривает Актива, изучает, как коллекционер разглядывает редкий экспонат, дрессированного зверя, который не знает, что его свобода — это всегда иллюзия.       Человек убог в своём познании и желании быть самостоятельным. Человечество — организм, и им нужно дотошно управлять — иначе всё посыпется.       Куратор остановился напротив. Ныряет ладонью во внутренний карман пиджака.       Папка. Щелчок. Бумага ложится на стол.       Фотография. Актив узнаёт человека на ней моментально — Говард Старк.       Пауза.       Щелчок внутри черепа. Смазанный, ржавый, но ощутимый. Он помнит. Это как чувство — что вызывает едва ощутимое жжение, словно призрачный шум на задворках мозга, от которого не избавиться. Он не помнил его, пока ему не показали.       — Узнаешь? — куратор знает ответ. Ему даже не нужен голос. Он видит малейшие реакции, крошечные сбои в программе. — Конечно, да.       Пауза. Актив не отвечает. Но внутри что-то сдвигается.       Новый снимок. Женщина. Женщина в возрасте. Седые пряди, морщины на лице. Но она выглядит… счастливой? Её глаза полны жизни. Тепло, свет, что-то неуловимо настоящее.

Щелчок.

      Куратор чуть склоняется вперёд. Голос становится ленивым, почти скучающим:       — Есть изменения в миссии. Со Старком будет его жена Мария. — Пирс качает головой, усмехаясь. — Ты ведь знаешь, что делать?       Куратор переворачивает страницу с новым фото.       — У тебя ведь есть привилегия, — продолжает мужчина, скрещивая руки словно с издёвкой. — Не каждый может оставить свой след в истории. Но ты… — он склоняется ниже, заглядывая Активу в глаза, протягивая слог громче. — Ты её меняешь. Переписываешь так, как нужно. Разве это не должно вызывать гордость?

Щелчок.

В голове что-то дрогнуло.

      — Без свидетелей, — куратор произносит это не как приказ, как напоминание. Простую, понятную истину.

Она не цель.

Она не должна.

Она не виновна.

      — Дорога скользкая, ночь тёмная. Несчастный случай. Прострелишь шину, а лучше разбей стекло. Главное, чтобы выглядело чисто. Всё, как обычно, Солдат.       Ему не дают выбора. Актив не выбирает. Металл пальцев едва ощутимо скрипит. Где-то глубоко, в том месте, что должно было быть его разумом, треснуло что-то крошечное. Незначительно. У него никогда не было выбора. Не было собственных желаний. Не было возможности поступать так, как он хочет…

Мария Старк — не цель.

Она случайный фактор.

Она не виновата.

Но приказ…

      Мозг с трудом обрабатывает слова, но программа — точная, неумолимая — впивается, стирая сомнения. Ему внушили, что выбор — это иллюзия. Он — инструмент, оружие, лишённое воли. Но каждый раз, когда задание касается не просто целей, а людей, невинных жертв, что-то ломается внутри снова и снова. Собственный крик — это эхо. Он не знает, почему именно этот приказ вызывает дрожь в пальцах.       Но он выполнит его. Убьёт Марию Старк.

— Без свидетелей.

      Программа даёт сбой. На долю секунды. Но куратор замечает. Он усмехается криво, по-хищному, как змея, заползающая под кожу.       — Ты выглядишь… обеспокоенным, — насмешка жжёт под кожу, оставляя яд в крови. — Неужели это вызывает у тебя сомнения, Солдат?

Пауза.

      Пирс выжидает. Давит взглядом. Давит присутствием. Но Актив молчит. Молчит, метая глаза из стороны в сторону.

— Тебе страшно? Ты должен бояться.

      Куратор усмехается шире:       — Самое важное, — голос становится ещё более ровным, сухим, безэмоциональным, — это сыворотка. У Старка есть образцы. Последние наработки. Нам нужна эта формула. Тебе нужно её достать. Всё остальное — просто очистка территории.       Очистка. Слово оседает где-то в глубине сетчатки.

— Ты помнишь? Мы это исправим.

      Женщина… Система перезапускается.       В глубине черепа что-то пульсирует. Глухо, но настойчиво. Как будто остатки электрического разряда всё ещё гуляют по нервным окончаниям.       Куратор снова наклоняется вперёд, заглядывая прямо в глаза Активу. Тонкие губы шевелятся, выдавливая последний гвоздь в крышку гроба:

— Каков твой план, Солдат?

      Щелчок.       Программа запускается.       Дорога скользкая. Выстрел в шину. Автомобиль теряет управление. Переворот. Удар в стекло. Говард теряет контроль. Машину заносит.       Если Старк жив — добить на месте.       Женщина… Мария Старк.

— Без свидетелей.

      Шестерёнки замедляются.       Сыворотка.       Забрать сыворотку супер-солдата.       Голова вновь разрывается от боли. Что-то задыхается внутри, едва заметное, но умирающее четно…       — Миссия будет выполнена, — голос ровный, пустой, мёртвый.       Пирс усмехается.       — Хорошо, Солдат. — его ладонь ложится на плечо Актива. Лёгкий, почти дружеский жест. Металл едва слышно скрипит.       В его голове больше нет чужих голосов. Только смерть.       Он выполнит миссию беспрекословно. Для этого он и создан. Для этого он и рождён.

***

Дата: 1941 год. Зима, январь.       Поезд протяжно гудит. Его звук — длинный, надрывный, словно крик или вопль. Воздух на перроне густой, тяжёлый, смешавшийся с угольной гарью, морозным дыханием зимы и чем-то неуловимо горьким — запахом прощаний. Снег, ещё недавно пушистый и чистый, под сотнями ног превратился в грязную мешанину льда и копоти, вязкую, цепкую, как сожаления, что тянутся за уходящими.       Между столбами света, рассекающими тёмную дымку, мелькают тени людей — спешащих, прощающихся, молча ждущих. Кто-то тихо шепчет молитву, кто-то прячет дрожащие пальцы в варежки, а кто-то просто стоит, без сил и слов, провожая взглядом вагоны, словно надеясь, что поезд передумает уезжать.       Люди снуют туда-сюда, роняют чемоданы, запоздало обнимаются, смеются — но смех этот хрупкий, ломкий, натянутый, словно льдинка перед трещиной. Кто-то прячет слёзы, отворачиваясь, кто-то до последнего тянет мгновение, вцепившись в руки дорогого человека, будто надеясь удержать его пальцами.       Авелина стоит у вагона. В её ладони смятый билет до Кембриджа. Пальцы сжимаются до побелевших костяшек — она держится за него, как за последнюю опору. Листок горит в руке, жжёт изнутри. Она могла бы разорвать этот билет. Просто сжать его сильнее, и тонкая бумага порвётся. И тогда ей не придётся уезжать, не придётся делать этот шаг в неизвестность. Но это было бы лишь отсрочкой, а не решением.       Авелина смотрит на город, на серые крыши, на заснеженные улицы, на лица людей, которые стали её семьёй. Она покидает всё это. Сердце отбивает глухой замедленный ритм, будто уже заранее утопая в пустоте разлуки…       Она никогда не думала, что уедет из Нью-Йорка столь на долгий срок. Впереди годы учёбы в МИT. И лишь весной, возможно, удастся вернуться совсем ненадолго… Её дом — останется позади. Даже любимая библиотека института Нортфилда, запах её старых книг и уединённые часы между стеллажами. Всё это станет лишь тоскливыми воспоминаниями.       Стиви стоит чуть поодаль, кутаясь в тёплый шарф, засунув руки в карманы. Он почти не говорит, но Авелина видит, как напряжённо он сжимает челюсти, словно боится сказать что-то, что заставит её передумать.       — Я… всё же спрошу. Ты уверена, Авелин? — его голос мягкий, почти умоляющий, не желающий прозвучать слабым, но всё равно выдающий тревогу.       Авелина сглатывает, чувствуя, как ком слёз подступает к горлу. Она кивает.       — Да. Но это не значит, что мне нестрашно.       — Ты справишься, — твердит брат, хотя в его глазах отражается сомнение. Или, может быть, он не хочет верить, что она действительно уходит. — Просто… Просто будь осторожна.       Авелина кивает, и вдруг, не сдержавшись, бросается в объятия брата, а он сжимает её так крепко, что на мгновение становится трудно дышать. Его пальцы словно врезаются в её плечи, пытаясь запомнить, удержать, не отпустить. Он выдыхает, а затем вздрагивает, и от этого становится ещё больнее. Стив прижимает сестру сильнее словно будто боится, что если отпустит — больше никогда не увидит.       Будто она никогда уже никогда не вернётся.       Тепло его объятий немного успокаивает, но внутри всё равно что-то рвётся. Авелина чувствует, как его пальцы на мгновение скручиваются и тут же отпускают. Стив отступает, не силясь смотреть ей в глаза.       А Долорес подходит ближе, закутанная в тёплое шерстяное пальто. Её обычно беззаботное лицо теперь выглядит растерянным, когда Авелина поворачивается к ней, она видит слёзы, блестящие на её щеках.       — Ты же вернёшься? — голос дрожит. Долорес пытается улыбнуться, но улыбка выходит болезненной, словно рана, которой не дали зажить.       А Авелина сипло поражённо вздыхает, сжимая ремешок сумки сильнее. Они не были близкими подругами… или, по крайней мере, ей так казалось. Но сейчас, глядя на заплаканное лицо девушки напротив, она понимает: Долорес — тоже частичка её жизни. В чём-то важная, значимая. Пусть иногда Роджерс завидовала ей, пусть порой её раздражала её лёгкость и женственность, но сейчас…       Сейчас это не имеет значения.       — Конечно, — Авелина пытается сказать это уверенно, но выходит слишком глухо. Долорес обнимает её резко, судорожно, и Авелина чувствует, как их плечи сотрясаются в такт, как Долорес вцепляется в неё, боясь разжать руки.       Чем она заслужила это?       Слёзы начинают стекать по щекам, и Роджерс больше не пытается скрыть их. В её жизни мало людей, которые искренне её любят, а те, что есть… слишком часто уходят и не возвращаются.       А затем — он.       Наконец очередь Баки. Он стоит чуть в стороне. Снег тонким слоем ложится на его пальто, он не смахивает его, будто даже не замечает. Его лицо почти спокойное, но в глазах… В глазах притаилось что-то бездонное, жгучее, что-то, чего он не скажет никогда. В чём он не признается никому.       Прощание. Боль. Беспомощность.       Баки никогда не мог представить, что та «навязчивая чепуха», как он называл её в детстве, когда-то окажется так далеко, что он не сможет больше заботиться о ней в любой тому нужный момент. Он не сможет прийти на помощь, защитить, уберечь…       Теперь, чтобы увидеть её, ему нужно будет потратить целых десять часов пути в один конец, а чтобы вернуться в Нью-Йорк — столько же. Авелина никогда не была так далеко от него. И если ещё несколько недель назад он мог отвергать факт предстоящей разлуки, то теперь ощутил его в полной мере.       Авелина делает шаг, нерешительный, но Баки делает его первым. И обнимает. Резко. Слишком сильно, так, что у неё перехватывает дыхание. Не просто объятие — это отчаяние, безысходность, попытка сказать без слов: «Останься. Пожалуйста». Авелина чувствует, как его пальцы зарываются в её пальто, сжимаются на затылке, путаясь в волосах. Он не хочет отпускать. Он не может отпустить её.       И Авелина чувствует, как у него дрожат пальцы. Едва заметно, но всё же дрожат. Если бы она была смелее, она бы сказала ему, что тоже не хочет уезжать. Что каждое движение по направлению к поезду — это предательство. Но слова не даются. Всё, что остаётся, — это несколько мгновений, в которых она старается запомнить тепло его рук и стук его сердца, прижатого к её виску.       Объятья такие, что хрустят кости. Болит тело, сложно дышать. На мгновение Баки сжимает её ещё сильнее, а Авелине хочется, чтобы он сам вдавил её в своё тело, чтобы больше не расставаться с ним, чтобы быть всегда рядом. Стать с ним одним целым…       Но со следующим вдохом — Баки отпускает её.       — Не забывай нас, ладно? — его голос звучит глухо, хрипло, болезненно. Баки, если бы он был чуть смелее, если бы он мог быть честен с собой, сказал бы: Не забывай меня, ладно? Не оставляй, не бросай, не уходи, пожалуйста…       Авелина сжимает челюсти, чтобы не разрыдаться прямо у него на плече. Она не хочет уходить, но знает, что должна.       — Никогда, — шепчет Роджерс, чуть крепче сжимая его. Их пальцы переплетаются, ладони прижимаются друг к другу в самой цепкой хватке: Ну не уходи, умоляю…       Но это её будущее. Её жизнь. И она не может быть привязана к Баки, как брелок на связке ключей — навсегда. Когда-то придёт время, и они отдалятся. И к тому моменту Авелина не хочет быть полностью покалечена своими чувствами и беспомощностью. Любовь всегда будет таиться в её сердце. Но нужно думать головой.       Объятия заканчиваются слишком быстро, и вот уже проводник объявляет посадку. Авелина в последний раз оглядывается на свою семью — мягкие линии лица Стива, искрящиеся слёзы Долорес, тень боли в глазах Баки. Ей хочется задержать это мгновение, сохранить его в памяти, как старую фотографию, которую можно будет достать в холодные ночи одиночества. Но поезд не ждёт, время не ждёт. Оно тянет её вперёд, как прилив, смывающий следы на песке.       Стив — напряжённый, но улыбающийся сквозь боль. Долорес — смахивающая слёзы, но старающаяся выглядеть радостно. Её улыбка искренняя, несмотря на всё. А Баки… Баки — с этим непонятным выражением в глазах, словно он хочет сказать что-то ещё, но уже слишком поздно. Если он начнёт, она опоздает на посадку, и поезд уедет. А он не может с ней так поступить.       Авелина поднимается по ступенькам в вагон, дрожа сжимая ручку своей дорожной сумки, в которую умудрилась уместить восемнадцать лет своей жизни. Поезд дёргается, медленно набирая ход. Через окно она видит, как её семья остаётся позади. С каждым новым метром, что отделяет её от платформы, становится всё труднее дышать. Будто что-то рвётся внутри, словно невидимые нити, связывавшие её с домом, лопаются одна за другой.       Она знала, что этот момент настанет, готовилась к нему, но только сейчас осознала всю его неизбежность. Время движется только в одну сторону. А она — едет в неизвестность, к новому началу, к новой жизни…