Адамова Смерть

«Лишь в тишине — он находил свой покой…»

      Красные огоньки аварийной панели рвут темноту. Резкий всполох на мгновение вырывает из мрака массивный силуэт, высвечивая холодный блеск металла. Авелина медленно поднимается с колен, дыхание рваное, обожжённое страхом. Её взгляд цепляется за руку Зимнего Солдата: стальные пальцы шевелятся, сгибаются, собираясь в кулак.

Щелчок.

      Мышцы под кожей его целой руки напрягаются. Солдат резким движением переводит пистолет. Пуля, которую он выпустил мгновение назад, пуля не успела найти покой в чужом теле, а Актив уже готов нажать на спусковой крючок снова.

— «Задача: защищать цель любой ценой. Доступная информация: отсутствует. Дата возрождения объекта: 20 год… Проект: Адамова Смерть. Моль — приоритет. Она важна для нас, Солдат. Авелина Старк — твоя миссия».

Щелчок, раз, два…

      Самолёт вздрагивает, скрежещет, кренится на бок. Металл воет, рвётся на части под давлением хаоса. Аварийные сигналы воют в унисон с бешено колотящимся сердцем. Самолёт теряет управление. В алых отблесках приборов зрачки Солдата светятся. Он переводит взгляд на свою цель. На одно неуловимое, злосчастное мгновение в его глазах появляется неясная тревожная тень — смутное эхо чего-то, что когда-то могло быть памятью…       Щелчок и хлопок. Мир разрывается огнём. Взрыв выдирает пространство из-под ног, наполняя его ослепительным белым светом и гулом, в котором тонет её сознание…       Запись: 2018 год. Сибирь.       Разве смерть приходит вовремя? Конец всегда молчаливый, тихий, будничный и беспечный, безнадёжный. Он всегда приходит неожиданно.       Снег хрустит под сапогами вязко, упрямо, будто не хочет пускать её обратно. Вокруг всё скованно морозом и молчит. Ели, чёрные, искорёженные, тянутся вверх, как руки гибнущих, застывших в мольбе к Богу. Воздух рвёт лёгкие, дыхание вырывается белым паром, будто душа уходит по частям.

Что останется после?

А что исчезнет до?

      Почему в памяти не задерживаются первые шаги, первые страхи и столь же легко ускользают последние воспоминания о жизни?       Шаг за шагом по вязкой тропе. Каждый сугроб словно держит за лодыжки. Пальцы давно онемели постукивая друг о друга. Ткань рукавов на запястьях покрыта инеем, лицо стянуто ветром и солью слёз, высохших на коже. Воздух хрустит в лёгких. По пальцам катится кровь. Ночь кажется бесконечной, как путь назад.

Зачем ты возвращаешься?

      Кажется, она никогда не найдёт ответ на этот вопрос.       Каждый шаг, как предательство. Тело знает, куда оно идёт, и пытается сопротивляться — спазмом в животе, дрожью в коленях, той самой пустотой, от которой хочется свернуться в комок и уснуть между деревьев. Но назад нельзя. Она уже усвоила этот урок.       Ей всегда казалось, что финиш — это точка. Но только сейчас пришло понимание, что это всегда только запятая. Предложение продолжается. Только рассказчик давно замолчал.       Зачем возвращаться туда, откуда так долго пыталась выбраться? Где тёмные стены на вкус были страхом, где собственное имя не имело значения, а агония была частью режима? Там, где ломали, собирали, ломали снова — до тех пор, пока ты не становился подходящим по всем требованиям.       Она впервые выбирает этот путь добровольно.       Взгляд уходит вбок — между елями, в просвете, стоит оленёнок. Уже не совсем малыш: тонкие ноги, морда чуть поднята, шерсть тёмная на светлом фоне снега. Он стоит в пол-оборота, смотрит прямо на неё, будто знает, что его заметили.       Она не останавливается, просто смотрит на него на ходу, и в этот короткий миг кажется, что что-то важное вот-вот всплывёт из памяти. Следующий шаг — и силуэт исчезает, растворяется между деревьев, будто его никогда и не было.       Лес заканчивается неожиданно. Стволы расходятся, и впереди восходит холм, снежный и открытый ветру. Становится светлее и страшнее. Осколки льда летят в лицо. Ткань на плечах хлопает, как крылья, которые ей вырвали с потрохами.       Она поднимается.       Раньше ей казалось, что в момент смерти человек просто засыпает. Лёгкое угасание — без крика, без мольбы, без сопротивления, как пламя свечи, гаснущее на утреннем порыве ветра. Ты не борешься — ты плывёшь. Не потому, что хочешь уйти, а потому, что не можешь остаться.       Ей было семь, когда свет ушёл навсегда. Но осталась тьма. Мрак. Затишье. Страх и слёзы. Боль. И убеждение, что она больше не вернётся домой. Вера в это столь же сильна, как ощущение иголок входящих в изгиб локтя, ощущение металлического стола под лопатками.       Страх, это нормально. Желание — это слабость.       Она замирает на вершине. Останавливается.       — Теперь пора. — сиплый шёпот.       Ей всегда было интересно, на что надеется человек, когда закрывает глаза и выпускает из лёгких последний воздух? О чём он молит к небу в последние секунды? Если, конечно, ещё верит в Бога. Но она и так знает, что забывается всё так же легко, как засыпаешь: без борьбы или осознания. Уходишь с миром — даже если страшно. Даже если не хочешь. Просто потому, что так нужно.       Внизу долина, разявившая тьму, словно пасть.       Старые прожекторы скользят по периметру бетонных стен, чёткими линями света посреди мрака.       Крыши корпусов блестят от снега.       Ровные ряды огней тянутся кругом, это охранные посты.       Несколько военных машин, а по центральной дороге едет грузовик.       Вот-вот завоет сирена и их начнут искать.       Будучи там, она никогда не молилась к Богу. Казалось, он её отверг. А кому можно молиться ещё, маленькая девочка и не знала. Её не учили верить в несуществующую сущность, но некоторые там в Бога верили. Хотя его присутствие было весьма спорно.       В Гидре у неё никогда не было вещей — кроме пуговки. Ни игрушек, ни одежды, ни надежды. Только имя. Но и его по сути отнять. А она повторяла его про себя снова и снова, пока не сбилась со счёту, сколько лет там провела.       Там внизу система. Организованная, отчуждённая и бездушная. И она — часть этой системы. Была. Ещё недавно только труп внутри механизма. И теперь она возвращается.       Всё так и должно быть. Это правильно.       Смерть, по сути, не зло и не избавление. Гибель это выбор. Логичный, неминуемый, он формирует расчёт. Ждать конца — логично. Пережить его — невозможно.       Живот сжимается. Не от холода, а от ощущения, что она знает, что вернётся в клетку по собственной воле. Что сделает шаг вперёд и не остановишься. Это не мужество. Это смирение. То самое, что приходит, когда вера уже не держит, а бегство больше не имеет цели.       Её учили быть безотказной. Точной. Быстрой. Дали ей новое имя. Цель. Желание не жить, а выжить. Её тренировали, чтобы она умела отбирать. Быть завистливой и жадной ко всему, что источает тепло. Каждый день. Каждую ночь. Так долго, что однажды она перестала знать себя как человека. Просто выполняла.       Жила — условно бегством.       Она медленно опускает взгляд. Ничего не дрожит. Ни руки, ни коленки, ни губы. Но внутри как пустой колокол, что никогда не зазвенит. Всё гудит. Всё отзывается. Идёт туда, откуда вырвалась.       Чтобы снова стать пленницей.

Так может, так и должно быть?

Может, всё это было зря?

      Юрий был прав.       Она долгие годы задавалась вопросом: если бы можно было забыть… как легко бы стало дышать? Как просто жить, не неся с собой груз, который нельзя ни разделить, ни выбросить. Но она помнит. Помнит достаточно, чтобы ненавидеть. И достаточно, чтобы всё-таки идти.       Где заканчивается свобода и начинается необходимость? Когда ты делаешь выбор — сам или потому, что больше не можешь иначе? Ведь смирение — это не принятие. Это просто способ экономить силы, когда вера начинает требовать слишком много энергии.

Искушение.

      Она давно перестала надеяться. Ей было девять или десять — не помнит. Знала только, что папа не пришёл. Не забрал. Не спас. Наверное, забыл. Наверное, понял, что проще не искать. Она больше не ждала. Даже внутри. Больше не надеялась — как бы больно ни было.       А затем ей закрыли глаза грязной марлей, отрезали волосы.       Если бы только можно было забыть… всё. Кто она. Что чувствовала, когда держала за руку кого-то близкого. Всё, что потом у неё отняли. Всё, что сама забрала.       Память самая мучительная пытка.       Издали огни кажутся почти красивыми. Тёплое мерцание, будто кто-то забыл в окне рождественскую гирлянду. Но чем дольше смотришь — тем сильнее хочется отвернуться.       Никто не сможет собрать её заново. Даже если очень сильно захочет. После гибели человека часто не остаётся ничего, кроме речей незнакомцев на похоронах и слёз, что звучат натужно. Ведь правда всегда уступает место утешительной лжи.

Так ведь легче?

      Быть может. Но истину ты никогда не узнаешь. Возможно, ты никогда её не заслуживал.       Внутри пусто. Не больно, не страшно. Просто пусто. Она помнит, что должно болеть. Помнит, что должна чувствовать. Но не чувствует. И даже это — уже пугает меньше, чем должно бы.       Но… А если конца и правда нет? А если за последним вдохом не пустота, а новая дверь? Она входит в неё, ничего не помня. Стирается имя, лицо, голос. Осталось ли хоть что-то от того, кем она была? Что, если ей дают ещё одну попытку — без права оглянуться?       Ей хочется отступить. На секунду.       Сделать шаг назад, раствориться в деревьях, стать тенью.       Исчезнуть. Скрыться. Вернуться домой. Домой? К нему.       Но он уже не ждёт.       Больше не может.       А ведь ноги стоят так крепко. И выше только небо.       Ни спасения, ни чуда.       Только сожаление, снег и путь вниз. Но дорожка ведь не протоптана…       Она должна это сделать.       И всё же пугает не сама возможность погибнуть. Пугает то, что однажды открыв глаза в новом теле — ты больше никогда не будешь собой. Собирая цветы, всегда выбирай те, которые никто не трогает. Ломкие, уродливые, засохшие. Ведь если ты их не возьмёшь, никто их не полюбит. Тебе должно быть их жаль.       Ей жаль. Ей правда очень жаль.       Ветер касается лица. Сухой. Кусающий. Он проходит сквозь ткань, как сквозь решётку. Внизу моргает вспышка. Лают собаки. Воют волки. Где-то меж деревьев мелькает ещё один силуэт. Но это уже точно не он.       Счастье и смех остались звучать в доме, в который она больше никогда не найдёт дороги. В котором всегда будет пусто и одиноко.       Мысли не дают покоя. В тишине она знает: с каждым возвращением уходит что-то, что уже не вернуть. И даже если её снова назовут по имени, она уже не откликнется.       В груди что-то копошится. Ветер привычен. Она помнит как отец, её настоящий отец, когда смотрел на неё ещё живой, с седыми висками, искал в ней кого-то ещё. Кого-то, кого давно потерял и никак не мог найти.

Этого он ждал?

      С высоты видно всё. Снег блестит. Падает медленно, тонкими полосами. Небо чёрное-чёрное, глухое, без звёзд — будто закрыто крышкой. Оно давно таким не было.       Но если вдруг она всё-таки вернётся — с тем же именем, с тем же взглядом, но с другим сердцем? Что тогда? Что будет с ней, если всё внешнее сохранится, а внутреннее станет чужим? Будет ли она тем же человеком, если сделает другие выборы, полюбит других людей, проживёт чужую боль? Или её придётся распотрошить и сшить заново?       Иногда, чтобы кто-то выжил, приходится забрать самое ценное.       — Так будет правильно.       Она уходит тихо. Без объяснений, без обещания вернуться. Потому что иначе он бы последовал за ней — даже на смерть. Потому что некоторые люди преданы настолько, что не умеют жить по-другому.       Но теперь он в безопасности.       А она пустая.       Ушло больше, чем она забрала. И всё равно это было правильно.       Наверное. Может, она ошиблась. Ей часто приходиться сожалеть.       Шаг вперёд. Снег предательски хрустит под сапогами.       Она возвращается, чтобы спасти его. Пусть хотя бы он будет свободен. Пусть без неё он будет счастлив. Ведь память это не подарок. Это нож, который приходится нести с собой. Иногда остриём к себе. Потому что если вытянешь его, то погибнешь. Иногда остриём к другим. Потому что если не сделаешь это, потеряешь самых близких.       Самые страшные воспоминания это те, где было хорошо. Они болят тише, но дольше. Ноют как раскрошившейся зуб, который стоило бы вырвать, но жалко.       Ей пришлось играть слишком много ролей. Забытую людьми — сестру героя Америки. Потому что была недостойной. Дочерь, обречённую на борьбу с тем, что создал её отец. Потому что возмездие настигает каждого. Оружие ГИДРЫ, от которого нельзя избавиться даже после смерти. Потому что она обязательно вернётся.       Но Авелина никогда не имела счастья слишком долго. Оно никогда не предназначалось ей лично. Но, может быть, возвращение на родину — даст ей шанс на искупление.       Поэтому она делает третий шаг. А по щекам не прекращают литься слёзы…

***

Дата: 1991 год.       На улице ночь. Белый туман стелется по пустым улочкам, скрывая случайных прохожих. Постепенно он рассеивается, но вместо облегчения на город падает ливень. Тяжёлый, беспощадный. Авелина этим вечером с трудом добирается до дома. Вся мокрая, замёрзшая, до ужаса напуганная.       Между рёбер гнездится неприятное чувство, словно что-то липкое и чужеродное. Неприветливое и неправильное. Не просто тревога, а что-то большее. Что-то плохое. Что-то очень-очень злое. Оно медленно поедает её изнутри. Но Авелина убеждает себя, что после того, что случилось, любой бы на её месте чувствовал то же самое. Она говорит себе, что это всего лишь усталость и стресс. Что уже поздно, что ей пора лечь спать, пора выспаться… Но всё внутри твердит обратное. Самоуспокоение — это химия. Механизм, убеждающий тебя, что ты всё ещё управляешь собой.       Ровно неделю назад в автокатастрофе погибли её родители. Каждый переживает утрату по-своему. Тони — срываясь, ругаясь, порой даже крича. А ведь ей тоже больно. Ей тоже страшно и тяжело. Но Авелина знает — он не со зла. Просто боль у каждого своя и разная. Они ведь частички одного целого, близнецы. Родились в один день и с тех пор неразлучны. Всегда были вместе…       Тони прячется от боли в алкоголе и бесконечной череде безымянных девушек. Родители никогда не одобряли его образ жизни, но он остаётся верен себе, несмотря ни на что.       — «Нахальный, самовлюблённый, дерзкий мальчишка, приносящий одни проблемы!» — вечно ворчал отец.       И всё же, при всём своём бунтарстве, для Тони — Авелина всегда на первом месте. Он всегда рядом. Всегда был рядом… Смерть родителей делает человека взрослым не потому, что он готов. А потому, что у него больше нет другого выхода. Иного варианта как жить дальше больше попросту нет. Выбирать не приходится.       Теперь, когда навалились похоронные хлопоты, юридические формальности, дела компании и вопросы наследства, когда новостные заголовки кричат о гибели Говарда Старка и его жены, всех интересует только одно: «Как дети гения поделят его империю? Достанется компания безмерно любимой дочери или проходимцу сыну?»       Тони изменился. Он держится. Он старается. Отвечает коротко, спокойно, иногда выдаёт усталую улыбку. Он сильный. Слишком сильный для юноши, которому едва исполнился двадцать один год. А Авелина… снова сбежала. Оставила его одного.       — Желание уйти не равно предательству. Это защитная реакция системы, перегруженной эмоциями.

Ты снова оправдываешся?

      Под натиском папарацци, гнетущих мыслей и пустого дома, где каждый уголок напоминал об утрате, Авелина собрала лишь малую часть вещей, сняла крошечную квартиру в облезлом двухэтажном доме на окраине Нью-Йорка и исчезла. Спряталась за трещинами бетонных стен вовсе не похожих на те места где она выросла. Но так легче.       Так — не так страшно.       Одно событие. Всего один день. Один вечер. Один несчастный случай — и жизнь четырёх человек изменилась до неузнаваемости…

Этому нет оправдания.

      Домой младшая Старк возвращается недопустимо поздно. Сначала задержавшись в лаборатории Stark Industries, а после бессознательно тянув время, пока кругами шла по холодным мокрым улицам, лишь бы не возвращаться слишком рано домой. Если убогую съёмочную студию можно так назвать. И всё же в другое жильё она не решается переехать. Всё должно максимально отличаться от привычного.       Авелина ненавидит это место. Объективно — всё здесь не вызывает доверия. Субъективно — она уже не вызывает доверия у себя самой.       Стены голые, холодные, кажущиеся чужеродными. Это пространство пустое, давящее, не способное укрыть её от мира. Здесь ничего не принадлежит ей. Здесь она чужая, потерянная и не принадлежащая этой грубой реальности. Хотя сейчас, где бы Авелина ни оказалась — везде так. Будто сам мир отторгает её. Вытесняет, пытаясь стереть её существование подобно тому, что она вирус.       Тони, будь он здесь, сказал бы, что это — грязное дерьмовое захолустье, которое можно назвать домом только формально, потому что у него есть стены и крыша. Протекающая крыша. Это квартира, в которой водятся лишь вредители, наркоманы и дешёвое отчаяние в бутылках пива. Авелина не прочь выпить. Тони бы разразился длинной тирадой о ржавых трубах, облупленной краске, леденящих поверхностях, шумных соседях. И, о Господи, о крысах. Крысы и тараканы здесь явно чувствуют себя уютнее, чем Авелина.       Уже сотни раз Тони уговаривал её вернуться домой, и эта затея сейчас кажется как никогда ещё более привлекательной. Но разве то место, в котором они жили всей семьёй, является её домом? Нет… Теперь нет.       Авелина стоит перед дверью, из последних сил пытаясь не рухнуть на порог. Её тело словно сдавили тисками — грудь жжёт от долгого холода, каждый вдох даётся с трудом. Последние несколько дней она не спала вовсе. Кошмары вытянули из неё остатки сил и покоя, оставив лишь ломоту в теле и красноту в глазах.       Тёмные круги под её веками пролегают глубокими тенями. Скулы теперь кажутся слишком острыми, слишком бледными, слишком впалыми. Её лихорадит и тошнит. Её тело гниёт изнутри, и постепенно Авелина погибает.       Но разве это не облегчение?       Гниение — это процесс, свойственный каждому организму.       Наощупь Авелина находит ключ, подносит его к замку, но пальцы предательски дрожат и соскальзывают. Дверь открывается с резким скрипом. Всё. Теперь она в безопасности. Ведь неизвестное ей чудовище не доберётся до неё? Ведь так? Да?       Но даже когда Старк заходит в свой чуждый дом, чёртово чувство тревоги и обречённости не покидает. Руки продолжают трястись, тело словно предчувствует что-то… Что-то плохое и тёмное, угрожающее её безопасности. Там, за углом, совсем близко. Стоит ей только обернуться, как она встретится с… Чем?

Или кем?

      Кто ночами скребётся под кроватью? Кто дышит ей в затылок когда она спит на боку? Кто смотрит на неё в ответ из темноты? Кто хватает её за щиколотки перед сном? Кто нависает над её шеей угрожая сну?       Авелина захлопывает дверь и замирает. Прислушивается к густой тишине.       Её сердце бьётся глухо.       Тук-тук.       Вдох-выдох.       Тук-тук.       Облизывает губы кончиком языка, солёно.       Тук-тук.       Что-то тут явно не так.       Это ощущение как заноза, глубоко засевшая под кожей. Как зуд, от которого не избавиться. Оно липкое, цепкое, впивающееся в неё ледяными когтями. Она может сколько угодно убеждать себя, что всё это ей кажется… Но если ты чувствуешь страх — это уже подтверждение угрозы. Даже если её пока не разглядеть. В глубине души Авелина знает: интуиция её не подводит.       Это нечто иное. Как будто в воздухе повисло что-то не поддающееся объяснению, что-то неотвратимо приближающееся. Неизбежное чувство того, что вот-вот и судьба настигнет её… Авелина закрывает глаза. Пытается сбросить с себя тревогу.

Гром.

      Раздаётся внезапный раскат, разбивая ночную тишину, и по коже Старк пробегают ледяные мурашки. Она резко распахивает глаза и отстраняется от двери. Липкая влага от мокрой одежды оставляет между лопаток холодное пятно.       Старк судорожно оглядывается, осматривает комнату на наличие чего-то или кого-то, скрытого в полумраке. Единственный источник света — фонарь за окном. Его слабое жёлтое свечение пробивается сквозь щели в жалюзи, растекаясь размытым бликом по полу.

Авелина не сможет найти ничего, даже если бы она знала, что искать…

      Только тишина. Но… в углу что-то… хруст.       Стоит ей прищуриться, присмотреться к мраку, сгущающемуся в закоулках комнаты, как глаза улавливают едва заметное движение со стороны приоткрытой двери в спальню. Едва заметное, но достаточное, чтобы желудок рухнул вниз.

Что теперь делать?

Что ей теперь делать?

      Из груди вырывается сиплый вздох, когда тень оказывается отражением взмывшей вверх от дуновения ветра занавески, забытого ею распахнутого окна. Где-то в районе живота неприятно сдавливает. Авелина тянет руку к стене. Она делает шаг назад, будто этим может стереть увиденное. Провести черту из соли.       Пустота? Или что-то действительно явственное?

Она не знает.

      Кончики пальцев касаются выключателя.       Щелчок. Раз. Два. Три.       Темнота. Света нет.       В этот момент скрипит половица. Где-то рядом. Воздух в лёгких застывает потоком. Старк резко отшатывается обратно, прижимаясь к холодной двери. К чёрту…       — Тебе кажется… Тебе кажется… — шепчет она себе под нос. Губы едва двигаются, выдавая попытку подавить панику.       Авелина сглатывает, со всей силы впиваясь ногтями в ладони.       Говорят, человеческое тело способно воспринимать лишь один источник боли за раз. Если что-то нестерпимо ноет, достаточно испытать ещё более сильную муку — и прежняя боль будто отступает.       Но со страхом так не работает. Он остаётся. Это не помогает.       — Это… это просто соседи, — голос дрожит. Конечно, конечно, это просто соседи. Авелина выдавливает истеричный смех, пытаясь уговорить себя успокоиться. Это глупо.       Она пытается думать о том, что, вероятно, её сожители по дому квартирой ниже ещё не спят и от их шагов идёт вибрация по стенам. Дом же старый. Как плохо то, что Авелина знает — это невозможно. Пол у неё скрипеть от шагов соседей этажом ниже никак не может. Ведь их самих она и не слышит. Как странно… У них ведь всего годовалый ребёнок, который не прекращает плакать сутками напролёт, а сейчас…       Глухая тишина. Никого не слышно.       И всё же… Авелина отчаянно пытается убедить себя, что и тень, и скрип, и дыхание у затылка — это иллюзия её искалеченного воображения. Потому что альтернатива куда страшнее. Ведь страх способен подчинить разум. Он застилает глаза, стирает грань между реальностью и воображением, делает зыбким даже то, что ещё секунду назад казалось прочным, надёжным.       Но Авелина знает.       Знает, что ей ничего не кажется. Кто-то преследует её уже несколько дней, а может и недель.       Ей уже ничего не поможет. Пальцы судорожно и безнадёжно сжимают цепочку с медальйоном-бабочкой — старый подарок отца, словно кулон — последняя надежда пережить эту ночь. Край тонкого металла больно врезается в кожу ладони, но это не имеет значения. Символы спасают чаще, чем люди. Они не задают вопросов, не уходят, не предают. Они просто — есть. А ты — просто веришь.       Бабочка — символ свободы и любви, преданности. Отец всегда говорил что крылатое насекомое символизирует бесконечный цикл жизни. Перерождение. Отчего-то Авелин, касаясь цепочки, всегда чувствует умиротворение…       Но не сейчас. Не сегодня.       Рваный вдох — влажный воздух тяжёлый, пахнет сыростью бетона и прогнивших досок. Аромат кислый, почти тошнотворный, словно стены здания впитали в себя что-то гнилое, нечто давно загубленное и… чужое.       Она оглядывается. А темнота вокруг сгущается, сползает по углам, прячется в складках занавесок, кажется, осязаемой, чрезмерно живой.       Никого. Или?..       По позвоночнику скользит липкое предчувствие. Глухое, затаившееся в самом нутре. Тихо сбросив мокрые сапожки, Авелина ступает босыми ногами на старый, выцветший ковёр. Его ворс давно потерял мягкость, стал жёстким, неприятным на ощупь. Но ей всё равно. Она сдёргивает с себя пропитанное влагой пальто, бросает его на спинку стула, быстро мажет взглядом по спальне с неминучей тревогой.       Ей хочется прошептать: «Кто здесь?»       Но Авелина не желает услышать ответ. От того молчит. Лучше пусть всё так и остаётся. Лучше незнание. Ведь иногда неизвестность куда более щадящая, чем истина, которой она знать не желает.       Старк так же быстро стаскивает свитер, джинсы, вытирает промокшие волосы. И всё это время через силу не оглядывается. Ей мерещится дыхание, чёрствый взгляд, скользящий по обнажённой коже, по косточкам позвоночника. Скрип, шорох, вдох…       Кто-то здесь, совсем рядом.       Кто-то смотрит, изучает.       Но… в комнате никого. Пусто как в гробу без вести пропавшего.       Старк натягивает старый тёплый свитер, растянутый и поношенный, но любимый. Его подарила ей мама когда-то на Рождество. Авелине свитер нравится, и ткань всё так же пахнет домом. Она проводит пальцами по мягкому шву и костяшки изнывают…       Подняв телефон-раскладушку с застеленной кровати, шагает в соседнюю комнату как можно тише, словно боясь привлечь его внимание.       По мокрым босым ногам проходит поток холодного ветра, напоминая Авелине, что кухонное окно всё ещё нараспашку. Улицу вновь окатывает гром. Теперь уже совсем рядом. Капли дождя забивают с новой силой по стёклам. Не заостряя на этом внимания, она опускает взгляд на небольшой загоревшийся экран мобильного устройства в руках.       Прищурившись на яркое свечение, лишь мельком успевает мазнуть взглядом по пришедшим от брата смс. Тони взволнованно спрашивает, где она и почему так долго не отвечает. А ещё — он уже вычислил её новый адрес и едет к ней. И чего он так перепугался, неужели что-то случилось? Ох…       Но прежде чем Авелина успевает что-то ответить, в дальнем углу комнаты, куда падает лишь тонкая полоса света из-за занавесок, показывается силуэт. Кровь отливает от головы, рук, ног, всего тела, быстро вливаясь в сердце, готовое лопнуть от панически быстро настигшего Авелину слизкого чувства ничего иного как ужаса.       Что-то мерзкое, инородное завязывается между грудной клеткой. Тонкие трясущиеся пальцы беспомощно сжимают телефон, но пальцы разжимаются и раскладушка выскальзывает из рук. Глухой удар о ворс ковра. Старк испуганно отшатывается, а после беспомощно застывает, превращаясь в одну из тех мраморных статуй за красной лентой в музее, куда её в детстве возил отец.       Сквозь глухой стук дождя по окнам, сквозь раскаты ливня, в комнате раздаётся едва слышный медленный, прерывистый вдох. Чужой. Глубокий, полный чего-то… зловещего. И когда белая вспышка молнии на мгновение прорезает ночной мрак, Авелина — видит его.       Авелина больше не дышит.       Она стоит, вжатая в стену, и смотрит на того, кто, кажется, всегда был здесь. Кто знал, что она вернётся сегодня поздно, забудет закрыть окно на кухне и… Он тот, кто выслеживал её, поджидал всё это время. Она его узнаёт.       — Кто ты… — голос срывается на шёпот. Вопрос слишком обширный чтобы дать на него ответ.       Он огромен. Пугающе высокий даже сидя в кресле. Массивный, заполняющий собой всё пространство. Широкие плечи кажутся расслабленными, но Авелина чувствует, что всё его тело напряжено. В любой момент он готов к бою. Или точнее к нападению.       На нём чёрная тактическая униформа, плотно облегающая мышцы, подчёркивая его подавляющую физическую мощь. Пояс, обвешанный оружием: ножи, обоймы, кобура. Тяжёлые армейские берцы, отполированные полосой света из окна. Половину его лица скрывает пугающая маска и спутанные, достающие до линии подбородка тёмные волосы. А его левая рука — сверкающий серебряный металл, отражающий тусклые отблески.       Это протез? Но таких ведь не бывает…       Раскат грома проносится снова, и при следующей вспышке молнии силуэт становится грубым, несоизмеримо отчётливым. Авелина содрогается. Невидимые щупальца тьмы тянутся к её шее, скользят по гладкой коже, сжимают лодыжки и дёргают вниз.

Падай.

      Чёткая жёлтая полоска света расчерчивает его лицо, выхватывая единственную деталь, за которую может зацепиться взгляд — глаза. Холодные и безразличные, не выражающие ничего, кроме отсутствия чего-либо. Как равнодушие может быть настолько осязаемым?       От его протеза идут алые отблески.

Она его знает?

Известно ли ей — кто скрывается под маской?

      Он как палач. Как воплощение неизбежности. И Авелина теперь может сказать точно и без каких-либо сомнений, что никакая это не старуха со ржавой косой, а вселяющий ужас неизвестный силуэт мужчины с автоматом за спиной и заряженной пушкой в руках.       Беги. Сознание фрагментировано. Стабильность — больше не опция. Только имитация реакции на стимул. Сопротивление бессмысленно. Это не стратегия — это привычка системы не сдаваться при полной утрате функциональности. Выброс адреналина.

БЕГИ!

      Пальцы в перчатке сжимают рукоять оружия легко, расслабленно. Пистолет покоится на его колене, дуло смотрит в пол. Но это ничего не значит. Он может выстрелить в любую секунду.       Кажется, что весь организм отключается, нервные окончания больше не передают сигналы. Психофизическая реакция на страх — это стандартный протокол. Но каждый раз система ведёт себя как будто впервые. И Авелина становится безжизненным телом, уже похороненным в этом скрипящем доме, в этом влажном гниющем воздухе, в этой затопленной мраком комнате.       За окном проносится полицейская машина. Красно-синий свет мигает по обшарпанным стенам. Это твой дом? Воют сирены, и Авелине хочется закричать. Но она не может. У неё не получается.       В этот момент силуэт движется.       Сначала — легчайшее движение металлической руки. Потом — шелест ткани. А затем — вибрирующий по полу шаг. Взгляд Авелины сначала приковывается к его массивным ботинкам, и только потом, медленно, мучительно осознание впивается в мозг: он поднялся.       — Что тебе нужно? — её выдох. — Что тебе от меня нужно?!       Теперь он возвышается над ней. Слишком высокий, слишком массивный. Кажется, он макушкой касается самого потолка. Страх в детстве ведь делал предметы куда больше. Так ли это и сейчас? Незнакомец больше Авелины вдвое. А значит, и в два раза сильнее. А значит, и опаснее.       — «Трусиха!» — твердил ей в детстве Тони когда она беспочвенно боялась ледяной воды по колено.

И в кого ты такая?

      С детства Авелина всегда бежит. Бежит от опасностей и тревог, прячась за спиной своего брата. Бежит от близких и друзей, запираясь в лаборатории отца. Бежит от себя и лживых воспоминаниями снов, что ночами не дают ей покоя. Авелина не знает толку в самой себе и потому привыкла бежать. Это её спасение. Её шанс уйти от неминуемого страх, когда выхода уже нет.       Но сейчас… бежать некуда.       Вместе с застрявшим визгом в лёгких приходит и пугающее понимание — ни крики, ни мольба, ни любые другие способы договориться ей не помогут и не вызовут у него жалости. Она знает это. Уверена в этом так, словно сегодняшний день прожила уже сотню раз. Тысячу раз. Медленно. Густо. С одним единым концом.

Время это иллюзия.

      Кажется, незнакомец стоит и ничего не делает ещё целую вечность, но если верить настенным часам, то секундная стрелка не сдвинулась ни на минуту. А когда он всё же начинает решительно двигаться вперёд, Авелина, наконец, фокусирует взгляд.       Закрой она глаза, он бы остановился? Ответа не следует. И глаз она не закрывает.

— «Он пришёл за мной? Он убьёт меня?» — гонкая мысль режет сознание.

— «Надо бежать!» — а за ней следует ответ, вспышкой в затуманенном разуме.

— «Как? Куда?» — разве это имеет смысл?

— «Кто он?» — святой или палач, человек или нечто иное — это неважно.

— «Ну же, Авелина! Возьми себя в руки!» — рявкающий голос отца гремит эхом в черепной коробке. И не зря.

      В следующую секунду, стоит ей ринуться в сторону, как тут же, в нескольких сантиметрах от её лица, пролетает что-то серебристое и блестящее, металлическое. Нож, остриё которого глубоко входит в деревянную раму двери, ведущей в спальню.       Авелина не успевает даже вскрикнуть, как сердце в груди сжимается и, кажется, с новым оборотом часовой стрелки заводится снова. Случайность — это лишь непредсказуемый итог закономерностей. В конечном счёте, ты всегда платишь за то, о чём не помнишь. Хотя едва ли это можно назвать таковым явлением, идётся о теории, о случайности и вероятности. А убить её хотят преднамеренно.       Шелест ткани. Незнакомец плавно возвращается в исходную позу.       Или… или не убить? Авелина в Бога никогда не верила, хотя она и католичка. Мама настояла, отец, как ни странно, не был против. Правда ни единой молитвы Авелина не помнит, да и не знает, и Библии она никогда не читала, да и не видела. Но это свойственно людям. Верить в то, чего нет. Ведь человеку всегда нужна надежда. Да? Так может и этого незнакомца здесь нет? Но он есть. И именно поэтому Авелина скорее агностик.

Беги!

      Авелина срывается с места. Кажется, что тело больше ей не принадлежит. Кажется, что это сон. Страшный кошмар, который вот-вот закончится. Она проснётся в холодном поту у себя дома, спустится на кухню, выпьет воды, найдёт пьяного Тони на диване в гостиной, поможет ему подняться в спальню. А утро окажется обычным и она будет смеяться за завтраком с родителями.       Однако сон не заканчивается, и она не просыпается с восходом солнца. Её мать и отец всё ещё мертвы. А реальность беспощадно впивается в неё каждым вдохом, каждым раздирающим лёгкие рывком. Всё вокруг будто вязнет в густом тумане. Но она чувствует за спиной чужие шаги. Тяжёлые, жёсткие, прямолинейные.       Он не торопится. Он уже знает, что ей от него не уйти. Так ведь?       Дыхание рвёт горло. Пол под ногами то уходит, то выныривает обратно. Стены смыкаются, коридор превращается в бесконечный тоннель ужаса.       Она бежит. Но главное — не споткнуться. Не упасть.       Деревянные половицы скрипят под босыми ступнями, и Авелина едва не теряет равновесие, разворачиваясь слишком резко. Спальня — там нет замка. Но есть окно.       Второй этаж. Высота. Падение.       Синяки — ничто по сравнению с тем, что ждёт её, если она замешкается. Авелина чувствует чужое дыхание затылком.       Он явно не вор, да и не маньяк, но похож на военного. Мог ли он следить за ней? Определённо он это и делал. Она знает достаточно. Её отец — Говард Старк. Чёртов великий учёный и инженер, гений. У него десятки врагов, сотни конкурентов. А теперь он мёртв. И половина его наследства принадлежит ей. Половина его изобретений, наработок, архивированных данных…       Он пришёл за ней. Его подослали. Но кто?       Незнакомец движется, точно знает, что делает. Выверенные шаги. Холодный расчёт.       Он обычный военный или наёмный убийца? Неважно.       Он пришёл за ней. И этим всё закончится.       Авелине кажется, что если она упадёт, то всё. Она сейчас с трудом чувствует собственные ноги, просто механически передвигает ими. Это инстинкт самосохранения. Но вот подняться на них после падения она вряд ли сможет.

Удар.

      Этот шум у неё за спиной или в голове? Оборачиваться страшно. Это превыше её сил. Но Авелина не успевает и вскрикнуть как словно из пустоты, точно сотканная из самого мрака, перед глазами возникает рука. Чёрная кожаная перчатка. Мёртвая хватка. Пальцы, сомкнувшиеся на её лице заглушая вопль, не сжимают — впиваются, вгрызаются, словно хищная пасть.       Авелина рвётся в сторону, пытаясь вырваться, но силы слишком неравны. Мир перед глазами скачет, размазывается рваными мазками. Пол уходит из-под ног. Рывок — и её швыряют вперёд. Толкают, вбивая животом в бетонную стену совсем рядом с оконной рамой.

Холод.

      Ледяная поверхность встречает её с глухим липким ударом. Воздух с силой выбивается из лёгких, сминает рёбра в тесный тёмный ящик. Её вжимает, приплющивает к стене — будто вырывают душу, оставляя только слабый, хриплый отклик.       Сквозь пелену перед глазами Авелина видит улицу.       За окном проносится жизнь. Такая привычная и такая чуждая. Тёмные крыши невысоких многоэтажек, узкие дороги, машины, движущиеся куда-то вперёд, в завтрашний день, в следующий миг, туда, где её больше может не быть. И ей вдруг становится завидно. Глупо, по-детски обидно.       Авелина могла бы быть там.       Она могла бы сейчас сидеть в такси, рассеянно смотреть в окно, закинув ногу на ногу, думать о работе в лаборатории и, возможно, наконец, согласиться на свидание с Джереми. Отец говорил что стоит ответить тому взаимностью, он хороший парень, а она послушная дочь. Стоило сделать как ей велел отец. Дома бы её ждал ужин — тёплый, ароматный, приготовленный шефом, работающим у них уже больше пятнадцати лет. Там бы было тепло, уют и безопасность. Там бы её ждал Тони. Возможно, даже трезвый.       Но нет. Конечно же — нет.

Она здесь.

      А поэтому она заслуживает новый удар. Ещё сильнее.       Широкий торс незнакомца вдавливает её в стену. Глухой мерзкий хруст. Авелина слышит, как складываются её собственные кости. Треск эхом отдаётся в позвоночнике, эхом расходится по нервам. Её тело сдаётся, а он её не жалеет. На языке — солёный металлический привкус.

Догнал.

      Он догнал её.       Ну конечно. На что она вообще надеялась? Что сможет уйти? Что ноги не предадут, а время хоть раз будет на её стороне? Наивно. Ложные выводы — ведомая всем ошибка. Но именно они определяют, в какую сторону ты побежишь. Она побежала в неправильную. В ванной был спрятан пистолет.       Мысли сбиваются в хаотичный поток паники, сливаются в сплошной гул. В груди жжёт каждое движение — как удары хлыста. Мышцы горят, губы раскрываются жадно пытаясь ухватить обжигающий воздух. Она пытается сообразить, что делать дальше, но мозг, будто разорванная плёнка, крутится в бесконечном повторе: беги, беги, БЕГИ!       Но уже поздно.       Никто не услышит её криков. Никто не поднимется по гнилым лестницам этой дыры, чтобы посмотреть, что происходит. Никто не позвонит в полицию. Никто не поможет ей. Никто. Она снова одна.       Стоило послушаться брата. Стоило быть умнее. Ведь он, даже если уже в пути, явно не успеет спасти её. А что, если Тони всё же успеет? Неизвестный убьёт и его?.. Нет, только не это!       — Нет! Отпусти меня! Отпусти, ублюдок! — срываясь на визг, Авелина извивается, дёргается, выгибает тело, словно животное, в чью плоть вонзились клыки хищника. И чем сильнее она бьётся, сопротивляется, тем больнее становится.       Металлическая рука давит ей на затылок. Дуло пистолета приставлено ей в поясницу. Стреляй. Щёку царапает неровный цемент, потрескавшаяся штукатурка. У неё лопнула губа, и кровь потекла по подбородку. Авелина не силящаяся вдохнуть, зажатая меж стеной и телом неизвестного, медленно начинает терять сознание.       Так было бы лучше? Легче? Свободнее? Вот эта долгожданная свобода, о которой все твердят? Это она?       Рывок и мир резко переворачивается. Авелина не успевает сообразить, когда её разворачивают. Резко, грубо, так, что едва не выворачиваются суставы. В следующее мгновение спина врезается в стену, деревянная рама окна больно бьёт по затылку и лопаткам, в глазах мелькают искры. Авелина вскрикивает, но звук сминается.       Его пальцы холодные, металлические, вгрызаются в её шею, обхватывают с безупречной точностью, методично, будто измеряя силу нажатия. Он не убивает. Пока что. Он сдавливает её горло достаточно сильно, чтобы Авелина поняла, кто ставит условия.       А Авелина задыхается.       Рваные вдохи переходят в сиплые отчаянные всхлипы. Попытка схватить незнакомца за запястье, ногтями вцепиться в серебристую поверхность протеза не венчается успехом. Пальцы бессильно соскальзывают по идеально гладкому металлу. А его ледяные пальцы оставляют узоры в виде пятен синяков, что к утру посинеют.       Если Авелина, конечно, выживет.       Авелина хочет закричать.       Хочет умолять, хочет просить чтобы её оставили в живых или хотя бы не мучили. Но и звука издать не может. Где-то глубоко в сознании крутится что-то знакомое. Что-то пугающе знакомое. Словно она уже знает кто перед ней. Словно не только слышала о нём, но уже и встречала…

Зачем он медлит?

      Наслаждается её муками и страхом? От подобной мысли Авелину воротит. Тошнота подходит к горлу комом, а в животе завязывается тяжёлый узел. Что, если он будет убивать её медленно? Тягуче, наслаждаясь каждым её вскриком и писком? Каждым треском её слабого тела? Его мотивы не ясны. Но вдруг он пришёл не потому что она Старк? Тогда всё намного хуже.       Тень становится к её телу вплотную. Лёгкие то расширяются, то сжимаются. Вдохнуть полностью не получается. И оттого паника захлёстывает пуще. Старк жмётся назад, спиной в твёрдую стену, в надежде слиться с нею воедино. Только бы не находиться в столь пугающей близости.       Только бы исчезнуть, только бы скрыться…       Собственное тело становится клеткой. Не лишая отчаянных попыток, Авелина дёргается снова, всё ещё веря в то, что сможет выбраться. Она срывается в очередную бессмысленную попытку сопротивляться — ноги не отказали, значит, ещё можно бороться. Она поднимает колено и бьёт изо всех сил, но прежде чем удар достигает цели, незнакомец перехватывает её бедро, стискивает так, что хрустит сустав.       — Прекрати.

Ей послышалось?

      За толчком вперёд — режущий треск. Кости в бедре выгибаются, сухожилия натягиваются, будто вот-вот порвутся. Острая боль пронзает всё тело, вопль захлёбывается в горле, мышцы сжимаются в судорожном изгибе. Грудь сотрясает тяжёлый хриплый всхлип.       Незнакомец сдавливает её ногу между своим и её собственным телом. Из-под его чёрной маски доносится грудное рычание. Звук, не похожий на человеческий, скорее на вой дикого зверя или хищника. Хищника, что вот-вот разорвёт свою добычу.       Кобура на бедре неизвестного впивается в её опорную ногу, незнакомец убирает пистолет, но это не приносит облегчения. Старк теряет равновесие.       — Не шевелись, — голос низкий, с хрипотцой, проникающий под кожу, словно холодный металл иглы. Жалит. — Иначе я пристрелю тебя.

Актива не учили вести переговоры.

Но учили требовать и угрожать.

Брать нужную информацию силой.

      Несмотря на грохот капель дождя, барабанящих по стеклу совсем рядом, Авелина отчётливо слышит приглушённый из-под маски угрожающий тон. Слова препарируют сознание. Тело покрывается мурашками — мелкими, колкими.       Этот голос, тембр теперь застрянет в её памяти навсегда. Он будет звучать в каждом её кошмаре. В каждом шорохе ночной тьмы. В каждом раскате грома во время грозы. Если она выживет. Если сможет.       Авелине кажется, что она совсем беспомощная, совсем слабая. Словно в её теле никогда и не было хоть тольки силы. Каждая её попытка тщетна. Пуста. Убого ничтожна. Её сопротивление для него ничто. Оно не имеет смысла.       Авелина не поднимает головы. Она боится увидеть его глаза. Боится, что в них не будет ни капли эмоций или сочувствия, или жалости, человечности. Она чувствует, как он изучает её, отмечая каждую дрожь, каждый судорожный вдох. Её страх для него бланк характеристики. А весь смысл в том, чтобы читать по слогам и писать собственным почерком. Раздражение, злость, беспомощность, оципинение и паника, которая медленно, но верно, заполняет её внутренности.       Двигаться — значит рискнуть всем.       — Где сыворотка? — голос вновь прорывается сквозь вой. Давящий. Грузный и требующий точного ответа. Гортань дёргается.       Авелина словно на допросе. Ряб расходится по её телу, словно само нутро знает это мнимое ощущение. Потому что её тело помнит и узнаёт того, кто перед ней.       Помнит, даже если сама Авелина — нет.       Она жмурится, пытаясь угнездиться в тишине, которая давит, как свинцовая пелена. В голове звучат отголоски криков, словно расколотые стеклянные осколки, каждый из которых требует отдельного внимания.       Авелина повторяет каждое слово тщательно, по слогам, надеясь, что это как-то поможет — найти ответ. Но всё без толку. Незнакомец ведёт металлическим большим пальцем вдоль по её шее, нажимает на гортань, и спазм, болезненный, тупой, рвёт дыхание. Ей не хватает сил. Глаза стремительно поднимаются вверх и когда её взгляд встречается с его, мир вокруг гаснет.       Тусклые, почти прозрачные радужки бездонны, как пропасть, и она падает, падает, падает… Там только безжалостный оскал смерти. В расширенных чёрных зрачках Авелина утопает. Но щелчок метала, отрезвляет и возвращает её в сознание.       — Где сыворотка супер-солдата? — его шипение всё ещё сдавленное, но чёткое. Каждое слово выходит через стиснутые зубы.       Незнакомец сдвигается ближе, и теперь его затхлое дыхание уже касается её лица, обжигая кожу, проходя сквозь разрезы на маске. Он напичкан какими-то медикаментами и препаратами. И что-то в этом присутствии холодит кости.

Да что с ним такое?

      И вдруг всё сходится. Как пазл. Раскрывается ознобом в голове, и на вопрос, который эхом отдаётся в спазмах, Авелина отвечает чётко:       Он Зимний Солдат.       В хаосе мыслей вспыхивают забытые обрывки информации. Размытые, как выцветшие страницы старых архивов. Байки, документы, слухи, однажды услышанные в стенах отцовского дома. И вот теперь память, словно услужливый архивариус, подбрасывает Авелине забытое, но столь важное…       Как она могла не узнать его?       Легендарное оружие Гидры. Призрак. Советский убийца, которого никто не видел дважды. Если встретил — значит, уже мёртв. Он безжалостен. Убивает каждого, кто может раскрыть тайну его происхождения. От того люди и считают его не более чем выдумкой, сказкой, пустой угрозой…       Правки о нём в папках про вербованных солдат хранятся в архиве Говарда Старка. В доме, где Авелина выросла. В детстве она любила пробираться туда, безошибочно угадывая замки, словно что-то неведомое вело её следом. И теперь она понимает — вело неспроста.       Авелина помнит взгляд отца — полные тревоги глаза, руки, дрожащие, когда он вырывал у неё папки с анкетами. Он что-то знал. Годы спустя Авелина всё ещё гадает: что именно мелькало тогда в его сознании? Что заставляло его поджимать губы и сдерживать слова?       Он знал. Но что именно?       Кто ведёт на неё охоту? Кто пришёл за ней?       Что за чудовище стоит перед ней?       Тогда её маленькие пальцы чертили силуэт лица на единственном, прикреплённом к самой тонкой в архиве папке чёрно-белом фото, где было видно лишь тёмную маску и звезду на левой руке. Авелина знала, что та была красного цвета. Что-то шептало ей в темноте — едва слышное, ускользающее. Вот ещё чуть-чуть, и она разгадает последнюю тайну… Но может быть, уже не сегодня. Но завтра — обязательно.       Вот только если это и впрямь Зимний Солдат — о спасении можно забыть.       Зачем она ему? Ответ слишком прост. Говард Старк — её отец. И теперь — часть этого кошмара. Зимний Солдат больше не легенда. Не пустая история из уст взрослых с пустыми глазами. Это реальность. Жестокая и настоящая.       А сыворотка, та самая ампула, которую отец, приехав в лабораторию, передал ей в металлическом боксе прямо перед аварией, приказав спрятать, хранить и никому не показывать, сейчас покоится под подоконником по правую сторону от Авелины.

Спасение так близко, но этому не бывать.

      Но что же… Не мог же… Зимний Солдат не мог убить её родителей! Нет. Или мог? Это был всего лишь несчастный случай. Но… Её взгляд, полный растерянности, не может найти ни малейшего ясного ответа в пустых глазах Солдата.       Почему? За что? Зачем?       Голубые глаза наполняются горькими слезами. Авелина широко распахивает веки, пытаясь сквозь пелену слипающихся ресниц найти в этом чужом безразличном выражении хоть какой-то пустой намёк на ответ к вопросу, который не даёт ей покоя:       — Ты убьёшь меня?       Солдат молчит.       И тогда первая слеза соскальзывает по бледной щеке, оставляя за собой влажный след — она падает на чёрную кожаную перчатку её убийцы. Почему она всё это чувствует? Почему его лицо кажется ей таким знакомым? Откуда она знает Зимнего Солдата? И как долго?       Интуиция — это не чудо. Это память, выжженная на подкорке слишком яркими воспоминаниями, чтобы стереть их без последствий.       — Где сыворотка?! — низко и угрожающе повторяет Солдат, сильнее сжимая предплечье Старк. Но она уже ничего не слышит. В её голове поток…

Безумия.

      Авелина хрипит, шепчет что-то невнятное и, не мигая, смотрит прямо в глаза своей смерти. Смелость или безрассудство — исход этой ночи. Её дыхание рвётся, тело немеет, а кулон-бабочка на груди жжёт кожу. Сердце сжимается в болезненном спазме. За окном проезжает машина, полоска света выхватывает мрачное лицо Зимнего Солдата.       Дрожащая ладонь Авелины тянется вперёд, к нему. Кончики пальцев с лелеющей аккуратностью касаются края чёрной тактической маски, скрывающей его давно знакомое ей лицо. Она срывает маску. И пластиковая вещь глухо падает на деревянный пол…       Истина — не откровение.       Солдат резко, без колебаний перехватывает её запястье живой рукой — тёплой, шероховатой, с шершавыми мозолями и тонкими неровностями на суставах. Пальцами, которые давят плотно, без остатка, с силой, от которой тело болезненно ноет. Авелина ахнув — замирает, чувствуя, как гулко стучит кровь в венах под его пальцами.       Солдат опускает взгляд.       Медленно. Словно каждый миллиметр требует от него усилия. Ни один мускул не дёргается случайно. Его глаза вгрызаются в то место, где их руки теперь сжаты друг в друге — её бледная дрожащая кисть в его крепкой хватке. Авелина чувствует, как его металлические пальцы чуть сжимаются на её горле сильнее. Не больно, но достаточно, чтобы она перестала дышать.       Грудь застывает в напряжённом вдохе. Она смотрит на него, но Солдат не поднимает взгляда. Его внимание приковано к её ладони — изучает, будто видит не руку, а нечто неуместное, что он должен оттолкнуть, сломать. Но Актив не делает этого.       Авелина не может оторвать взгляда от того, как его тёмные глаза медленно поднимаются обратно к её лицу. Секунды капают тяжело, вязко, как кровь, и когда взгляды снова встречаются, её тело цепенеет. В его глазах нет ни пощады, ни уговоров — там голая, почти животная тяга, жёсткая и безжалостная, как затянутый ремень на шее. Солдат смотрит на неё так, как смотрит убийца на свою жертву. Как волк на оленёнка когда на лоб хищника уже наведён прицел. Нет милости. Только тяжёлое, рвущее изнутри желание что-то удержать. Сломать. Присвоить.       Авелина дальше тянет руку к его лицу. Он не мешает. Солдат позволяет ей это. Но его пальцы продолжают держать её руку, будто в любую секунду могут отрёднуть и сломать, но сейчас — просто позволяют. А движение Авелины выходит медленным, неуверенным, сомнительным.

Что же ты делаешь?

      Её дрожащие пальцы касаются его щеки.       Кожа горячая, неровная. Щетина короткая, острая, колет подушечки её пальцев, оставляя мелкие царапины на коже, словно напоминая: Зимний Солдат и вправду здесь. Не фантом и ни призрак, ни плод сна. Лицо под её рукой твёрдое, напряжённое до предела. Авелина ощущает глубокие неровности на линии скулы, ощущает жар, исходящий от него, тяжёлый, пахнущий телом, потом, сталью и чем-то — застоявшимся, въевшимся в его кожу.       Его дыхание вырывается горячими рваными вспышками, обжигая её запястье и пальцы. Авелина не мотивирует это действие. У этого действия нет определённой цели, точки сцепления или понимания, зачем и почему. Оно просто есть.       А Солдат не двигается, но в его теле что-то трепещет, что-то бедственное и что-то непозволительное. Его плечи чуть сдвигаются вперёд, еле заметно, едва ощутимо, ближе к мягкому прикосновению.       Сердце Авелины колотится так сильно, что кажется, она чувствует его в горле, под его хваткой. Пальцы на её шее сжимаются сильнее в момент, когда её ладонь едва ли ласково, бережно сползает по его щеке. А в ответ на это движение грудь Солдата резко поднимается вверх. Его взгляд впивается в неё — упрямый и полуголый, в котором трепыхаются растерянность, и голод, и угроза.       Тепло от его тела проникает через тонкую ткань одежды, заполняя внутренности липким странным трепетом, от которого у Авелины сжимаются мышцы живота. Ей хочется отступить. И одновременно — не отрывать ладони от его щеки. Словно в жесте утешения, словно это может подвинуть страх.       Пусть хотя бы погибать ей не будет страшно. Пусть в её глазах он не будет таким монстром. Её пальцы медленно скользят выше — к его виску. Ощущение шершавости уходит. Она касается линии его волос. Плечи Солдата напрягаются подобно тому, как раненый зверь чувствует приближение опасности.       О чём же он думает?       Солдат делает вдох — резкий, грудной. Выдох — сквозь нос, срывающийся. Его лицо не меняется, но челюсть скрипит. Скулит нерв, дергается линия губ.       Солдат смотрит на Авелину не моргая.       Зрачки расширены. Глаза блестят. А в них отражается она. Авелина боится дышать громче, чем положено в такой ситуации. Его пальцы на её запястье начинают дрожать. Едва заметно. Но дрожат. И в какой-то момент — короткий, предательский — Солдат тянется ближе к её руке ища утешения.       Едва наклоняет голову, будто хочет вдавить щеку глубже в её ладонь. Чтобы её ногти впились в его кожу, причинили ему боль. Ещё ближе. Дыхание Солдата становится тяжелее, а взгляд глубже. Там словно почти мелькает что-то человеческое. Но металл на шее Авелины скрипит, его пальцы сжимаются много крепче, будто Солдат наказывает и себя за сопротивление.       Уже поздно. Уже слишком поздно.       В голове раздаётся оглушительный щелчок, как если бы что-то разорвалось внутри и вскоре человек должен погибнуть. А может и вправду… Глаза судорожно начинают бегать по лицу незнакомца словно в подтверждении всех самых ужасных догадок.       Звон в ушах и боль в висках сопровождаются надеждой. Но тонкая алая струйка крови скатывающаяся на разбитые губы — перечёркивая её.       Авелина откидывает голову назад, открывает рот, но воздух не приходит. Она не может дышать. Кислород перестаёт иметь значение, когда система идентифицирует — борьба бессмысленна. В глазах мелькает уже настоящий ужас. Ничего, кроме безумного осознания. И она ещё испуганней, чем прежде, сорвано хрипит, желает что-то крикнуть, но вдруг… замирает и замолкает.       Когда ты видишь смерть в лицо, ты не боишься умереть. Ты боишься остаться — и всё помнить. В ярких, полных слёз, голубых глазах что-то надламывается. Они пустеют, как когда человек, наконец — понимает и принимает свою участь. Как на смертном одре — смирившись. А пазл складывается, и горькие воспоминания заставляют всё внутри скрутиться.       Ответы приходят сразу — одним ударом под дых.       Солдат опускает свой взгляд на разодранные, изувеченные губы Авелины, быстро бормочущие что-то неясное. Но превосходный слух позволяет ему услышать даже то, как в соседних квартирах искрится проводка. Усилий ему не составит… И всё же он инстинктивно придвигается ближе, пока кончики его отросших волос не соприкасаются с бледным, словно лист, лицом девушки.       — Я найду тебя… там… — шёпот словно вовсе Авелине и не принадлежит. И всё же он слетает именно с её окровавленных уст.       Зимний Солдат теряется лишь на мгновение. Он хмурится, повторяет эту фразу в собственной голове, перебирая слоги на кончике языка и…       — Обещай мне! Прошу…ты только не… Баки!..       Эта боль не сравнится даже с кровоточащими ранами от винтовочных пуль. И даже со жгучими разрядами тока, импульсы которых вновь и вновь стирают его память после каждой миссий. Боль ещё не бывала столь сильной. Столь невыносимой. Зимний Солдат морщится, жмурит глаза. Никогда ещё он…

Никогда…

      Он не хочет забывать.       Память как система с автосохранением. Даже если ты сотрёшь всё вручную, остаточные файлы будут жить в тени каждого взгляда. Угроза это не событие. Это состояние. Оно активируется не действием, а самим фактом существования кого-то, кто тебя помнит слишком хорошо.       — Заткнись! — рычит Солдат сквозь сомкнутые зубы, пытаясь утихомирить цель своей мисси. — Замолчи! — шипит он.       Такой исход не был предусмотрен.       Жгучие воспоминания топят, окунают в мутную кровь с головой. Что-то далёкое из позабытого прошлого начинает возвращаться. Лёгкие покрываются вязкой кровью изнутри, и в горло поступает кислый привкус.       — «Они сделают тебе больно,» — лучше забудь.       Солдат непонимающе, растерянно отшатывается назад, не отпуская тонкую шею Авелины, он тянет её за собой в пропасть. Не намеренно, и всё же…       Дрожащие ладони сжимают его твёрдую металлическую кисть в ответ. Она пытается сделать хотя бы один вдох, а Солдат вновь резко шагает вперёд, бьёт живой рукой себя по голове, шипит и вбивает невесомое тело Авелины Старк в бетонную стену. Он ломает ей несколько костей.       Не превышай свои полномочия. Ты нарушил протокол миссии.       — Заткнись! — рычит Солдат, пытаясь заставить её исчезнуть. Но она не уходит. Чёрная жидкость, стекая по его рукам, заполняет пространство вокруг зловонным запахом крови и смерти.       Но боль такая сильная, такая невыносимая, что он попросту не может остановиться. Солдат мычит, что-то жалобно бормочет и с утробным рыком тут же дёргает головой. Спутавшиеся волосы падают ему на лицо, скрывая влекущие глаза его ужаса.       И что-то в них меняется.       Становится другим и не таким уже чужим, но инородным. По всюду стелются белая с алыми пятнами простынь. Страх невиданный ранее и агония, которую Солдат испытывал лишь перед тем, как сесть в медицинское кресло — грозит ему вечностью.

      Это кошмар.

Клетка.

Забудь

Не смей.

Ты должен забыть, Солдат.

Тебе нельзя помнить. Нельзя…

Ты лжёшь.

Как её звали?

Кого?

Авелина Старк — его миссия.

      Капли дождя мелким градом тарабанят скатываясь вниз по запотевшему стеклу. По дороге мимо проезжает ещё несколько автомобилей, слепя яркими красками, тенями скользя по их лицам.       Последнее, что слышит Зимний Солдат — это собственное рычание и кряхтение с неясным шипением. Но и оно тонет в колыбельной и тонком медицинском писке удавки…       — Теперь пора.