Адамова Смерть

«Каждому слову есть своя ведомая цена».

Запись: 2018 год. Сибирь.       Только попробуй прикоснуться к миру, и гладь дрогнет, пойдёт рябью, откроется трещина в хрупком зеркале, под которым нет дна. Впереди раскидывается море не из воды, а из света. Золотое, тягучее, как расплавленный янтарь. Оно движется медленно, лениво переливается под тяжестью облаков. Свет не падает, он сочится сквозь их плоть, как сквозь раны. Кажется, что если протянуть руку, то можно зачерпнуть этот свет и он обожжёт, оставит след на ладонях.       Но солнца невидно. Только его следствие — ослепительное и бесформенное, лишённое источника. Оно висит над миром, как воспоминание о чём-то важном, что было утеряно ещё до рождения. Давит своим присутствием, как ощущение, что кто-то смотрит, но ты не видишь кто.       Птицы скользят в этом свете медленно, почти бесшумно, молча. Куда они летят неизвестно. Но их полёт настойчив, и в нём есть что-то отчаянное. Они не ищут путь, они просто не падают. И этого достаточно. Как если бы остановка была равносильна исчезновению.       В этом застое, в этом вязком золоте вдруг приходит мысль. О начале. О первом вдохе. Не сейчас, а когда-то, когда ничто ещё не имело имени, когда свет только-только касался век, ещё слепых от тьмы, из которой они вышли.       Что это было? Рождение? Или изгнание? Мы называем это началом, но почему тогда первое, что ощущаешь не лёгкость, а вес? Как будто сама жизнь изначально знала, чем всё закончится, и не пыталась скрыть это. Порой реальность это болезнь с отсроченным диагнозом. Её симптомы медленно подгрызают тебя изнутри, пока ты ещё не знаешь об этом.       Приходит догадка: когда-то всё это уже было. Не совсем так, не в этих красках, но в том же чувстве. В ощущении, что ты уже видел этот свет, это небо, это море. Уже вдыхал солёный воздух. Может быть, рождение — это не первый шаг, а возвращение. Может, жизнь — это не начало, а продолжение чего-то, что ты не помнишь.       Как шёпот, звучащий из глубины комнаты, куда никто не входил. Ты стоишь и тебе кажется, что не ты здесь оказался, а тебя привели. Ты идёшь, потому что идти проще, чем остановиться и спросить: «Чья же это воля?»       Воздух густеет. Сердце бьётся неуверенно. Кажется, что всё ещё только начинается, но ты уже устал. Как будто самое трудное — не умереть, а родиться. Как будто именно этот миг, наполненный тревогой, и есть тот самый первый крик, беззвучный, как у птиц, летящих сквозь золотистый мрак, не зная, где их дом, но не в силах остановиться. Как руки матери, притянувшие свёрток к груди.       Почему всё внутри сжимается от тоски? Почему, глядя на это величие, чувствуешь не восторг, а тяжесть? Как будто возвращение несёт с собой долг — старую неотмененную клятву. И стоишь ты здесь не просто так. Не впервые. И не в последний раз. Просто ещё не помнишь.       Где-то далеко отблеск солнца, но оно так и не появляется. Только свет без источника. Как смех без радости, как жизнь без смысла. Всё вокруг замирает, и ты вместе с тем. Стоишь, не зная, где конец, а где начало. И воздух в лёгких становится необъятным с каждым вдохом. Не потому, что не хватает кислорода, а потому, что что-то внутри знает: всё уже пошло трещинами, просто ты ещё не смотришь вниз. Этот момент как вечность. Тёплая по виду, но мёртвая внутри. И ты стоишь в ней, как во снах, где кричишь, а голоса у тебя нет.       И никто тебя больше не слышит.

***

Дата: 1931 год.       На улице пахнет сажей — в Бруклине топят угольными печками. Дым застилает голубое небо. Радио у соседей, стоящее на крыльце, глухо бубнит сводки новостей, а во дворе пара безработных мужчин играют в кости, пытаясь забыться.       — Баки, хочешь зайти в дом? — писклявый голос парнишки неприятно режет слух. — Моя мама вчера получила жалование и испекла яблочные коржи! — сильный ветер растрёпывает пшеничные волосы мальчишки. Он трёт тыльной стороной ладони разбитую бровь, пытаясь скрыть боль и щурится. — Всё-таки ты снова спас меня. — смущённая улыбка появляется на обветренных губах, и он щурит голубые глаза. — Я уже твой должник.       Стив — проблемный мальчишка, норовящий ввязаться в каждую драку за справедливость, выглядит куда меньше своих двенадцати лет. Низкорослый, худощавый, с нескладными движениями и латками на одежде. Но латки — привычное дело, ведь новые вещи могут позволить себе только богачи. Да и не принято выбрасывать одежду, пока она не превратится в тряпьё. Старые брюки это и шорты, а футболка с дыркой — отличная тряпка для пола.       Спасать соседского мальчишку за несколько месяцев дружбы для Баки стало чем-то вроде рутины. Хотя поначалу он был уверен: Стив Роджерс когда-нибудь поймёт, что лезть в одиночку в драку со старшеклассниками, зная, что всё равно проиграешь, — не лучшая затея. Но, к нелепому сожалению, Стив всё так же ждёт чуда и собственной победы. Но это даже хорошо.       — Снова… — вторит насмешливо Баки, но хмуро оглядывает ссадины и синяки на руках и ногах друга. — В который раз, Роджерс. Ты же понимаешь, что однажды я могу не успеть, да?       Сам Барнс всего на год старше Стива, но выше его на голову, а то и полторы. А ещё сильнее и проворнее, крепче и быстрее. Первый в классе по бегу, лучший у тренера в боксе и он из всех драк выходит победителем, в отличие от своего приятеля.       — Ну, кто-то ведь должен их останавливать, — беззаботно пожимает плечами Стив.       — А, то есть ты решил, что это обязательно должен быть ты? — прищурившись, цыкает Баки. А Стив отводит взгляд, потирая затылок. Раны на коленках щипет от тёплых лучей солнца и это даже приятно.       — Ну, я… — он заминается, запинается и, сглотнув, решает сменить тему. — Так ты зайдёшь или нет?       — Твоя мама не будет против? — устало вздыхает Баки. Ему самому друзей водить домой не запрещено, но обязательно нужно условиться с многочисленными членами его большой семьи заранее.       — Конечно, нет! Да и она сейчас на работе, в госпитале, — поспешно поясняет Стив, тепло улыбаясь. — Так что ты никому мешать не будешь, разве что… Но мама бы и не была против. Я много рассказывал ей о том, как часто ты меня спасаешь. — щёки мальчишки слегка розовеют, но он быстро отводит взгляд и распахивает покосившуюся деревянную дверь когда они поднимаются на крыльцо.       В небольшом, изувеченном временем доме на окраине витает странный, но тёплый аромат уюта, несмотря на явственный запах древесной пыли и сырости, который щекочет ноздри. Пол под ногами мягко поскрипывает, словно дом тихо ворчит на каждого нового гостя. Старые обшарпанные стены с отклеивающимися местами обоями, пол, раскрашенный сетью трещин и облупившейся краской, да разводы на потолке от протекающей крыши — всё выглядит хрупким и зыбким, будто может рассыпаться в любой момент.       Старая печка едва держит тепло, и в углу стоит керосиновая лампа — электричество не всегда стабильное. На полке стоят стеклянные банки с сушёными яблоками, фасолью и дешёвым кофе — мама Стива знает, что лучше делать запасы на чёрный день.       Но Баки Барнса это не смущает. Семья его всегда жила скромно, а времена нынче и вовсе тяжёлые: голод, нищета, смерть. В свои юные годы он, пожалуй, не должен задумываться о таких вещах, но нужда повзрослеть пришла слишком рано — вместе с вопросом о том, что завтра будут есть его братья и сестра.       Отогнав собственные мысли, Баки стягивает с плеч потёртый школьный пиджак и аккуратно вешает его на крючок, вбитый в оконную раму. Следуя за Стивом, он заинтересованно осматривается.       В центре гостиной стоит выцветший обтёртый диван, укрытый множеством махровых одеял, на которых громоздятся детские потрёпанные игрушки. Перед диваном виднеется низкий столик, заваленный газетами и листовками. У окна стоит белая полувыкрашенная продолговатая тумба, а на ней горшки с различными зелёными растениями.       Баки, по деловому сложив руки за спиной, проходит вдоль стены, рассматривая бесцветные фотографии. Рамки у них старые, деревянные, но ими дорожат — фото стоят дорого, и немногие могут себе позволить их часто обновлять.       На одной карточке совсем ещё крошечный Стив счастливо улыбается на руках у мужчины — вероятно, своего отца, погибшего на войне. На другой Роджерс стоит рядом с матерью, а на третьей рядом с ними сидит маленькая девчушка с белокурыми волосами, на пару лет младше самого Стива.       Баки хмурится, всматриваясь в её мягкие черты лица. Какая-то родственница? Двоюродная сестра? Или родная? Странно, но Стив о ней никогда не упоминал. Не мог же он забыть о собственной сестре?       Оклик друга выводит его из задумчивости. Повернувшись на пятках, Барнс спешит на кухню светлых бежевых тонов. Баки не уверен, что та была таковой всегда. Многие предметы мебели за годы, проведённые под палящим солнцем, потеряли свой окрас.       Рядом на стене висит старый календарь с рекламой «Кока-Колы» — в последние годы такие бумажные плакаты часто раздают бесплатно. В углу примус — газовые плиты могут себе позволить только зажиточные семьи.       — Чаю? — учтиво интересуется Стив, скрываясь за дверцей небольшого холодильника, увешанного детскими рисунками. — У нас совсем немного осталось, и вкус… не тот, конечно… — бубнит он себе под нос, уже ставя на стол коржи. Баки улыбается, улавливая слабый, но сладкий запах яблок.       — Я не привередливый. Наливай, — улыбается Барнс, с интересом продолжая разглядывать замысловатый интерьер. Какие-то безделушки на ручках шкафчиков, красивые стеклянные вазы пёстрого окраса на подоконнике, каждую из которых, казалось, кто-то когда-то поставил не просто так, а с особым смыслом.       В каждом доме всегда свой особенный запах, своя неповторимая обстановка и уют. Протёртый след на скатерти стола хранит свою пакостливую историю, как и подзаборившиеся полоски у дальнего окна, оставшиеся от кресла-качалки, когда-то стоящего там… Несмотря на бедность, в доме Роджерсов тёплое умиротворение. Богачам, живущим на Пятом Авеню, этого никогда не понять.       Те ездят в дорогих машинах с белыми шинами и всё ещё ходят по ресторанам, где на столах стоят серебряные подносы и подают ростбиф. В газетах пишут, как одни тратят состояния на шампанское, в то время как другие продают последние вещи, чтобы не умереть с голоду… Не то чтобы Баки часто читал газеты, но его отец часто сверепует об этом за ужином.       Роджерсу приходится встать на табуретку, чтобы дотянуться до верхнего шкафчика с посудой. Когда он открывает дверцу, оттуда пахнет смесью заветренного чая и сэкономленного сахара. Настоящий чай — роскошь. Чаще всего заваривают поджаренные яблочные корки или мяту. В уголке шкафа стоит жестяная банка из-под печенья, но внутри, конечно, давно уже нет сладостей — только пуговицы и нитки.       Баки учтиво поджимает губы. Ему становится отчасти неловко и смешно. Смешно из-за того, как Стив пытается устоять на шаткой табуретке. И поэтому он отворачивается к небольшому окошку. Там, на шкафчике рядом, стоит радиоприёмник. Вечером семья наверняка собирается у него, послушать «The Lucky Strike Hit Parade» или выступление президента Рузвельта.       В Нью-Йорке даже дети быстро взрослеют. Парни его возраста уже работают — продают газеты, чистят обувь на углах улиц или работают на складе за копейки. Баки знает, что если бы его семья жила в одном из «Хувервиллей» — бедняцких лагерей, раскиданных по всей стране, — то он уже давно бы тянул лямку на фабрике.       За окном алые ускользающие лучи солнца. Вечерний город наполняется звуками: где-то играет патефон, по улицам идут люди в поисках ночлега. Где-то вдалеке ревёт старый Форд, пытаясь завестись — хотя не у всех есть деньги даже на бензин.       Закат действительно чудесный, но мысли Барнса снова возвращаются к тому, что он ещё должен успеть сделать. Будучи старшим из пятерых детей — четверых братьев и сестры, Джеймс с детства обязан приглядывать за младшими, пока родители на работе или ушли по делам. Помогать, кормить, поить, переодевать и укладывать спать…       Из собственных размышлений на этот раз Барнса вырывает не свист чайника и не голос друга, а неизвестный, столь же писклявый, как и у Стива, смех какой-то девчонки.       Баки моргает и заинтересованно опускает голову вниз. На вид невысокой, с едва заметными, но всё же сходствами со Стивом в лице, девочке не дать больше восьми лет. Хилость и худощавость — это, похоже, семейное у Роджерсов. Но явным отличием от наверняка старшего брата у неё более мягкие черты лица на контрасте с по-больному впалыми скулами.       Большие, даже немного пугающие — голубые глаза, курносый нос и обветренные губы. А ещё волосы у неё намного светлее, чем у брата, отливающие серебристым, почти белые и торчащие в разные стороны, словно летний пух.       В лице у неё какая-то детская упрямость — в Бруклине таких детей много: босоногие мальчишки играющие в переулках, предлагая донести сумки за пять центов, а девчонки вроде этой запросто могут заехать тебе под рёбра, если ты пытаешься отнять их место в очереди за буханкой хлеба. Кажется, даже её светлые волосы пахнут пылью и дымом, который вечерами висит в воздухе, когда мать готовит нехитрый ужин из вчерашних объедков.       — Не знал, что у тебя есть младшая сестра, — бурчит Баки, прерывая какую-то быстро разворачивающуюся семейную ссору.       Стив тычет пальцем на улицу, а девочка упрямо заталкивает на полку какую-то стеклянную банку с примотанной крышкой. Баки, присмотревшись, понимает, что внутри, по прозрачным стенкам, бегает что-то живое. Он морщится, инстинктивно отодвигается назад, хотя и так сидит на достаточном расстоянии. Младшие ведь обычно в дом щенят и котят таскают, а не каких-то таракашек и букашек…       — Я разве не рассказывал? — удивляется Стив, пристыдившись. А после хмурится, глядя в сторону сестры, которая, уже позабыв обо всём, цепляется за край стола ладонями и с придирчивостью рассматривает Барнса. После слов брата её взгляд становится ещё более злым и обидчивым, ревнивым — как это не рассказывал?       — Как тебя зовут, мелочь? — хмыкает Баки, слегка стукая девочку по лбу пальцем. Совсем легонько, так, как он часто делает своим братьям.       — Чего?! Сам такой! — словно спичка вспыхивает младшая Роджерс, хватается за лоб и краснеет не от смущения, а от гнева. Губы её искривляются в полуоскале, который на детском лице смотрится совсем уж нелепо. — Чего в наш дом припёрся? А?! — не церемонясь, вопит она.       Баки бы поперхнулся, пей он чай, а так его брови всего лишь поднимаются куда-то к затылку. Удивлённо осмотрев девочку ещё раз, он вдруг осознаёт, что между Стивом и его младшей сестрой, куда больше различий, чем просто возраст. Стив никогда не нагрубит даже во время ссоры или драки, не набросится на гостя, тем более не своего, и уж точно не даст понять, что человек в этом доме нежеланен.       Барнс вновь весело хмыкает, опираясь на стол локтями. Уж слишком дерзкая эта младшая Роджерс. И где все её манеры? Старший брат в промежутках между дёрганьем кулаков забыл научить её приличию? — однако произносить это вслух Баки не спешит.       — Эй! — восклицает Стив. — Нельзя вести себя так с гостями! Баки — мой друг! Немедленно извинись! — нахмурив брови, он аккуратно отдёргивает сестру от стола, словно маленького котёнка, пойманного за пакостями.       — Но! — виновато глянув на брата, пищит девочка. — Но он же… — рвано выдаёт она, вскидывая руки. Провинилась. — Он первый начал! — с обиженным видом светловолосая тычет пальцем в Баки, который, едва сдерживая смех, расплывается в широкой победной усмешке.       — Не тыкай в незнакомого тебе человека пальцем! — строго осаживает её Стив, легонько шлёпнув по ладони. Девочка обиженно поджимает губы и громко выдыхает через стиснутые зубы со свистом, точно паровоз. Одного переднего зуба у неё, к слову, не достаёт. — И извинись! — требует её брат, хмурясь. На лице белокурой тут же выступает испуг — да ни за что!       — Нет! — её крик сопровождается гневным топотом по полу. Развернувшись на пятках, она одаривает Баки последним испепеляющим взглядом из-под лба, пинает ножку его стула и схватив свою банку, цедит в след: — Баран!       А затем с грохотом скрывается на лестнице, ведущей на второй этаж этого шаткого дома. Баки усмехается, наблюдая, как белая макушка скрывается за углом. Таких, как сестра Стива, он встречал не раз, его братья похожие — слишком самостоятельные, упёртые и вредные.       Обернувшись к другу, Баки весело спрашивает:       — Так как зовут эту выскочку? — склонив голову в бок, он подхватывает чашку с чаем.       — Её зовут Авелина, — устало улыбнувшись, отвечает Роджерс, присаживаясь на противоположный стул.       Джеймс задумчиво вздыхает, замысловато повторяя: — Авелина…

***

Запись: 2014 год. Сибирь.       Комната бетонный саркофаг. Замурованный ящик, спрятанный в подвале заброшенной хижины посреди чёрного, как сажа, леса, где деревья растут слишком близко и тени не подчиняются солнцу. Серые, грубо выкрашенные стены изнутри отсырели: местами краска вспучилась, шелушась, будто под ней что-то живое тлеет, расбухает, дышит. Из трещин сочится ржавый след — то ли вода, то ли что-то похуже.       Пол — голый бетон с прожилками и вкраплениями чёрного шлака, расчерченный одной жирной полосой, как тело на патологоанатомическом столе в морге. Эту линию не пересекают. По ней нельзя ступать. Нельзя. Все знают. Это правило вещь неназываемая, но абсолютная. Наказуемая.       Воздух мёртвый, вязкий. Пахнет промасленным тряпьём, кислым потом, медицинским спиртом и чем-то иным — слабо уловимым, но цепким, как слюна. Запах, который бывает только в местах, где людям не рады. Холод не телесный, он в тишине, в ожидании. Всё здесь кажется прожжённым, забытым и, может быть, даже заброшенным. Но это ложь. Тут часто лгут маленьким детям.       Никаких вывесок. Ни табличек, ни инструкций. Но всё понятно с первого взгляда — по фигурам, стоящим у стен. Они как вросшие в бетон тени. Без имён. Без лиц. Без слов. В чёрных масках, с автоматами, прижатыми к груди. Они не дышат и не моргают. Не живут, а исполняют. Их присутствие — это приговор в ожидании исполнения. У некоторых из них никогда не было своей воли.       Комната ровный квадрат. Как шахматная клетка, из которой не выйти, не перескочить на другую. Без окон. Потолок низкий, как гильотина. С одной стороны внутренняя дверь, утопленная в стену. С другой — тяжёлая двустворчатая, массивная внешняя. Как врата в преисподнюю. По центру свежий слой красной краски. Звезда. Грубо выведенная, с неровными лучами, как клякса крови на грязной марле.       Гудит вентиляция извиняясь за беспомощность. Лампочка под потолком даёт серо-зелёный свет. Он не освещает, а делает кожу пепельной, глаза пустыми. Всё здесь стерильно, но не по-медицински, а по-тюремному: всё живое здесь удалили. И теперь кажется, что стены здесь стонут и ноют, плачут.       В центре этого тёмного ящика — девочка.       На вид ей не дать больше тринадцати лет. Но это возраст без даты. Худощавая. Плечи узкие, дрожат тонко. Взгляд опущен. Голова слегка наклонена, будто её вес уже стал слишком тяжёлым. Спина прямая. Но видно: не из гордости. Из натянутой дисциплины, которую она не понимает до конца, но знает на уровне выдрессированного страха.       Её учили бояться правильно. Не показывать дрожь. Не скулить. Не делать вдохи слишком часто. Правильный страх тот, что не мешает действовать. А лучший страх тот, что не мешает другим. За ошибки бьют, за эмоции наказывают, за слёзы смеются.       Волосы у девочки совсем короткие и цвета пепла. Заплетены в две короткие косички, слишком ровные, чтобы она заплетала их сама. Косы качаются, касаются её плеч и тактического жилета — тугого и стянутого, не детского. На груди карманы, ремешки, липучки. Один из карманов слегка выпирает: внутри что-то крохотное. Пуговка. Обычная, с четырьмя отверстиями. Девочка прижимает к груди эту сторону жилета незаметно, едва ощутимо сильнее.       Она стоит неподвижно. Не от воли, не от самоконтроля. От необходимости. Её учили так стоять. Не шевелиться. Не показывать ничего. Даже не думать.       Только бы она не упала, когда всё начнётся.       Кофта под её жилетом с высоким воротом. Слишком плотная. Трётся под подбородком, давит на шею. Рукава длинные, до самых пальцев. Только большие пальцы продеты сквозь прорези. Остальные спрятаны в длинные рукава до самых костяшек.       Штаны на неё велики, подвёрнуты у щиколоток. Выглядят так, будто когда-то предназначались для кого-то более взрослого, более уверенного в себе. Коленки девочки дрожат. На неё армейские ботинки, но малые, врезающиеся в тонкие щиколотки. Шнурки в них завязаны умело, так что не развяжутся. Девочка завязывать шнурки сама не умеет. Не знает, как правильно затягивать узел — кто-то всегда делает это за неё.       Её фигура почти сливается с полом и стенами. Она не занимает места. Не требует внимания. Как предмет, незначительная отметка на бумаге. До поры, когда потребуется снова ожить — тело вытянуто по струнке. Но не потому, что она так хочет. Потому что надо. Потому что иначе накажут. Потому что сегодня нельзя показать ни тени слабости. Нужно постараться.       Но дрожь всё равно скользит по рукам, и в порыве слабости девочке хочется провести тыльной стороной ладоней по щекам. Проверить, нет ли там следов крови или что хуже — слёз.       Но она не двигается. Потому что каждое движение — это выбор. А выбирать здесь нельзя. Здесь у тебя нет тела, мыслей и желаний. Они принадлежат кому-то другому. Она чувствует их, как чужие пальцы внутри собственной головы, как голоса, что шепчут не словами, а болью в затылке. Девочка боится не боли. Она боится забыть, что когда-то умела плакать.       Вокруг взрослые. Грозные. Угрожающие. В военной форме. Разные лица, но выражение одно: никакое. Пустое. Без злобы, без сочувствия. Без интереса. Они не смотрят на неё. Она здесь, но её как бы и нет. Пока никто не скажет: «вперёд», «назад», «выполнять», — она вне их поля зрения. Не человек. Не ребёнок в этом страшном месте. Просто то, что есть, пока не перестанет быть.

Шаги.

       Тяжёлые, чёткие, равномерные. Идущий не спешит, но каждое движение рассчитано. Вперёд выходит мужчина. Рост чуть выше среднего. Осанка, как у человека, которого учили держать себя, даже если падает потолок. Тёмные волосы коротко подстрижены, зачёсаны набок. На лице ни эмоции, ни тени сомнения.       Форма у него отличается, она немного другая. Ему по статуса. На голове фуражка с нашивкой. На запястье часть татуировки. Узоры незнакомые, закрученные, будто символы чужого языка, врезанные под кожу. Выше не видно. Девочка не знает, что находится дальше. Иногда, закрывая глаза, она вспоминает этот узор и почему-то чувствует, как сжимается живот. Девочка никогда не видела, что изображено выше кисти, от того смысл рисунка ей никак и не понятен. Но это тоже одна из загадок этого места.       Он — её куратор.       Мужчина останавливается прямо перед девочкой. Расстояние — шаг, может, полтора. Слишком близко, чтобы дышать спокойно. Слишком далеко, чтобы прикоснуться. Девочка не поднимает глаз. Но чувствует: он смотрит. Пахнет кровью. Не свежей, а засохшей. Запекшейся. Привычной. От которой не отмываются ладони, даже если скрести их щёткой.       В руках у него плотная папка, прошитая суровыми чёрными нитями, с обложкой, натянутой на жёсткий, уже вогнутый от частого давления картон. Углы изогнуты, замяты, как будто кто-то в нетерпении сжимал папку, вжимал в бедро или гнул об стол. Бумаги внутри чуть вспухшие от времени, края у некоторых листов потрёпаны, небрежно обрезаны, словно делали всё это торопясь. Весит папка ощутимо, но вес не в бумаге, а в том, что внутри. Папка увесистая содержанием. Вес её не в граммах, а в последствиях.       Мужчина раскрывает документ неспешно. Он делал это десятки раз, и всё же сейчас особенно медленно.

Сегодня день его гордости.

      Листы шелестят с сухим звуком. Обложка скрипит, кольцевой фиксатор срабатывает с глухим кликом, и по комнате пробегает тихая рябь. Девочка не смотрит. Она стоит прямо, глаза опущены, плечи неподвижны, подбородок чуть сжат. Но она слушает.       Сегодня на ней нет ошейника. Но это только сегодня.       Голос у куратора твёрдый и надтреснутый, почти механический. Как будто записан заранее и теперь просто воспроизводится. Он не читает, он проговаривает, как офицер при передаче приказа на расстрел. Говорит по-русски:       — Третье мая две тысячи четырнадцатого года. Россия. Территория: Восточная Сибирь. База «Бастион». Задача: коррекция памяти объекта…

Вдох-выдох.

      Узкая грудная клетка девочки расширяется и сходится. Она предпочитает не вслушиваться в имена или звания. Хотя и знает — это может понести последствия. За это её могут наказать.       Куратор продолжает отчеканивать ровным тоном. Слова как капли кислоты. Не больно, но разъедает. Она слышит их каждый раз по-новому, но они всегда ведут в одно и то же место. Там, где память путается с кошмарами, и то, что было когда-то правдой, больше не имеет значения. У неё в голове комнаты, двери, коридоры — какие-то заперты, какие-то не её. Иногда сны говорят на чужом языке, и она просыпается с ощущением, будто забыла что-то важное. Но забывать — значит выжить.       — При невозможности — полная очистка. В случае неудачи — ликвидация объекта. Цель миссии: защита информации. Устранение свидетелей. Исполнители: засекреченное экспериментальное подразделение Гидры. Активы: … — девочка сжимает кулаки, когда слышит своё имя. Прозвище что стало ей роднее того, что она уже едва ли помнит по буквам. — И Зимний Солдат.       Финальная точка. Холодный сигнал к действию. Сухой, чёткий, грубый. В комнате на мгновение словно становится чуть темнее, хотя освещение не меняется. Девочка вздрагивает. Ни страх, ни ужас. Ближе к… покорности. Почти вере. Почти сдаче. Не страх, что-то старше. Узнавание. Подчинение. Или, наоборот, безысходное принятие. В глазах появляется что-то похожее на преданность, но больше на тишину после команды.       Куратор захлопывает папку. Он передаёт её стоящему рядом солдату без оружия, не глядя, и поднимает глаза на девочку. Лицо его неподвижно, но поза меняется. Мужчина сцепляет руки за спиной, выдыхает. Воздух становится ещё гуще, и девочке кажется, что со следующим вдохом она им или подавится, или захлебнётся...       Девочка вновь содрогается при воспоминании о докторе.       — Хайль Гидра! — голос куратора не громкий, но безупречный по тону. В унисон с ним солдаты в помещении повторяют разом, громко, резко, отрывисто. Никаких пауз. Никаких заминок. Только точное исполнение.       Девочка поднимает руку не сразу. Пальцы дрожат. Она будто забывает, что делает. Движения неловкие, слишком медленные. Кожа на костяшках натянута, ногти коротко обрезаны, один сломан почти до мяса. Она тянется к руке Зимнего Солдата — сначала не касаясь, только приближаясь, как будто ждёт, что он первее её оттолкнёт. Но затем пальцы цепляются обреза кожаной перчатки не закрывающей металлические пальцы.       Сначала нерешительно, потом смелее.       Первый раз быстро, почти испуганно, и пластины на плече Солдата тут же издают щелчок. Девочка мгновенно отдёргивает руку. Не потому, что больно. Потому что неправильно. Актив не реагирует. Не поворачивается. Просто стоит.       Второй раз она тянется медленнее. Пальцы дрожат, цепляются. Девочка касается сначала кончиками — ощущение, как будто прикасаешься к дулу пистолета. Не к человеку. К оружию. Сердце стучит быстро, дыхание становится прерывистым, плечи сжимаются, локти ходуном. Маленькая ладонь девочки почти исчезает под металлической рукой Актива когда она сжимает её. Солдат не отвечает ей тем же. Но и не отдёргивает.       Только позволяет.       И в этом молчании, в этом бездействии странное спокойствие. Девочка поднимает взгляд. Глаза, мутные, светлые ресницы слипшиеся, волосы липнут ко лбу. Она смотрит на Солдата снизу вверх, не ожидая ответа. Под его маской не видно половины лица. Только глаза. Спокойные. Или пустые. Совсем бесстрастные.       — Хайль Гидра. — грудно и грубо произносит Актив. Его голос тише, чем прежде. Угасший. Девочка повторяет за ним. Шёпотом. Без усилия. Как будто слова слетают с языка по привычке, не из смысла. И вдруг Солдат чуть сжимает её тонкие пальцы в ответ. Неожиданно. Не страшно. Как будто одобряет. Или просто подтверждает: «Так правильно».       Когда огромные створки двери медленно начинают ползти в стороны, открывая проём бункера, этот звук проникает в череп, как скрежет по костям. Металл орёт, заедает. Створки движутся с трудом. В воздух поднимается пыль и ледяной иней. В комнате сразу холодает. Из-за двери несёт морозом как из склепа. Девочка напрягается. Её дёргает, хотя она изо всех сил старается стоять прямо.       Снаружи холод, промороженный до самой земли. Снег валит стеной, ветер рвёт за одежду. Он сильный, с порывами, от которых сдвигается тело. Света почти нет. За дверью только белая каша, в которой ничего не различить. Никаких деревьев, ни теней, ни горизонта. Девочку качает. Она делает шаг назад, к месту, которое от отчаянья назвала своим домом, но рука Зимнего Солдат удерживает её.       Он начинает идти первым.       Ботинок девочки соскальзывает на льду у выхода, но Солдат не позволяет ей упасть. Даже не оглядываясь. Актив двигается без слов. Девочка тянется следом. Она привыкла цепляться за взрослых, каждый день ища в их лицах хоть что-то знакомое.       Ветер треплет волосы, колет щёки. Снежная пыль режет глаза. Сопровождающий отряд уже ждёт их. Чёрные силуэты почти неразличимы сквозь вьюгу. Только огни. Маленькие точки, там, где стоит самолёт который понесёт их далеко от дома.

Далеко от их родины.

      Солдат идёт первым. Она рядом. Тесно. Маленькой рукой в его металлической ладони. Шаг в шаг. Страх и бездействие. В этом всё, чем её сделали. Первый выход за пределы того, что маленький ребёнок долгие годы считал вселенной. Первый шаг в пустоту, где нет стен, нет потолка, нет голоса доктора, шепчущего в ухо ядом.       Его никогда больше не будет. Она от него избавилась.       Плечи девочки вздрагивают снова и снова. Но шаг остаётся твёрдым. Пуговица в кармане на месте. Холод протеза Зимнего Солдата — теплее. И хоть снег вьётся, как пепел… Они идут вперёд. Молча и рядом.

***

Дата: 1931 год.       Следующая встреча Баки и Авелины происходит в одном из многочисленных дворов Бруклинских трущоб, где Джеймс со Стивом бродят после вечерних занятий в школе.       Вдалеке смех и музыка — кто-то на крыльце дома крутит по радио новый хит Бенни Гудмана. Здесь же меж ободранных, изуродованных временем построек резвятся дети. Играют так, словно не замечают ни груды мусора, ни давно разваленной детской площадки, качели которой уже давно заржавели и грозят рухнуть при каждом порыве сильного ветра.       В такие годы детство у всех одинаковое — босые ноги, заплатки на штанах и игры во дворах, без игрушек. В воздухе пыль и гарь — где-то неподалёку жгут мусор, а из окон слышатся радиопередачи с речами Рузвельта о «новом курсе». Вдоль стены сидит женщина, продающая сигареты поштучно — даже взрослые здесь живут одним днём.       Но дети здесь растут такой жизнью. Другой они и не знают.       Младшая Роджерс, смеясь, валяется в песке вместе с мальчишками её возраста. Дети толкаются, падают в грязь, но снова и снова поднимаются, звонко, задорно смеясь. В какой-то момент Авелина, упав на землю припадает лицом к траве. Друзья пытаются её поднять, но она от них отмахивается, утыкается вперёд, что-то настырно разглядывая меж камней. Каких-то букашек, наверное. Авелина растёт странным ребёнком со своими пугающими интересами к природе.       Но увидев Стива, девочка тут же забывает обо всём и срывается с места. Она спотыкается о трещину в асфальте, чудом устояв, и бросается в объятия брата.       — Ты пришёл, Стиви! — радостно кричит Авелина, не сразу замечая рядом стоящего Баки, который с интересом разглядывает и её.       Одежда на младшей Роджерс явно принадлежала Стиву несколькими годами ранее: штаны с протёртыми дырками у колен, мужская рубашка грязно-болотного цвета с какими-то пятнами и вкраплениями, без которых её уже невозможно узнать и ремень затянутый на проделанную с помощью спицы дырку.       Грязь въелась в ладони, волосы, даже щёки. Но Авелина будто и не замечает этого. В её глазах отражается лишь детская радость, беззаботность, которую не могут затмить ни бедность, ни голод, ни тусклый серый день.       — Стиви, а ты точно уверен, что это твоя сестра? — всё же язвительно усмехается кончиком губ, назойливо грубя Барнс.       Нет, конечно, Баки мало волнует то, как выглядит и чем занимается младшая сестра его лучшего друга. Авелина наверняка не привыкла думать о таких вещах — одежда это просто одежда, а грязь отмоется если не сегодня — то завтра. В их районе все дети выглядят одинаково: растрёпанные, с поцарапанными коленками, с ладонями, пахнущими ржавыми качелями и угольной сажей в волосах от заводов, что дымят неподалёку.       Но не съязвить Баки не смог.       Даже в такие времена девочки, в большинстве своём, остаются девочками — его сестра играет в классики, плетёт косы и мечтает о красивых платьях, которые видела на витринах Манхэттена. Но Авелина — она скорее подралась бы за последнее яблоко на базаре, чем кружилась в новом наряде и примиряла заколки. А Баки пошутил скорее не из желания мести за брошенные гадости в его сторону днём ранее — злопамятным он не был, а просто. Слова сами слетели с его губ прежде, чем он успел подумать. Вот и всё.       — А этот что здесь забыл? — предварительно цокнув совсем по-деловому и бросив снисходительный, явно копирующий кого-то из взрослых взгляд в сторону Джеймса, бурчит Авелина, недовольно оглядываясь на брата, вцепившись в его руку.       — Мистер «этот» может и сам ответить, — недовольно сощурившись, молвит Барнс, поправляя свисающий на одном плече портфель. Он складывает руки на груди и щурится, оглядывая девочку поучительно и с наигранной предвзятостью.       Да, возможно, это не его дело. Но ему до зуда в дёснах хочется как-то подколоть младшую Роджерс, не доросшую ему даже до плеча. Такое бывает. Ну и что что он старше и это глупо? Может это была задетая юношеская, ранимая гордость или просто скука, он и сам не знает. Да и что с того?       — С мистером «этот» никто не говорил! — выпаливает Авелина, встретившись буравящим взглядом с необычно бесцветными глазами Барнса. Как серое небо над их головами — точь-в-точь. И ей они уже не нравятся. Хотя яркое солнечное небо Авелина недолюбливает больше. Но теперь она клянётся что её любимая погода больше не пасмурная и дожливая.       — Ты только что это сделала. — опровергает Джеймс, весело блеснув глазами.       — Эй, ребят, вы вообще о чём? — недоумивая вмешивается Стив, растерянно переводя взгляд с сестры на друга и обратно. Не понимая, что такого могло произойти за пять минут их знакомства, что они так взъелись друг на друга. Он плохой друг или брат?       — Ни о чём! — в один голос твёрдо восклицают Авелина и Баки. Стив на это лишь растерянно сводит губы, мотая головой несколько раз, прежде чем устало вздохнуть. У его сестры характер в её то годы и так сложный, ну а его лучший друг… что с него взять? Не все поступки Баки он понимает хоть малость.       — Стиви, а не пора ли твоей сестре домой? — многозначительно сощурившись, молвит с ядовитой улыбкой Барнс зная, что его друг не поймёт что он специально.       — И вправду, Лина, уже так поздно… нам пора домой, — запоздало опомнившись, объявляет Стив, тепло улыбаясь сестре, даже когда она возмущённо вздымает брови, тыкая пальцем на Баки, мол — ты сейчас серьёзно?!       Их короткие переглядывания заканчиваются тем, что Авелина, громко вздохнув и топнув, машет на прощание своим друзьям и поспешно выскакивает вперёд брата, разочарованно спеша домой быстрее остальных, чтобы пожаловаться маме. Баки провожает её равнодушным взглядом, а затем возвращается к разговору…       Младшая Роджерс, готовая почти взвыть от гнева, сжимает кулаки до дрожи в пальцах и побледневших костяшек. Она клянётся себе не оставить всё это так просто. И начинает нарочито громко цокать каблуками старых ботинок, слишком больших для её ног — их она донашивает тоже за братом.       Чёртов Баки Барнс вызывает в ней необычный прилив гнева, странной обиды и неприязни. Хотя, если так подумать, он ей вовсе ничего плохого и не сделал… Просто с первого появления его смазливая наглая рожа выводит её из себя, и с этим мало что можно поделать. Некоторых людей ненавидишь сразу, чтобы не признавать, как сильно они тебя задели.Своего брата Авелина делить с кем-то не намеренна. Некоторые чувства появляются не с возрастом. Удары в пыль формируют характер лучше любых наставлений.       Самовлюблённый придурок, — вот кто такой Баки Барнс.

***

Дата: 1991 год.       Сырой воздух камеры тяжело оседает в лёгкие, будто змея, обвивающая грудь, не дающая дышать. Грубо оштукатуренные, взмокшие стены покрыты пятнами крови и плесень. Здесь нет окон и нет света. Только темнота.       Тьма — пожирающая всё вокруг.       Иногда ему кажется, что он ходит вдоль стен, изведует каждый уголок, каждую неровность в поиске выхода, в поиске хоть капли света, а после… После он уже не понимает, сколько находится здесь. Каждая догадка, кажущаяся ему тем, что происходит сейчас, оказывается его воспоминанием и иногда тем, что происходило более двадцати лет назад. Баки Барнс — мёртв, и похоже, это Ад, предназначенный ему одному.       Он не слышит ни собственного дыхания, ни стука сердца. Изредка слух режет металлический щелчок, и тогда он дёргается столь резко, столь испуганно, словно забитый немощный щенок, на которого нацелились палкой.

Он жалок.

      Гнетущее молчание сводит с ума, грозит лишь тем, чтобы больше ничего не чувствовать. Это было бы облегчением. Но боль… Боль стала постоянной. Нарастающей, как прилив. Она почти убаюкивает стирая прошлое, забирая каждую крупицу человечности.       Нет смысла закрывать глаза, пытаться отлучиться в сон. Всё это — кошмар, одним единым ужасом. В ушах эхом звучит знакомый треск электрического оборудования: где-то за дверью, скорее всего, уже готовят аппарат для следующего сеанса.       Его мышцы дёргаются, при воспоминании о том, как холодные электроды обжигают кожу, впиваясь в череп. Эти моменты стали рутиной — как смена дня и ночи, неизбежной и безжалостной. Он живёт тем, что ему дают.       Наверняка, между сеансами проходят месяцы, годы, десятки лет — возможно. Но для него, для Актива проходит не больше нескольких мгновений между пробуждением, активацией и сном. Только эта комната, только её тьма создаёт иллюзию бесконечности вечных мучений.       Он больше не пытается вспомнить своё имя. Это бесполезно. Каждый раз, когда он пытается ухватиться за смутный образ из прошлого: смех, мягкий голос, шепчущий о том, что всегда будет рядом, запах свободы. Память словно растворяется в кислоте, оставляя за собой лишь пропасть. Это хуже всего, ведь он перестаёт быть человеком.       Только железо, только холод. Он стал машиной. Они сделали его таким. А может… он был таким всегда. Зимний Солдат — это его имя. Не кличка и не позывной, не номер на военном жетоне.       Тишина камеры вдруг прерывается звуком шагов. Глухие удары сапог по бетону приближаются, а он сжимает. Ещё одна ночь пыток. Ещё один день, когда его ломают, но не полностью. Ведь завтра будет хуже…       Сколько бы раз ему стирали память, он всегда отчётливо помнит одну единую фразу, хотя и не знает когда и кто ему её сказал: — «Завтра точно станет легче» — обещание. Но завтра всегда становится в десяток раз страшнее.       Если бы оно только не наступало.       Если бы он только исчез навсегда…       Звук открывающегося замка раздаётся резко, словно выстрел. Дверь, тяжёлая, металлическая, медленно ползёт в сторону, впуская внутрь ещё более ледяной воздух.       Он даже не поднимает головы — знает, что сейчас будет. Знает, кто пришёл и куда его поведут.       Два охранника, одетые в униформу с отличительной маркировкой, входят внутрь. Они молча хватают его под руки, словно куклу, и рывком поднимают на ноги. Стальной протез, ещё покрытый следами масла и грязи, безвольно свисает вниз. Трудно делать что-либо — он слишком устал.       Актив не сопротивляется. Его тело двигается автоматически, будто чужое. Его ноги, едва касаются пола, оставляя влажные следы на бетоне. Точно гадать незачем, вода это или кровь.       Коридор такой же, как и его камера: холодный, тусклый, словно высасывающий из пространства жизнь. По сторонам мелькают массивные стальные двери и стеклянные панели, за которыми виднеются странные устройства — мониторы, пробирки, подопытные.       Но он не смотрит по сторонам — взирает только вниз. Сквозь длинные спутавшиеся волосы глядит на свои беспокойно волочащиеся ноги, будто пытается не упасть в этот бесконечный мрак. Но он уже давно тонет в вязком чёрном болоте гнили и собственного разума, что сводит его с ума.

Как долго он ещё будет держаться?

Как скоро он окончательно забудет себя?

      Они вводят его в лабораторию. Здесь кислород ещё тяжелее, пропитанный химикатами и озоном, а синеватый свет люминесцентных ламп слепит чувствительные глаза. Повсюду стоят массивные приборы, мигающие огоньками, стеклянные контейнеры со странными жидкостями и трубками, напоминающие капсулы.       Таких, как он, здесь много. Над ними ставят опыты на все различные темы, измываясь над слабыми человеческими телами и организмами:       Стань сильнее — потеряй контроль.       Улучши обаяние — или ослепни, оглохни и стань ненужным отходным материалом в печь.       Выработай регенерацию — или лишись всех конечностей без возможности их возвращения.       Тогда это — неудачный эксперимент. Всего лишь один из сотен, не более.       Хотя едва ли его можно назвать удачным экземпляром. Но и от человека в нём мало что осталось помимо имени, которого он больше не помнит.       Актив поднимает взгляд, только чтобы убедиться, что перед ним знакомый операционный стул в центре комнаты. Холодный, металлический, с кожаными и стальными ремнями. Сердце сжимается от боли, хотя он уже сомневается, что в нём осталось хоть что-то издалека напоминающее живое существо.       Его окружают учёные в белых халатах, лица которых скрывают медицинские маски. Их глаза за стёклами очков безразличные, как у бездушных безжизненных существ. Безжалостные и жестокие. Безумные. Им и вправду всё равно? Даже если уже не больно, страх сопутствует ему всегда — разница лишь в том, что он уже ничего не чувствует.       Больше всего ему хочется просто — кричать. Но он больше не может.       Его бросают на стул с безразличной жестокостью. Ремни тут же клацают, сковывая руки и ноги, как будто его слабое истощённое тело ещё может представлять угрозу. Протез ложится на холодную поверхность, как неестественное дополнение к его искалеченной плоти.       Один из учёных подходит ближе, держа в руках шприц с мутной жидкостью. Другой затягивает ремни.       Зачем? Чёрт его знает.       Актив не смотрит на него. Смотрит только вверх, в потолок, где лампы, излучая свет, превращают его лицо в маску из тени. Когда ты больше не человек, а процесс — тебе не страшно. Страшно лишь то, что боль становится слишком похожей на покой.       Бесконечный цикл боли и отчаяния — это его вечность. Его бесконечная игра в догонялки, когда собственный разум — это охотник. А ты жертва, которую приносят во имя зла. Победы.       Когда игла протыкает плоть и входит в вену, он не дёргается. Ведь уже знает, что это бесполезно, что этот укол — лишь начало. В голове уже гремит голос: монотонный, бесчувственный, как скрежет металла. Первое время он не понимал слов, но теперь точно знает их значение:       — Готовьте машину. Начинаем процесс стирания.       Тут же вспыхивает яркое электрическое жужжание. Машина, заработав, заливает комнату ярким белым светом. Прожектора грозят его ослепить, и всё же вся остальная комната сгущается тьмой.       Если Бог и существует, в этих местах его точно нет. Веру он потерял давно, с первым сохранившемся воспоминанием о сожжённом теле в печи. С первой кровью на собственных руках. С первым убийством, подробности которого он так никогда и не вспомнит.       Учёные начинают суетиться вокруг приборов, но Актив их больше не слышит. Не слушает. Единственное, что он может — это ощущать холодный металл позади и пустоту в сознании, которая затягивает его как воронка глубже и глубже…