Адамова Смерть

«Перелётная птица не даст мне соврать — в отчаянье я находил для себя покой лишь в том, чтобы не забывать твоё имя».

Дата: 1937 год.       Неожиданно частые и нежеланные встречи Авелины и Баки учащаются и становятся почти неизбежными после того, как младшая Роджерс, отпраздновав одиннадцатилетие, переходит в среднюю школу Вашингтона, которая одновременно является и старшей школой для Стива и Баки.       Тогда-то будние спокойные деньки, разбавленные нелепыми перепалками у старшего Роджерса заканчиваются так же стремительно, как и тихие часы Баки, который почти всегда рядом с другом.       Так проходит ещё несколько лет.       Утро выдается ясным, но прохладным. Небо над Бруклином серовато-жёлтое, ещё не определившееся, быть ли сегодня пасмурным. Ветер с Ист-Ривер несёт прохладу. Асфальт под ногами потрескавшийся возле парадного входа в школу от него тянет пылью и слежавшейся листвой.       Вашингтонская средняя школа одна из тех, где не хватает учебников, а доски в классах давно покрылись сетью царапин. Время сейчас тяжёлое, и финансирование оставляет желать лучшего. Ученикам то и дело напоминают, что не у всех есть шанс на хорошее образование, а девочкам так и вовсе предрекают будущее домохозяек. Но Авелина не терпит этих разговоров и бунтует против.       Двор постепенно наполняется голосами учеников, ритмом шагов, скрипом двери у бокового входа в библиотеку. Младшие школьники играют в салки, старшеклассники курят за углом, оглядываясь на окно учительской.       Баки идёт первым. Он высокий, плечистый, сутулится чуть вперёд, чтобы удержать на себе тяжелую стопку учебников, прижатую к груди. Несколько книг выскальзывают, но он ловко перехватывает их локтем.       На нём светлая рубашка, хлопковая, воротник расстёгнут, открывая шею и часть ключицы. Левый рукав закатан, на правом пуговица не застёгивается. Он ещё юноша, а на подбородке уже проклёвывается щетина, которую он благополучно сбривает по воскресеньям отцовским лезвием.       Щетина, по мнению Авелины, колючая, как наждак. Она это точно знает — один раз летом на речке они поссорились, начали валяться в песке, и она по ошибке влепила ему пяткой прямо по лицу. С тех пор он не даёт ей покоя при каждом удобном случае.       По мнению учителей, младшая Роджерс не подходит под привычное представление о «нормальной» ученице. Девочки её возраста учатся вести себя сдержанно, ведь от них ждут скромности. Они тихонько сидят за партами, аккуратно складывают руки на коленках и носят глаженые воротнички. А вот Авелина живёт по своим правилам — она бегает по коридорам, будто на скачках, смеётся громче, чем позволено, и появляется в школе исключительно с растрёпанными волосами, будто только что дралась за последний кусок буханки хлеба.       Баки упирает подбородок на верхнюю книгу: «Американская история: углублённый курс». Он оглядывается на идущего позади Стива. У того привычно ветер раздувает пшеничные волосы. Так же, как и в их первую встречу. Роджерс упорно делает вид, что не замечает этого, но шмыгает носом.       — Ты такой придурок, Баки! Ты не настолько старше меня, чтобы так себя вести! — недовольно шипит Авелина, сквозь зубы, пока её брат недовольно качает головой. — И Я. Не. Малявка! — она резко оборачивается через плечо и, выгнувшись, едва не сбивает ему нос головой — Барнс опрометчиво наклонился к ней слишком близко.       А с дикими животными — нужно быть осторожнее.       Авелина рушит все присущие шаблоны с оглушительным треском колготок, вместо которых она предпочитает носить брюки. Ведь даже когда она всё же соглашается на сарафан и блузку, то умудряется в первый же день испачкаться, ещё не дойдя до школы.       И уж точно никто не может её упрекнуть в сдержанности: шумная, дерзкая, неуступчивая, она спорит с учителями и ссорится со всеми подряд считая что она — исключительно права. И что особенно раздражает её одноклассниц и почему у неё нет подруг, Авелина находит общий язык исключительно с мальчишками. Её беспечность и безрассудство вызывают у одноклассниц смутное чувство зависти. Но, к их большому сожалению, девочку это совершенно не волнует. Ей всё равно и на девочек и на мальчиков.       На лице Стива привычное выражение напряжения. Он несёт всего три-четыре книги, но держит их крепко, как будто на них написана Конституция. Он нёс бы в два раза меньше, если бы не гордость. По этой же причине он не просит Баки ни о помощи, ни о передышке.       — Следи за языком — малявка, малявка, малявка! — самодовольно ухмыляется Барнс, с явным удовольствием наблюдая, как её лицо краснеет от злости. Его улыбка такая наглая, что Авелина решается со всей дури пнуть его ногой в бедро. Но Баки ловкой уворачивается. Придурок.       Он старше её. Сильно старше. Но даже будь это не так, в обществе важен именно тот статус, который определяется полом. Авелина это знает. Авелина умная девочка. Она знает, что от неё ожидают тишины, скромности, покорности. Но ей не хочется быть такой, как все. Не хочется так же надеяться с раннего возраста на единственную судьбу — стать хорошей женой и матерью ведь это странно. Странно хотеть выйти замуж когда тебе всего двенадцать.       По её мнению — хуже этой судьбы уж точно ничего нет! Все мальчишки противные и глупые.       Кашель Стив старается скрыть, но каждый второй шаг даётся с усилием. Более того, рукава его поношенного пиджака уже мокрые от пота. Он чуть трясётся, хватает книгу за книгу, чтобы не уронить их, и всё равно время от времени едва не оступается.       — Тебе бы самому манерам поучиться, старикашка! — зло цедит, сверкнув глазами Авелина. — Что ты там уже кряхтишь? Кости сыпятся, а? — ядовито улыбнувшись, она показывает язык. А Баки закатывает глаза.       Старшему Роджерсу бы в классе сидеть и ждать урока, но он, конечно, не смог удержаться, когда миссис Коулман попросила помощи. Стив согласился, не раздумывая. А Баки не посмел остаться в стороне.       Авелина тащится рядом. Её шаги не совпадают с их ритмом. Она то прыгает на одной ноге, то поворачивается спиной, то кружит на месте. Невысокая, как и Стив, худенькая, с узкими плечами и короткими руками. Она то и дело задирает подбородок вверх, словно проверяет, сколько ещё до роста Баки.       И Авелина не боится нападать на него, хотя Барнс выше её на две головы, явно сильнее. Он легко может дать ей не только пинка. И всё же самоуверенная Авелина даже готова к удару, хотя Баки руку на неё никогда и ни за что не поднимет.       — Старших нужно слушаться и уважать. Манерам поучись, лилипут, — улыбается Барнс.       — Очень умно, баран, — бубнит, зло закатывая глаза, крепко сжимая челюсть.       И всё же младшая Роджерс с невыносимым упорством постоянно находит способ вывести его из себя. То подкрадётся незаметно, чтобы хорошенько приложить его учебником или портфелем по голове, то подкинет куда-нибудь своих любимых букашек, а потом с дьявольской улыбкой будет наблюдать за тем, как Баки угрожающе цедит сквозь зубы, строя из себя добренького перед учителями заставшими это. Те, хотя и недолюбливают Авелину, но в обиду её не дадут.       Авелина другая. Всегда. Отклонение от нормы — не бунт, а побочный эффект отказа от слепого подчинения. Слишком свободолюбивая, слишком смелая, слишком бойкая. Слишком неправильная и слишком умная. Но быть иной — это не выбор, а приговор. Ты либо отрезаешь от себя по кусочку, чтобы вписаться, либо остаёшься целой, но в одиночестве.       Авелина выбирает одиночество, хотя так его ненавидит. Но, может быть, с возрастом это пройдёт.       На младшей Роджерс простое школьное платье с пришитым воротником, чулки, сползающие на коленях, ботинки поношенные, со сбитыми носками, а по подошве видны трещины. Лента в её светлых волосах давно сползла.       Учителя смотрят на неё с неодобрением, но что они могут сделать? Авелина не хулиганка в целостном смысле этого слова, просто… сначала делает — потом думает. А даже когда наоборот, всё равно поступает так, как ей хочется. Оценки у неё хорошие, а если постараться — она и вовсе будет лучшей в классе.       — Это все на один класс? — спрашивает Авелина, оглядываясь на стопку у Баки. На то, сколько книг несёт Стив, ей смотреть немного стыдно.       Баки на Авелину даже оглядки не бросает, только качает головой. Он чуть поднимает плечо, чтобы удержать верхнюю книгу.       Девочек учат быть хорошими жёнами, а Авелина, кажется, вообще не интересуется будущим. Ей ведь всего ничего. Она не боится испачкать руки, не боится говорить, что думает, не боится даже спорить со взрослыми мужчинами — что уж говорить о сверстниках. Учителя, конечно, сбрасывают всё на то, что у Авелины никогда не было отца. И ладно бы это, после великой войны многие семьи остались без кормильцев и жёсткой упряжки. Но миссис Роджерс не постыдилась ростить Авелину вне брака, спустя несколько лет после того, как погиб её муж и отец её первенца.       — Миссис Коулман попросила. Сказала, сильные руки пригодятся, — лепечет Стив, а Авелина задумывается о том, точно ли её брата имела ввиду миссис Коулман.       — Мы же не будем спорить с пожилой женщиной. — буркает Баки с кривоватой полуухмылкой. У него, конечно, было ещё много других дел, помимо того, чтобы таскать книги из библиотеки в классы.       — Она такая грымза, — кривится Авелина, припоминая, как женщина таскала её за ухо за беготню по библиотеке. — Зачем вы вообще согласились ей помогать? Хотя постойте-ка, Стив, я давно замечала твоё влечение к женщинам постарше, — напевает Авелина себе под нос, кружась.       Баки посмеивается, Авелина улыбается, а на помрачневший взгляд Стива она тут же начинает тараторить:       — Хотя бы взять миссис Шедел…— поддевает Авелина.       — Миссис Шедел не старая, — угрюмится Стив. А Авелина почти взвизгивает смехом. — Это всё из-за того раза, да?       — Ты про тот раз, когда вы заставили меня сидеть с ней вместо тебя, Стив? — подводя указательный палец к губам, задумчиво мычит Авелина. — А сами пошли в парк аттракционов и так и не купили мне обещанную сладкую вату? Или ты про… — бубнит Авелина и тут же проскальзывает между юношами.       Слишком быстро. Она нечаянно задевает брата плечом, сбивает его с равновесия. Тот спотыкается, пару книг роняет на землю. Баки отступает на шаг в сторону, смотрит на Авелину, покачивая головой.       — Осторожней, Лина, — устало вздыхает Стив, пытаясь вернуть себе улыбку. По его лбу катятся капельки испарины.       — Мы тут стараемся, между прочим. — сделав тон, чуть едко, подмечает Баки.       — Я тоже стараюсь! — задорно восклицает Авелина, снова подпрыгивая на одной ноге. — Развлекаю вас. Чтобы вы не умерли от скуки.       Стив отводит глаза, а Барнс вскидывает брови:       — Ты как комар, который думает, что помогает, — язвит Баки, цокая.       Авелина, не раздумывая, бьёт его локтем в бок. Не сильно, но с размахом. Баки отскакивает на шаг, ухмыляется, почти смеётся. Авелина закатывает глаза, оборачивается к брату, но не успевает ничего сказать, как Баки выдёргивает из общей стопки книгу и аккуратно, но точно стукает ею Авелине по макушке. Не больно. Скорее по привычке.       — Ай! — Авелина хлопает себя по голове. — Ненормальный!       — Помогай, если такая активная, — улыбается Барнс. — Держи.       Он протягивает ей пару книг и всё ещё с лёгкостью удерживает остальную стопку одной рукой. Это слегка раздражает Стива, которому не хватает воздуха и у которого уже ноют запястья.       Авелина закатывает глаза, корчит Баки рожицу и, оборачиваясь к Стиву, спрашивает с оттенком жалости:       — Вам к слову, на какой этаж подниматься?       — На третий, — кривит губы Стив, с трудом подтягивая стопку учебников выше. Он замечает уличный деревянный столик, с облегчением опускает книги и выдыхает. Лавка рядом скрипит от сырости, когда он садится. Роджерс вытирает ладони о брюки, пытаясь отдышаться.       Баки ставит свои книги рядом. Авелина, не отходя далеко, продолжает кружить вокруг них, словно коршун, пока Барнс не ловит её под руки…       — Баки нет! — звонкий смех разносится по школьному двору. Авелина извивается, хохочет, умоляет его остановиться. — Отпусти! — выкрикивает, стараясь между приступами смеха вырваться из крепкой хватки.       Щекотка — это его любимая месть. Баки и Авелина хотя и стали старше, но всё равно цапаются, словно кот с собакой, дерутся и грызутся по любому поводу. Только теперь у них с лиц не сходят улыбки. Стиву это больше по душе.       — Ты сама напросилась! — с широкой усмешкой восклицает Барнс, наслаждаясь беспомощными попытками Авелины отбиться. Её щёки раскраснелись, волосы растрёпаны, а в уголках глаз собрались слёзы от смеха.       — Ты просто ужасен! — хрипло выдыхает младшая Роджерс, едва переводя дыхание. Авелина прячет лицо в локтях и старается не улыбаться.       — Это я то ужасен?! — наигранно возмущается Баки.       Ведь это не он приклеил классную тетрадь миссис Бридж к парте, не он спрятал по одному ботинку всех своих одноклассников, пока те были на уроке физкультуры. И не он умудрился случайно разбить все горшки с цветами в коридоре, играя в догонялки.       При виде Авелины учителя хватаются в ужасе за головы, а она называет ужасным его — как иронично. Ведь точно не его боятся впускать в кабинет химии, опасаясь нового прилива умственных способностей одной из учениц средних классов. Или в кабинет биологии — вдруг она снова оденет однокласснику на голову чучело. Все учителя думали, что с возрастом это должно пройти. Но вот Авелине уже четырнадцать, а всё стало только хуже.       С визгом и воинственным кликом Роджерс всё же удаётся вырваться из объятий Баки. Она тут же запрыгивает на лавочку рядом с братом, улыбается. Но вдруг раздаётся чужой голос. Звонкий, с едва уловимой манерностью:       — Джеймс! Доброе утро! — тембр приторно-сладкий. Он прерывая идиллию. Авелина моментально напрягается, поворачивается на звук, и её улыбка исчезает, превращаясь в гримасу растерянности.       Баки чуть поворачивает голову в сторону, узнаёт обладательницу этого голоса. Стив сразу хмурится. Авелина сначала замирает, потом напрягается. Она знает, кто это. Авелина опускает взгляд. Её веселье исчезает. Она знает, что сейчас будет. И это каждый раз одинаково.       Долорес. Конечно, это всегда Долорес. Одна из тех девочек, которых Роджерс на дух не переносит. Долорес идеально подходит под старомодный порядок: хорошая, послушная ученица, которая следит за тем, чтобы все были довольны и все её любили. Лишь бы оставаться в так называемой безопасности.       Всё в Долорес кажется доведённым до фанатизма: от идеально уложенных каштановых локонов до немерено дорогой школьной формы, лакированных туфелек, купленных в одном из лучших бутиков, и лукавой улыбки.       — Здравствуй, Долорес, — приветствует Баки, моментально смягчая тон, делая его слащавым.       Он выпрямляет спину, расправляет плечи и улыбается так, словно только что сошёл с обложки журнала:       — Ты сегодня выглядишь… изумительно. Впрочем, как и всегда. — Барнс мажет взглядом по её новому платью. Так одеваться в школу мало кто может себе позволить.       Авелина сжимает челюсть, чувствуя, как раздражение чешет горло. Она старается не смотреть прямо. Она ковыряет пальцем краску на лавке и делает вид, будто её совершенно не касается, что Баки отвечает Долорес. Хотя за глазами будто накапливается напряжение — не гнев и не зависть, а что-то тихое и щемящее. Сколько бы Авелина ни пыталась вспомнить, говорил ли Баки ей хоть раз, что она красивая, ничего не приходит на ум.       — Я слышала, тебя допустили на городской турнир по боксу? — говорит Долорес с той самой полуулыбкой, в которой слишком много усилия.       — М-м, вроде того, — Баки охотно кивает. — Я прошёл пробный отбор…       Для Баки Авелина всего лишь назойливая младшая сестрёнка друга, чьё единственное предназначение заключается в том, чтобы дразнить её, подшучивать над ней и кривляться. Это скрашивает его школьные будни.       Стив поднимает голову, будто ожидает, что кто-то сейчас скажет что-то глупое. Но пока всё ровно. Он снова смотрит на Авелину, и она ловит его взгляд. Короткий, укоризненный. Он знает, как она реагирует. Он её старший брат. Он помнит, как она ещё лет в десять злилась, когда Баки играл в догонялки с другими, а не с ней.       В горле у Авелины горячий комок. Его ни проглотить, ни выплюнуть. Авелина касается шеи, неуверенно сглатывает, морщит лоб так, будто пробует не выдать себя. Её пальцы дрожат. Она тайком вытирает кулак о подол юбки, чтобы никто не заметил мокрых ладоней.       Она ненавидит себя за эту слабость.       За то, что сердце предательски стучит быстрее каждый раз, когда Баки говорит с другими. Когда он смеётся над чужими шуткам или кивает с тем самым лёгким восхищением, которое ей самой никогда не достанется, чтобы она ни делала. Ногти впиваются в ладони почти до ран.       Другим Баки говорит комплименты. Многим другим и часто. Джеймс Барнс всегда находится в центре внимания. Он харизматичный, высокий, широкоплечий и смелый. К восемнадцати годам он преобразился, и даже его вечно растрёпанные волосы теперь красиво вьются прядями, спадая на высокий лоб. Словно он позёр с обложки, на который у Авелины никогда не хватит денег.       Это обидно и больно. Не сладко, а завидно. Она ревнует. Ревнует не так, как когда была младше. Не как Стива к его другу, а как… Об этом ей страшно думать. Это не только настораживает, а и делает будни тревожными, а ночи бессонными в мыслях.       Баки очень красивый. Острые скулы, полные губы, нос с небольшой горбинкой — он увлекается боксом и делает это превосходно. Но и без травм, конечно, не обошлось. У него тёмные густые брови и выразительные серо-голубые глаза. И эта кривоватая ухмылка.       Авелина её ненавидит.       В мире, полном жёстких социальных правил и предвзятой предсказуемости, такие чувства всегда должны оставаться скрытыми. Авелина даже не может и подумать о том, чтобы поделиться переживаниями с кем-то. Это может стать предметом насмешек. Такие вещи не говорят вслух. Хотя, по правде говоря, у неё для сплетен и подруг то нет… У Авелины есть только Стив и Баки, и делиться ими она ненамеренна.       И это всё невообразимо раздражает Авелину Роджерс. Она не должна влюбляться в лучшего друга Стива. Тем более, если смалку ведёт с ним борьбу за внимание старшего брата.             Это неправильно. Так не должно быть.       У Баки взгляд такой, что будоражит всю кровь в юном организме. Он всегда смотрит так… по-особенному. Возможно, это даже не нарочно. Возможно, Авелина просто много фантазирует. Скептицизм по отношению к себе вполне логичен, хотя и предвзят.       И именно этот взгляд у Авелины вызывает тоску. Потому что он не принадлежит ей. Он случайный, разбросанный по коридорам, переходящий от одной девчонки к другой. Но однажды, всего на секунду, он случайно попадает на неё. И этого мгновения хватает, чтобы сжать сердце Авелины в кулак и спрятать эту боль так глубоко, чтобы никто и никогда не догадался, что она существует.       Авелина лишь сестра его лучшего друга, не более.       — Отец купил мне два билета на премьеру нового кино сегодня вечером… — ехидно говорит Долорес, мило склоняя голову и кокетливо закручивая локон. Как банально и странно. — Может быть, ты хочешь… сходить со мной? — её голос наполовину смущён, наполовину самонадеян, но для Барнса это явно работает.       Словно Долорес не высокомерная разбалованная дочка своих родителей, которой плевать на всех, кроме себя. Долорес всегда окружена вниманием, как будто в её жизни нет ни одного дня, когда бы кто-то не говорил, какая она замечательная. И эти бесконечные комплименты раздражают до глубины души. Авелина даже не может вспомнить, когда последний раз кто-то говорил ей что-то подобное…       — А что за фильм? — подходя ближе, сунув руки в карманы брюк, интересуется Барнс. Он, конечно, пойдёт с Долорес куда угодно. Авелина помнит, как он однажды рассказывал Стиву о том, что девочки любят в кинотеатрах целоваться на последних рядах. После младшая Роджерс ходила, насупившись, ещё неделю.       — Кажется, он называется… — Долорес задумчиво мычит, прикусывая нижнюю губу. Баки, конечно, улавливает этот жест. — «Ничего святого» или как-то так. — чуть улыбается девушка.       А Авелину почти корчит от отвращения.       Как же легко всё у Долорес выходит. Не надо стараться учиться, выдумывать, ждать — просто протяни руку и самое лучшее для тебя. Авелина думает о том, что мечтает, чтобы и у неё кто-то вот так… Хотя… Нет, ей не нужно, чтобы кто-то делал так ради неё. Она не хочет стать похожей на Долорес. Хотя иногда очень хочется, чтобы страх быть не нужной, отвергнутой пропал навсегда.       Стив упорно делает вид, что ищет что-то в кармане. Он чувствует, как нарастает что-то нехорошее. Более того, он давно уже догадался, что сестра чувствует нечто к Джеймсу. Только сам Баки будто ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает.       — О, — протягивает Барнс с лихой ухмылкой. — Даже так, — он вскидывает брови, явно улавливая игривость.       Терпение у Авелины лопается с оглушительным треском. Потому что сегодня вечером Баки обещал сходить с ней на её первую ярмарку. Без него мама только со Стивом её не отпустит. А понимание, что Баки точно не откажет Долорес ранит сильнее всего.       — Он никуда с тобой не пойдёт! — Авелина старается говорить уверенно, но голос скрипит. — Точно не с такой, как ты!       На мгновение всё замирает. Несколько учеников, проходящих рядом, невольно оборачиваются. Девочки из окружения Долорес, те самые, с бантами и приглаженными юбками, резко умолкают. Даже Стив, стоящий на шаг сзади, вытягивается, как струна.       Долорес вздрагивает, медленно поворачивается. Её лицо, сначала пустое, а затем недоверчивое, потом искривляется в усмешке. Она с лёгкостью прячет раздражение за мягкой, почти ласковой интонацией:       — Ты что-то сказала?       — Да, — резко отвечает Авелина. Она смотрит прямо ей в глаза. — Я сказала: он никуда с такой, как ты, не пойдёт.       Баки моргает, будто не сразу понимает, что она говорит. Затем хмурится. Он делает шаг к ней, опуская плечи вперёд, чуть нависая:       — Эй, Авелина, — в голосе странно разочарование и удивление. — Что на тебя нашло?       — На меня?! — она сжимает кулаки. — Это что на тебя нашло, Баки?! Ты обещал мне! А теперь…       Она не заканчивает. Не может. Всё внутри трясётся. Более того, ей кажется, если она сейчас замолчит, то расплачется. А этого она не может себе позволить. Баки вздыхает. Неглубоко, но резко. Затем рывком хватает Авелину за локоть, но не успевает отвести её в сторону.       — С какой это такой, как я? — сквозь едкую насмешку шипит Долорес, словно змея, готовая укусить. Её взгляд становится полным презрения.       Долорес научилась улыбаться так, чтобы никто не замечал яда. Звучать чуть мягче, чем следует. Как тёплая рука, что сжимает слишком сильно наволочку подушки на чужом лице. Как удавка, которую затягивает на её шее мать. Или как лязг пряжки отцовского ремня. Как презрительный взгляд её старшего брата.       Иногда Долорес и сама не понимает, зачем говорит то, что может ранить. Может быть, потому, что хочет увидеть, как кто-то более слабый перед ней дрогнет. Как она в кабинете отца. Как неуверенность проскользнёт по чужому лицу. Как когда собственная мать унижает её, чтобы ощущать себя на её фоне лучше. Потому что пока Авелина остаётся сильной, она чувствует себя слабой и никчёмной. Как когда брат поднимает на неё руку и тащит в спальню.       — С дрянной сукой! — вылетает у Авелины, прежде чем она успевает себя остановить. Сердце замирает, её лицо бледнеет. Сначала жар, потом холод. Но она ни секунды не жалеет об этом.       Перекосившаяся физиономия Долорес этого явно стоит.       Кто-то из школьников рядом прыскает не от злорадства, а потому, что не верит, что это всерьёз. Девочки из класса Долорес замирают, глядя то на одну, то на другую девушку. Лишь Баки стоит молча, сжав локоть Авелины и скрипя зубами.       — Не выражайся! — тут же вмешивается Стив, осуждающе оглядывая сестру. На этот раз его выражение лица говорит о чём-то большем…       — Ах ты! — восклицает Долорес, делая резкий шаг вперёд и замахиваясь для пощёчины. Но её ладонь мгновенно перехватывает Баки. Его лицо остаётся спокойным, но в улыбке читается едва сдерживаемый гнев.       Авелина показывает язык и ухмыляется. Баки всё же выбирает её. Наверное.       Долорес всегда считала, что это нечестно. Сколько бы она ни старалась быть идеальной, прилежной, утончённой, с безупречными локонами и самыми дорогими платьями, всегда найдётся то, что ей не достанется. Баки всё равно будет выбирать эту занудную малявку, везде за ним возящуюся, как хвост. Авелину. Он смотрит на эту девочку не так, как на неё, не с восхищением, а с чем-то… Чем-то тёплым, бережным и заботливым. Баки смотрит на Авелину с той любовью, как к кому-то столь родному и близкому, кого он всегда поставит на первое место.       На Долорес так никто никогда не смотрел.       Но разве любовь можно заслужить просто так? Ни за что?       Родители твердят ей с детства: «Чтобы тебя любили, нужно стараться и работать над собой, быть лучше остальных.» И это сводит Долорес с ума. Почему ей, умной, богатой и красивой, приходится бороться за внимание Баки, а эта неуклюжая, грубоватая малявка получает всё и больше просто так? Это несправедливо. Более того, это заставляет её завидовать маленькой девочке, выросшей в трущобах.       Ещё несправедливее то, что Авелина даже не пытается стать лучше. А Долорес заставляют ежедневно быть идеальной. Заставляют делать то, что она не хочет. Стоять, сидеть, лежать так, как требуют того другие. Они не оставляют ей выбора никогда и нигде. А эта делает то, что ей вдумается. Плюёт на всё, чего ей попросту не хочется. И ей ничего за это не будет. От неё не откажутся, её не бросят, не предадут близкие. А Долорес всегда одна, сколько бы людей её не окружало. Может быть, поэтому каждый раз, когда Долорес задевает и издевается над кем-то, ей становится чуть легче дышать.       Почему хотя бы частичка внимания Баки не может принадлежать ей?       Каково это — бороться за его внимание с простушкой и хамкой в брюках? Ничтожно и низко. Вот только пока Авелина рядом, Баки всегда плевать на Долорес. Авелина всегда приоритет.       Эта хамка, с которой Долорес пришлось познакомиться по двум причинам: Баки и кружок углублённой биологии, никогда не заслуживала её внимания. Долорес раньше не боялась Авелину. Неуклюжую, слишком громкую, всегда с пыльными коленками, с перекошенной лентой в волосах…       Таких девушек, как Авелина, в правильных кругах не замечают. Их не приглашают на вечера, их не обсуждают шепотом за ширмами, не передают друг другу записки с их именами, обведёнными сердечком. Они — серый фон, лишённый шансов. И именно поэтому раньше Долорес не обращала на неё внимания. Потому что не было причин. Но всё изменилось.       Потому что однажды она заметила, как Авелина смотрит на Баки. Как на человека, вокруг которого выстраивается весь её день, вся её выдуманная крепость. Так не смотрят просто так. И если Долорес знает в жизни что-то наверняка, так это то, что такие взгляды рушат её планы. Особенно, если они исходят от тех, кому по всем законам не положено претендовать на главное. По этой причине с каждым новым днём Авелина вызывает в ней всё более отчётливое раздражение.       Авелина Роджерс… неудобная. Не такая, как надо. И тем страшнее, Долорес, осознавать: купить Баки невозможно. По крайней мере, не тогда, когда рядом кто-то, кому он отдаёт внимание просто так.       — Я согласен. Давай встретимся после занятий? — голос Баки звучит ровно, почти мягко. В нём нет ни тени сомнения. Он смотрит Долорес прямо в глаза, не отводя взгляда, будто бы это действительно имеет значение. Он даже чуть склоняет голову. — Я проведу тебя до дома, и мы поговорим. Ладно?       Долорес на мгновение замирает, и в этот короткий момент на её лице нет ничего. А затем она выбрасывает на Барнса взгляд чуть из-под ресниц, словно старается поймать каждый оттенок интонации, удостовериться, что это правда. Потом медленно, чуть склоняя голову, улыбается — движение тонкое, контролируемое. Её губы растягиваются в довольной, почти масляной полуулыбке, а пальцы начинают машинально поправлять локон.       Она довольна. Немного удивлена. Как будто так и должно быть. Как будто выбор Баки — это само собой разумеющееся. Она на миг бросает взгляд на Авелину снисходительно, с лёгкой насмешкой, как на проигравшую соперницу, о которой можно больше не думать. И только одна едва заметная деталь — нервно дёргающаяся жилка на лбу — выдаёт внутреннее напряжение, которое ей не удаётся скрыть до конца.       — Начало сеанса в семь вечера, — добавляет Долорес чуть тише, ближе, словно делясь чем-то интимным, предназначенным только для него. — Так что, пожалуйста, не задерживайся. Я подожду у выхода, как только прозвенит звонок.       Голос звучит легко, почти певуче. Долорес не любит, когда её заставляют ждать. Баки улыбается почти автоматически, скорее из вежливости, чем из настоящего участия. Но этого ей хватает. Она кивает снова, чуть резче и разворачивается.       Уходит медленно, грациозно, с чуть преувеличенной плавностью, будто бы знает, что на неё смотрят. Проходя мимо Авелины, замедляется буквально на секунду, не поворачивая головы, но встречается с ней взглядом. Потом, резко выпрямляясь, Долорес направляется к своим подругам.       Авелина смотрит ей вслед. Её челюсть сжата. Глаза прищурены. Кисти дрожат от напряжения. Она не двигается, даже не моргает. Мысли, эмоции, вопросы — всё в ней смешивается, но она не позволяет себе ни слова. Баки же… Он рядом.       Баки же пошутил? Он же никуда с Долорес не пойдёт? Так ведь? Авелина уже готовится высказать всё, что думает об этой ситуации, но вдруг он первым дёргает её за локоть и разворачивает лицом к себе.       Смотрит пристально.       Его пальцы сжимаются больно, но хватка тут же смягчается. Барнс поворачивает Авелину с неожиданной лёгкостью. Его лицо близко. Он не хмурится, но в его глазах не та привычная весёлая искорка, а что-то твёрдое.       — Ну и что ты тут устроила, малявка? — выдыхает он, и его голос звучит почти, как обычно, с насмешливой ноткой.       Авелина замирает. Её готовая сорваться тирада застревает в горле комом. Он не кричит. Он не злится так. Он… раздражён. Ею. Её поведением.       — Она первая начала, — бормочет Авелина, опуская взгляд.       Её бунтарский пыл сходит, оставляя после себя лишь щемящее чувство стыда и растерянности. Она чувствует себя глупо.       — Я… — тембр срывается в шёпот.       Ей хочется сказать: «Ты же обещал», но под его взглядом эти слова кажутся детскими, нелепыми, дуратскими.       — Я, я, я, — передразнивает Барнс её беззлобно, но и без обычной своей снисходительной нежности. Он отпускает её локоть. — Это не повод вести себя, как дикарка с Брайтон-Бич. Всё уже улажено.       Что улажено?       То, что она опозорила его?       Или то, что он всё-таки пойдёт с Долорес на свидание?       Но Авелина не успевает спросить. Резкий визгливый звук школьного звонка заставляет всех вздрогнуть. Авелина инстинктивно отпрыгивает, будто её поймали на месте преступления.       — Мне… пора, — выдыхает она, отводя взгляд. Её пальцы сжимаются в замок за спиной. Неловкость, стыд.       Баки смотрит на неё, и вдруг его лицо смягчается той самой кривой ухмылкой, которая сводила её с ума все эти годы. Та самая, что была для Долорес до этой странной напряжённости.       — Беги, малявка, — бросает Барнс, хмыкая. — А то опоздаешь, и миссис Бридж снова будет стыдить тебя перед всем классом.       Щёки Авелины вспыхивают. В груди ноет.       Он шутит. Он снова шутит с ней. И от этого что-то внутри неё крутится ещё больнее, чем от его гнева. Инцидент исчерпан. Драма отыграна. Он «всё уладил» и может позволить себе прежнюю лёгкость. Её боль, её смятение, её разбитое ожидание — всё это просто исчезает из его поля зрения, как будто и не существует.       Но Баки не может с ней так поступить. Он что-то придумает. Точно что-то придумает и никуда не пойдёт с Долорес.       Авелина кивает, не находя слов. Разворачивается и почти бежит к школьному входу, смешиваясь с толпой других учеников.       А Баки, проводив её взглядом, поворачивается к Стиву, сидящему на скамейке.       — Ну что, идём? — он хлопает друга по плечу.       Баки улыбается. Он уже забыл. Для него всё в порядке.       Но для Авелины, которая, поднимаясь по ступенькам, украдкой оборачивается и видит это, ничего не в порядке. И горькое послевкусие настолько явственно, что кажется, она чувствует его на языке, как привкус крови от прикушенной губы.       Но Баки с ней так не поступит. Всё будет хорошо.

Правда?

***

Запись: 2018 год. Сибирь.       Пилот военного самолёта — тянется к рации и, не отрывая взгляда от приборов, нажимает кнопку передачи:       — Бастион, это Атлант. До точки прибытия ориентировочно два часа. Погода стабильная, держу курс. Приём. — его голос звучит уверенно, но внутри напряжение.       Ответ базы приходит почти сразу:       — Атлант, вас понял. Подтверждаю маршрут. — едва слышный гудок и шипение. — Бастион, конец связи.       За бортом раскидывается бескрайняя тайга Восточной Якутии. Снежные верхушки деревьев теряются в серо-голубой дымке. Где-то далеко внизу, под слоем облаков, простирается суровая, безмолвная Сибирь.       Чужие руки.       Они всегда для Авелины. Липкие, ледяные, грязные. Они везде — на её горле, на запястьях, на коленках, на коже, которая не принадлежит ей, но и никому другому. Они вдавливаются в её плоть, раздирают до костей.       Дыхание — прерывистое, срывающееся, словно у утопающего, который осознаёт, что больше не всплывёт. Авелина вздрагивает и резко распахивает глаза. Мир качается. Дыхание сбивается в судорожном спазме, грудь сдавливает тупой болью. В горле першит от застоявшегося воздуха. Оружейного пороха. Пота. Крови. Тяжёлый, тягучий аромат насилия заполняет внтуринности, вонзается когтями в мозг. Воспоминания врезаются в сознание, бешено вспыхивают, как кадры сгоревшей плёнки. Вот-вот заиграет проигрыватель и они пустятся в валс…       Здесь нет ни прошлого, ни будущего — только чужие глаза глядящие на тебя. А ты смотришь в ответ и никого не видишь.       Без эмоций. Без сомнений. Без сожаления.       Авелина дышит прерывисто, часто болезненно. Рот наполняется привкусом крови — разбитая губа. Железо. Медный привкус паники. А темнота дышит ей в лицо, напоминая о сотнях часов, проведённых в запертых камерах, где воздух пах химикатами, выдилениями и страхом. В висках стучит так яростно, что кажется — череп треснет, разойдётся по швам. Паника сковывает движения, забирается под кожу, пульсирует в венах ядовитым страхом. Где-то в глубине сознания скребётся воспоминание: ладони в белых перчатках, иглы, прокалывающие плоть. Шёпот за дверью — безэмоциональный, как у мясников, решающих, какую тушу пустить на расчленение первой.       Это всегда она.       Всё тело ломит. Болит каждое сухожилие, каждый сустав. Словно её бросали, били, тянули за волосы. В животе пульсирует, под рёбрами горит тянущая боль.       Что-то сломано? Может быть.       Она дёргается, но всё бесполезно. Металл держит крепко. Металл не знает жалости. Паника душит, набухает внутри болью. Оцепенением. Ужасом. Она видит собственные колени — белая ткань платья разорвана. По разлохмаченной бахроме расползаются алые пятна. Изорванные коленки сочатся кровью. Корка ещё не взялась на ссадинах, грязь въелась в кожу, словно пятна, которые уже не смыть. Ногти дрожат, руки всё ещё слабо пытаются дёрнуться, но запястья стянуты.       Тик-так. Тик… так.       Где-то в самолёте равномерно щёлкает то ли приборная панель в кабине, то ли какой-то внутренний таймер, отмеряющий минуты забвения. Авелина стискивает зубы, дрожащими пальцами вцепляется в спинку кресла. Жёсткий ремень безопасности трёт шею.       Она дёргалась так сильно, что ремень сам затянулся?       Или кто-то его застегнул?       Она поднимает взгляд с дрожащих коленей. Иллюминатор выхватил из мрака чужое лицо.       Лицо, скрытое наполовину под тенью маски. Чёрный тактический материал плотно облегает нижнюю часть его челюсти, оставляя открытыми только глаза — бездонные, сомнительно бессовестные, без проблеска жизни. Они ей знакомы. Веки подведены грубыми чёрными мазками краски — словно отметины. Тёмные пряди волос спадают на лоб, спутанные, влажные от пота и, возможно, крови. Его крови? Пряди цепляются за кожу, закрывая часть обзора и его лица. Но это не скрывает зловещей сущности. Он чудовище.       Зимний Солдат — сидит напротив неё и молчит.       Неподвижный, словно его высекли из стали и оставили остывать в этом стальном гробу. Его поза — нечеловечески прямая. Только его металлическая рука едва заметно сгибается. И в этом движении есть что-то столь омерзительно точное, механическое, неестественное. Сталь блестит в тусклом свете, покрытая тонкими полосами запёкшейся крови. Её кровь.       Актив не двигается.       Почти не дышит. В тишине Авелина не слышит ни вздохов, ни малейшего признака сущности. Он неподвижен, словно труп, но в его глазах медленно тлеет безмолвная угроза. Уже привычно и всё равно дико.       Актив всё равно живее, чем все мертвецы, которых он оставил позади. Живее и страшнее. Его неподвижность — это не оцепенение, а ожидание. Авелина чувствует, как её тело инстинктивно напрягается, мышцы наливаются свинцовой тяжестью, но это бесполезно. Он — это топор, занесённый над головой палача. Это оружие, которое не ржавеет и не ломается. Оно просто ждёт команды, чтобы начать убивать.       Её готовили к этому.       Ровная тень падает от линии его плеч. Ладонь по-прежнему лежит на кобуре, а в кобуре всё так же покоится пистолет. Авелина не может более смотреть на него. Она отдёргивает взгляд, чувствуя, как в животе скручивается узел.       Она его ненавидит. Но это не помогает. Ненависть — не антипод любви. Она — её последняя стадия, когда сердце ещё помнит, но уже не прощает.       Его присутствие давит, впечатывает в кресло. Она чувствует его даже с закрытыми глазами — как тень, как ночной ужас, кошмар, который преследовал её все эти годы на воле, что прятался под её кроватью, затаив дыхание, прежде чем схватить за горло, вжать её в матрас и вновь приказать: «Борись, или я сломаю тебе челюсть.»       И тогда она боролась. Билась до последнего.       Ужас. Давний и слишком ей знакомый. Она не видела его столько лет. А теперь вот Актив — в нескольких шагах, а она — его цель.

Он не помнит. Снова ничего не помнит.

      Это режет сознание, остриём впивается в нежную плоть. Словно колючая проволока, рвущая кожу. Он не помнит её. Он не реагирует на неё. Он смотрит — но ничего не видит. Ведь восприятие — это не акт узнавания, а выбор. Он просто не ищет. Потому что незачем.       Но она знает что он может. Стирание памяти не убирает последствия. Его глаза холодные, отчуждённые, в них нет ни единой искры узнавания.       Он не помнит её. Но знает.       Авелина чувствует, как в животе разливается что-то вязкое, как ноги слабеют, а сердце вжимается в рёбра болезненной судорогой. Она начинает приходить в себя окончательно. Холод медленно заползает в грудь.       Она снова там.       В тех коридорах, где стены насквозь пропитаны криками. Где боль — это нечто обязательное, даже привычное. Где сломанный голос — это просто очередной акт насилия. Её собственный голос — слабый, хриплый, рвущийся наружу сквозь сжатые зубы — растворяется в звуке шагов. Чёткие, уверенные, мерные — они идут к ней. Удары. Её бросает в дрожь. Они смотрят на неё. Смотрят и смотрят. Выбирают. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Борись.

      Зимний Солдат снова не знает, кто она. А она и не догадывается о его настоящем имени. Актив снова превратился в бездушное оружие. А её всё ещё хотят сделать подобной. Он всегда был таким? Он был таким всегда. Просто раньше она хотела верить, что внутри него осталось хоть что-то человеческое — просто тогда ей было десять. Она верила, что хоть кто-то, но спасёт её.       Теперь же перед ней не человек. Перед ней существо из плоти, железа и грязи, напичканное кодами убийства, запрограммированное на насилие. Он предатель. Даже его дыхание — если оно вообще есть — не нарушает абсолютного контроля над телом.       А её память вспыхивает, как выстрел в упор. Авелину словно снова заталкивают головой во тьму, где нет ни верха, ни низа, только холодное безликое зло, плотно обвивающее её тело. Подчинись. Боль из прошлого всплывает резко, врезается в каждую клетку — удары, рывки, чьи-то равнодушные взгляды сквозь стекло наблюдательного пункта. Рваный вдох, мольба.       Она не человек.       Она — материал, инструмент. То, что нужно исправить.       Когда твою душу изучают под микроскопом, ты перестаёшь быть личностью. Ты становишься проектом. И никто не спрашивает, хочешь ли ты быть собой.       Её учили не думать. Не чувствовать. Не задавать вопросов. В её голове строили клетку — аккуратно, по инструкции, болтик за болтиком. Там не было места для имени, для памяти, для детства. Только команды. Только результат. Её сознание разрезали на части и запаяли в архивы, как ненужный файл. Теперь она — оболочка. Но оболочка, в которой всё ещё где-то теплится искра — крохотная, едва заметная. Может быть, это ненависть. Но эта искра предатель. Потому что именно она делает боль такой реальной. Именно она заставляет её кричать, даже когда язык прилипает к нёбу от ужаса.       Когда-то доктор сказал ей, что страх — это слабость. Но почему тогда он так яростно заставлял её бояться? Они научили её убивать, но забыли, что вместе с этим она научилась ненавидеть.       Ненависть — эффект задокументирован, но всё равно всегда удивляет.       Резкий щелчёк шеи пронзает сознание — так, будто кто-то насильно погружает её в ледяную воду. Прорубь. Гидра. Камеры. Эксперименты. Голос Волкова. Приказы Юрия. Солдаты — их равнодушные лица. Близнецы. Боль. Пытки. Металл, входящий под кожу. Вопль, эхом разрывающий тёмные коридоры. Она снова маленькая — снова в этом адском месте.       Ей семь лет. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать и…       На этот раз приступ накатывает мгновенно. Она выгибается, как загнанное животное. Её тело мечется, колотится в приступе паники.       Они снова возвращают её в Гидру. Снова. Она не позволит им.       — Нет!       Громкий крик ужаса вырывается из сдавленной гортани. Солдаты едва успевают удержать её, но Авелина начинает извиваться, как дикий зверь, когтями цепляясь за одежду, кожу, воздух. Её ногти оставляют кровавые полосы на собственных ладонях, а ноги лягаются в паническом желании освободиться. Волна тошноты подходит к горлу. В голове стучит пульс. В глазах всё плывёт, образы дрожат, смазываются. Гул в ушах нарастает. Кожу жжёт, как будто на неё льют кипяток.       Авелина задыхается. Кислород тяжёлый, липкий — его не хватает, снова… опять… доктор его смех, его улыбка, его крик… и кровь.

Ты сделала это с ним!

      Её накажут.       Каждая клетка её тела бьётся в истерике. Паника — это состояние. Оно проникает в кости, сводит мышцы, заставляет внутренности скручиваться. Её бросает в жар, потом в холод, и кажется, что кожа отходит пластами, как после ожога. Всё, что она может — дрожать. И надеяться, что кто-то остановит этот кошмар. Но в глубине души она знает: никто не придёт. Никто не спасёт её. Потому что настоящая пытка — это не боль, а одиночество. Это понимание, что ты кричишь в пустоту, а ответом тебе — только тишина.       Но чей-то голос всё же пробивается сквозь густую пелену:       — Эй, чего это с ней? — русский язык, но она понимает. Понимает вбитыми через голод знаниями в её голову.

Нет… она не может вернуться туда снова…

Она не переживёт всё это заново.

Она не сможет.

      — Чёрт! Да что с ней такое?!       — Какова хрена ты не одел на неё ошейник?! Дай сюда! Я же говорил тебе, идиот! — кричит ещё один солдат ему в ответ.

Умоляю, не нужно…

Пожалуйста…

Пожалуйста!

      — Какого… девка, слышишь меня? — щеку обжигает лёгкой пощёчиной.       Авелина слышит. Слышит всё, но ничего не понимает. Руки дёргаются, колени судорожно перескакивают. Разум кричит, требует спасения, требует движения — выжить. Не попасть в пасть Гидры снова, не дать впиться им зубами в её плоть.       — Володя, держи её, блять! — вопит первый, когда она, закидывая голову назад, падает на колени.       Рывок. Чьи-то пальцы впиваются в её плечи. Жёсткие руки сжимают тонкие запястья, пытаясь вдавить её обратно в кресло. Авелина пытается сопротивляться. Паника вырывается наружу хриплым, сломанным звуком. Руки связаны, и она слышит хруст собственных кистей, когда пытается спастись.       — Успокойся! — вопит другой русский, когда на попытку сдержать её получает случайным ударом затылка в нос.       — Прижми ей руки! — крик оглушительный, гнилистый. Идёт кровь. — Юрий убьёт нас!       — Закрой пасть! — приказывают, когда Авелина, изнывая начинает выть от агонии, преследуемая кровью, выбегающей из её носа. Но она уворачивается и железный ошейник им не удаётся на неё одеть.

Снова приступ.

Снова. Снова. Снова. Снова…

Всё из-за тебя…

Во всём виноват доктор.

      — Блять!       Она там. Давно. В том месте, где ей говорили, что страдать — это необходимость, что страх делает её бесполезной. Руки людей в белых халатах, запах горелой плоти, липкий испуг, который никогда уже не смыть. Она кричит. Её бросают на пол, железо пронзает насквозь плоть.

Но крик — пустой.

Никто его не слышит.

Никто не спасает.

      — «Не чувствуй. Не чувствуй… Не чувствуй!» — звучит мольба не её голоса.       Потому что боль — ничто. Боль — иллюзия. Они твердили ей это годами. До тех пор, пока она не научилась терпеть. Но терпеть — не значит забыть. В следующий миг холодное дуло касается её затылка, а ошейник летит на пол защёлкиваясь в воздухе.       — Заткнись, дрянь! — рявкает один из солдат, грубо хватая её за волосы и нагибая. — Или я пристрелю тебя нахер!       Дуло пистолета давит в череп. Давит, давит, давит…       Солдат с силой толкает её головой вниз. Глаза Авелины расширяются, дыхание сбивается в короткие резкие вздохи. Она не хочет умирать. Но она не может вернуться туда. Бессилие — это когда и смерть, и жизнь становятся крайностями, которые одинаково пугают.       Жить — это больше, чем дышать. Это — помнить. Помнить руки, которые держали, не причиняя боли. Голоса, в которых было тепло, а не холодная чёткость приказа. Авелина вспоминает их лица — размытые, может быть, выдуманные, но настоящие для неё. Память не уточняет источники. Она сохраняет только те фрагменты, к которым человек возвращается чаще всего. Память — это единственная валюта, за которую можно купить себе смысл.       И мысль о том, что они исчезнут здесь снова, как одноразовая ошибка, вызывает не столько отчаянье, сколько — ярость. Не на них. На мир. На себя. На тех, кто сделал её способной лишь выживать, но не жить. И в этой ярости рождается протест. Это не желание победить. Это желание не исчезнуть бесследно.       — Да что, блять, с ней такое?!       Они боятся её. Боятся, потому что знают, что они с ней сделали. Боятся, потому что Гидра сломала её, но не уничтожила. Они видели, как её превращали в оружие. Как переделывают, выжыгают всё лишнее, стирают личность, заменяя её холодным результатом, активом. Они знают, что внутри неё всё ещё живёт это уродство — моль. Они видели, как её превращали в послушного зверя, которого можно натравить на кого угодно.       Они сами его создали.       Слепили из бессонных ночей под ледяным светом операционной. Они дали ей имя, но тут же забрали личность, чтобы заменить её зверем. Они хотели оружие — и получили существо, которое боится себя. Моль живёт в ней — тень на стене, голос в темноте, хищное дыхание за спиной. Она чувствует её. Особенно теперь, когда страх поднимается выше горла. Зверь шепчет ей, подсказывает, как выжить. Он знает, что делать. Она боится монстра, которого создали из её бессилия и обречённости. Но Авелина также знает: если не даст ему вырваться, она погибнет. Ведь моль требует крови. А кровь — уже течёт рекой.       Палец солдата дрожит на спусковом крючке. Щелчок. Курок встаёт на боевой взвод. В следующее мгновение её уже не станет.

Стреляй…

— Умоляю, пристрели меня!

      Холод пронзает позвоночник. Где-то в глубине сознания кричит внутренний голос, но Авелина не слушает его. Глаза распахиваются и по щекам начинают течь слёзы. Они снова заставят её страдать, снова будут её мучить, переделывать, уродовать…       Авелина не может перестать трястись. Не может. Не может остановить хаос в своём разуме, не может подавить судорожное желание — жить. Губы приоткрываются. Дрожащий вдох врезается в грудь, а затем — выстрел.

Глухой звон.

Но мир не гаснет.

      А тело позади неё оседает…       Кровь. Она повсюду. Тёплая, липкая, густая. Авелина видит, как капли оседают на её платье, оставляя зловещие пятна, впитываясь в ткань, стекая по разорванным коленям. Кровь брызгает на сапоги второго солдата. Запах — соль и смерть. Сладко. Она моргает, но мир не проясняется. Всё трясётся, смазывается в багровое месиво.       Тело падает медленно, слишком медленно. Колени подгибаются, ступни скользят в крови, и солдат оседает, оставляя за собой размазанный красный след. Глаза остаются открытыми. Из приоткрытого рта сочится что-то мокрое, что-то уродливое. Последний вдох рвётся из горла пузырящейся кашей, прежде чем мир выбрасывает его прочь.       В его лбу зияет дыра от пули.       Авелина не может дышать. Воздух тяжёлый, как одеяло, натянутое ей на лицо. Паника впивается в грудь когтями. Она не в силах даже отпрянуть. Всё, что остаётся — это смотреть. Смотреть, как второй солдат в ужасе срывает оружие с плеча, как его рот раскрываются в беззвучном вопле, как его зрачки расширяются, застывая в животном ужасе.       Он даже не пытается выстрелить.       Он знает, что уже опоздал.       Щелчок. Выстрел.       Голова второго наклоняется, дёргается назад, будто кто-то резко рванул его за волосы. Потом — всплеск. Горячие капли на лицо Авелине. На губы. На язык. Пуля пробивает череп солдата. Тело дёргается и оседает, валится замертво.       Авелина захлёбывается. Её желудок скручивается в плотный узел. Она давится тошнотой, но ничего не выходит. Пилот стягивает наушники, поворачивается, белый как смерть. Его глаза расширяются от ужаса, и он тянется к тревожной кнопке. Но третья пуля находит его руку, а затем четвёртая уже горло. Он не успевает закричать. Только сдавленный сип, прежде чем он падает лицом на приборную панель.       Зимний Солдат стоит в центре кабины. Его рука сжимает пистолет, дуло которого наколилось, идёт слабый дым. Глаза холодные, безжалостные, отражают тусклый алый свет аварийных ламп. Эти глаза смотрели на агонию десятков людей, но не запомнили ни одного из них. Глаза — видели темноту не как нечто чуждое, а как родной дом.       Актив не только носит мрак в себе, но и излучает. Словно пустота внутри него требует поглотить всё вокруг. Даже свет. Даже надежду. Она вспоминает, как однажды слышала, как доктор говорил о нём: «Он программа с лицом погибшего человека.» Тогда Авелина не поняла, что это значит. Теперь — осознала. Это не глаза убийцы. В них нет злобы. Злость подразумевает выбор. А у него выбора нет. И всё же — почему именно он? Почему её прошлое так тесно связано с этим существом, в котором не осталось ничего? Ни прошлого, ни будущего.       Красные огоньки аварийной панели рвут темноту. Резкий всполох на мгновение вырывает из мрака массивный силуэт, высвечивая холодный блеск металла. Авелина медленно поднимается с колен, дыхание рваное, обожжённое страхом. Её взгляд цепляется за руку Зимнего Солдата: стальные пальцы шевелятся, сгибаются, собираясь в кулак.

Щелчок.

      Мышцы под кожей его целой руки напрягаются. Солдат резким движением переводит пистолет. Пуля, которую он выпустил мгновение назад, пуля не успела найти покой в чужом теле, а Актив уже готов нажать на спусковой крючок снова.       Затем — грохот.       Самолёт вздрагивает, скрежещет, кренится на бок. Металл воет, рвётся на части под давлением хаоса. Аварийные сигналы воют в унисон с бешено колотящимся сердцем. Самолёт теряет управление. Тяжёлая гравитация подбрасывает Авелину, ударяет железом в спину. Глухие удары тел о стены отсека. Кровь. Размытые рваные силуэты в хаосе смерти…       В алых отблесках приборов зрачки Солдата светятся. Он переводит взгляд на свою цель. На одно неуловимое, злосчастное мгновение в его глазах появляется неясная тревожная тень — смутное эхо чего-то, что когда-то могло быть памятью…

Щелчёк, а за ним взрыв разрывает пространство.

      Пламя проглатывает всё. Самолёт летит вниз. А зрение становится чужим, переворачивается, смазывается в одно сплошное безумное падение. Авелина кричит, но ветер вырывает крик из её рта.       Пламя не щадит. Оно не выбирает, кого сжечь — живого или мёртвого. Оно просто пожирает. В глазах — искры. В ушах — собственный пульс. Авелина не знает, сколько времени длится падение. Может, секунду. Может, вечность. Её тянет вниз. Но хуже всего — это знание, что она падает не одна. Где-то рядом — он. И даже в этом хаосе Актив остаётся рядом, тем, кто несёт её на краю гибели.       Рывок. Боль. Что-то вгрызается ей в запястье.       Стальная рука. Зимний Солдат — держит её крепко, дёргает к себе.       И на один миг — всего на один миг — их взгляды встречаются.       Затем новый взрыв. Самолёт визжит, словно живое существо. Раскалённые обломки летят в хаосе разрушения. Мир теряет очертания, превращаясь в смесь обугленных теней и разорванных тел. На какой-то миг Авелине кажется, что огонь добирается и до неё — проникает под плоть, разрывает мышцы, впивается в мозг…       Жар. Свет. Пламя. Хлопок. Тьма.       Щёлкает. Щёлкает. Щёлкает. Что-то, не прекращая, щёлкает. И в глазах то темнеет, то светлеет полосками… Щёлкает.

Где ты?

      Но в этом хаосе есть только одно движение и направление — вниз. Падение — медленное и необратимое. На стали красные и оранжевые отблески. Но это ничего не значит. Потому что они летят разбиться насмерть.       Но чужая вот хватка соскальзывает. И Авелина падает вниз уже одна.

***

Дата: 1937 год.       Снаружи раскалённое солнце плавит день, густой и вязкий, как перебродивший сироп. В крошечной кухне Роджерсов воздух дрожит от жары, пропитанный запахами подгоревшей утром овсянки, сладковатого угольного дымка и пыли, въевшейся в щели половиц.       Авелина сидит за столом, поджав под себя босые ноги. Кончик языка, испачканный чернилами, выглядывает из уголка губ в минуты наивысшего сосредоточения. Пальцы левой руки ритмично постукивают по стеклянной банке на краю стола.       Внутри по прозрачным стенкам суетливо снуют несколько уховерток. Их хитиновые брюшки тускло поблёскивают бронзой в потоках света.       Тихий стук ногтей по стеклу вторит шелесту переворачиваемых страниц её дневника.       Скрип половицы разрывает вязкое безмолвие. В дверном проёме появляется Стив. Его дыхание едва слышное, с хрипловатым свистом простуды. Он молча проходит к плите, где на примусе шипит чайник.       Взглядом скользит по сестре, задерживается. На Авелине чистое, тщательно выглаженное платье, одно из тех, что мама когда-то перешила из старья, подаренного миссис Шедел. Ткань чуть вытерта на локтях, но складки на юбке лежат ровными стрелами.       В соломенных волосах, собранных в небрежный и неумелый пучок, алый бантик, он, скорее всего, перекочевал из маминой шкатулки.       Авелина вся светится изнутри тихим трепетным ожиданием, похожим на пламя свечи, укрытое жестяным колпаком от сквозняка.       Стив наливает в кружку кипяток, бросает туда щепотку поджаренных яблочных корок. Пар поднимается к потолку ленивыми клубами. Лишь тогда он снова оборачивается к сестре.       Его глаза, обычно ясные, подёрнуты тревогой.       — Ты… куда-то собираешься? — спрашивает он осторожно, делая глоток обжигающего напитка.       Авелина поднимает голову. Её глаза, обычно колючие, сейчас сияют почти задорно. Она улыбается так открыто, что у Стива щемяще сжимается под ложечкой.       — Ты что, забыл? — щебечет она, откладывая ручку. — Баки же сегодня ведёт меня на аттракционы!       Она произносит это с такой верой в нерушимость обещанного, что Стив невольно сжимается, втягивает голову в плечи, будто от внезапного порыва ветра. Он опускает взгляд.       — Я… Баки вроде как… — он запинается, подбирая слова, которые причинят меньше боли. — Баки говорил что-то про кино. С Долорес.       Имя прозвучало в тесной кухне невкусно. Авелина тут же сморщилась, будто почувствовав горечь. Ее брови, светлые и редкие, поползли к переносице.       — Ну и что? — она резко вскидывает на брата злой взгляд. Упрямство. — Кино — это кино. А ярмарка — сегодня последний день. Завтра её уже закрывают. Баки не мог забыть. Он ведь обещал мне. — улыбка.       Спорить бесполезно.       Ее уверенность такая оголенная, такая хрупкая, что Стиву хочется схватить ее за руку и вытащить из этого сладкого самообмана. Но он не успевает. В дверь стучат. Три уверенных, звонких удара костяшками пальцев.       — Вот! Это он! — торжествующе восклицает Авелина, ее лицо снова сияет.       Она подскакивает, смахивает со складочек платья крошки.       — Я сейчас! — трепещит она в сторону прихожей и, подхватив юбку, пулей вылетает из кухни. Её босые ступни стучат по деревянным ступеням, ведущим наверх.       Стив тяжело вздыхает, отставляет кружку и бредёт без энтузиазма открывать. А на пороге, залитый багрянцем, стоит и вправду Баки.       Стив удивлённо осматривает его.       Барнс надел свои лучшие, пусть и не новые брюки, аккуратно заглаженные. Он, должно быть, часами оттирал их мокрой тряпкой. Рубашка из грубого хлопка, ослепительно белая, с по-щегольски расстегнутым воротником. А сверху накинута спортивную куртку, что смотрится не так уж и плохо.       Волосы, обычно падающие на лоб непослушными прядями, Баки зачесал назад. И не забыл надушиться резким одеколоном.       — Можно? — он широко ухмыляется, его серо-голубые глаза блестят.       Он переступает порог, по-хозяйски оглядывая прихожую.       — Слушай, есть минутка. Скажи честно, как я? Ничего? — он расправляет плечи, и куртка натягивается на его крепкой фигуре.       Баки вертится перед Стивом, и тот с горькой ясностью осознает, что его друг никогда бы не стал так наряжаться для похода на ярмарку с его сестрой. Для этого был старый Баки в растянутом джемпере и с вечно насмешливым прищуром.       — Ты… как всегда, — выдавливает Стив, заставляя уголки губ поползти вверх в подобии улыбки. — Отлично.       — Вот и славно, — Баки дружески хлопает его по плечу и проходит в кухню.       Его взгляд сразу падает на банку с уховертками. Он фыркает, качает головой:       — И сколько же ещё этой дряни она притащить в дом? Чего она с ними возится?       Баки наклоняется, постукивает указательным пальцем по стеклу, заставляя букашек метаться в панике. Его собственное лицо на мгновение искажается гримасой легкого отвращения.       — Не понимаю этого ее увлечения, — оборачивается к другу через плечо. — Вы не боитесь, что это, — указывает на уховерток, — ночью может сбежать из банки? Они хоть не ядовитые?       В это время на лестнице слышны шаги. Не громкие, не стремительные, а осторожные, почти робкие. Авелина спускается, замирает у небольшого зеркала на двери шифанера. Поправляет свой бант, то отводя взгляд, то снова вглядываясь в отражение.       В ушах стоит звон, а пальцы слегка дрожат. Щеки горят огнем. Авелина похлопывает по ним ладонями, пытаясь привести себя в порядок. Она вдыхает поглубже, пытаясь унять подкативший к горлу ком волнения.       — «Всё хорошо, он не мог забыть…» — уверяет себя.       Авелина застаёт их в гостиной. Стив показывает Баки свой новый рисунок — зарисовку старой церквушки у склона, сделанную углем. Баки, стоя к лестнице полубоком, рассматривает картину с искренней улыбкой, которую он хранит чаще всего только для Стива.       — Да ты станешь новым Рембрандтом или как его там, — смеясь, говорит он имя первого пришедшего на ум художника.       — Он вообще-то портреты рисовал, — хмыкает Стив.       — А ты? — в замешательстве вскидывает бровь Баки.       — А это пейзаж, — тычет пальцем Роджерс.       — Да ладно тебе! — отмахивается Барнс, отворачиваясь.       И тут же его взгляд ловит Авелину. Его глаза, серые и ясные, быстрым оценивающим движением скользят по ней с ног до головы. По платью, по приглаженным волосам, по этой дурацкой трепетной алой ленте.       — Ого! — протягивает Баки, и его губы растягиваются в широкой беспечной ухмылке. — Ты чего это так принарядилась? Неужели ради меня? Выглядишь почти как настоящая леди.       — «Почему только почти?» — хочет спросить Авелина, но поджимает губы. — «Почему всегда недостаточно?»       Сердце ёкает, падает куда-то в пятки.       — А ты, как всегда, возомнил о себе невесть что, — бормочет она, проходя мимо него на кухню, стараясь, чтобы походка была развязной, а спина прямой. И почти спотыкается, теряя свою гордость о торчащий паркет.       Авелина ждёт, что Баки скажет что-то ещё.       Например: «Ну что, малявка, готова идти?» Или, может быть, подшутит, как бы ей хотелось: «Придётся мне отбивать тебя от мальчишек на ярмарке!»       Какую-нибудь их общую привычную шутку. Или он мог бы хотя бы просто подмигнуть. Но Баки молчит. Более того — совсем теряет к ней интерес.       Авелина стоит, опершись о столешницу костяшками пальцев, и краем глаза ловит его отражение в окне. Он так красив в этом своём взрослом наряде. А потом взгляд расфокусируется, и она видит себя в искривлённом стекле. Девочку в глупом платье с глупым бантом.       Зачем она только так оделась…       Баки тем временем наклоняется к Стиву, приглушая голос до конспиративного шепота:       — Чего это она так расфуфырилась? Собралась куда-то? — кивает в сторону кухни.       Стив хмуро сверяет взглядом друга.       — Ты сам ей утром сказал, что она вечно ходит как оборванец, — бубнит недовольно Роджерс.       Баки не выглядит раскаявшимся. Он морщит лицо в недоумении, вскидывает ладони, будто отмахивается от надоедливой мухи.       — Да я же пошутил! — он снова сжимает плечо Стива, но теперь жест выходит небрежным, торопливым.       А после его взгляд метается к настенным часам, чей маятник лениво отсчитывает секунды. Лицо Барнса меняется:       — Чёрт! Я уже опаздываю.       Он не смотрит на Авелину. Не оборачивается. Не говорит ни слова. Просто резко бросает на ходу:       — Я побежал! — шагает к выходу.       Дверь за ним захлопывается с таким оглушительным хлопком, что Авелине кажется, что потолок рушится ей на голову.       Стив медленно, очень медленно поворачивается к сестре.       Она стоит посреди комнаты, застывшая и бледная. Губы распахнуты, а улыбки больше нет. Всё её тело, ещё минуту назад наполненное трепетным ожиданием, кажется, превратилось в ледышку.       В горле встаёт комок — может, это слёзы.       Где-то неподалёку гремит детский смех. Карусель визжит своими ржавыми осями. Баки уходит быстро, руки в карманах, походка спешная и воодушевлённая.       А Авелина вылетает на крыльцо, даже не помня, как рванула с места. В груди колотится сердце, что-то безымянное, взбесившееся, напуганное.       Двор перед домом залит белым светом, и жёлтые листья в нём кружится золотой россыпью. Баки уже идёт по дороге широкими шагами, с той легкостью, которая всегда выводила её из себя — будто ему ничего не стоит быть таким уверенным, самовлюблённым и взрослым.       — Баки! — кричит Авелина. Голос глухо разносится по улице, отскакивает от кирпичных стен.       Он оборачивается. На лице удивление, лёгкая тревога.       — Авелина? — голос мягкий, с тенью улыбки.       Заметив, как её плечи подрагивают от быстрого дыхания, а щеки пылают он тут же напрягается. В глазах Авелины что-то слишком… испуганное?       — БАКИ! — вопит она снова, уже громче, и бросается вдогонку, не чувствуя под ногами ни шершавых досок крыльца, ни неровного тротуара.       Её ступни ноют, подол платья хлестает по ногам. Рванув к Барнсу, она едва не врезается ему в грудь и тут же хватает его за руку выше локтя.       Хватка цепкая, почти болезненная.       — Чего ты босая выбежала? — Баки хмурится, хочет сказать что-то ещё, но Авелина перебивает его ревностным:       — Ты обещал! — выдыхает, и из её горла вырывается не крик, а какой-то надорванный сиплый звук: — Ты же обещал мне!       Баки на мгновение теряется.       — Что? О чём ты?       Он правда не понимает?       Или забыл?       Или делает вид?       Баки морщится, пытается аккуратно высвободить руку, но пальцы Авелины впиваются в рукав куртки ещё крепче.       — Обещал что? — его брови ползут к переносице в искреннем, неподдельном непонимании.       — «Он действительно не помнит.» - эта мысль ударяет её с новой силой в грудь.       — Малявка, я спешу, у меня дела. Отпусти, — настаивает.       — Нет!       Авелина, вместо того, чтобы отпустить Баки, тянет его за собой, назад к дому, с иррациональной надеждой, что можно всё отмотать, вернуть его в гостиную, где он только что смеялся.       — Ты мне клялся, что сводишь на ярмарку!       Наконец, в глазах Баки что-то проясняется.       Не раскаяние, нет. Скорее досадливое осознание мелкой, но неприятной помехи.       — А это… — он тяжело вздыхает, и его рука окончательно обвисает в её хватке. — Ярмарка? Серьёзно? Пойдём в другой раз, ладно? Я сейчас не могу.       — Но ты же обещал!       — Ну и что? — качает головой Баки. — Пойдём в другой раз.       Авелина моргает. Барнс говорит это как нечто само собой разумеющееся. Как будто их договор ничего не значит. Как будто она — это всегда что-то, что можно отложить.       На секунду в ней что-то колеблется. Авелина не хочет говорить про ревность. Не хочет произносить вслух, что её тошнит от взглядов Долорес и других девушек, от их улыбок предназначенных ему, от того, как они стоят ближе, чем можно позволить.       Но всё это есть.       Авелина злится не только потому, что Баки меняет планы. А потому, что он выбирает Долорес и делает это так, как будто для него это нормально. Как будто это ничего не значит.       А Авелина остаётся одна и ненужная. Брошеная.       — Нет, не в другой раз не пойдём! Завтра ярмарку уже закроют! — обиженно восклицает она.       Голос у Авелины дрожит, но она говорит чётко, прямо.       Баки отводит взгляд, морщит лоб, будто устаёт от этого. Он бросает взгляд по сторонам, будто ищет глазами Стива, как будто надеется: тот вмешается, встанет между ними, поможет разрядить эту натянутую до предела ситуацию. Но Стива здесь нет.       Авелина снова дёргает Баки в сторону дома.       А он морщится, цокает. Теперь его глаза холоднее. Он делает короткий вдох, будто перед тем, как что-то вырезать из себя. В голосе усталость и раздражение, смешанные с чувством, которое он даже не пытается назвать:       — Прекрати, — выдыхает. — Ты можешь сходить на аттракционы со Стивом. Не веди себя как капризный ребёнок. Не могу я сегодня, понимаешь? У меня свидание.       У Авелины от этих слов всё тело лихорадит. Её лицо остаётся спокойным. Почти. Но внутри всё горит. Ей хочется исчезнуть. Прямо сейчас. Исчезнуть отсюда, из его поля зрения, из этого дня. Рвануть прочь и бежать до тех пор, пока не останется сил, пока не перестанет думать. Но вместо этого она сжимается, собирается в клочок, внутри которого начинает нарастать ярость.       — С Долорес! — выкрикивает Авелина. — Ты идёшь с ней! Ты забыл про меня из-за неё!       — Да, с Долорес! — резко отрезает Баки. — И что с того? Забыла, как ты опозорила меня, назвав её дрянной сукой при всех? Хватит!       И тут же Барнс напрягает плечи, жалеет о том, что сказал. Он зол, но говорить такое ему не стоило.       Авелина отшатывается, словно от удара. Отдёргивает руку, а Баки наборот тут же гладёт ладони ей на плечи, останавливает.       — Она заслужила, — шепчет, но уже нет прежней уверенности, только обида.       — Заслужила или нет — не тебе решать! — обрывает Баки, его голос становится низким и опасным. Он правда спешит.       — Ты не можешь…! — Авелина крепко сжимает кулаки.       Баки хмурится сильнее.       — Авелин, это не твоё дело, — твердит он, с усилием контролируя тембр. — Я не обязан с тобой всё согласовывать. Планы меняются. Такое бывает. Хватит препираться.       Он говорит так, будто объясняет очевидное. Его руки на её плечах, и он не замечает как сжимает пальцы сильнее. Не от злости, а будто хочет остановить Авелину, зафиксировать, чтобы она не вырвалась.       Но она уже не слушает.       Воздуха не хватает, как перед контрольной. Всё вокруг словно на секунду глохнет. Авелина чувствует: если сейчас промолчит — всё. Проглотит обиду. И потом будет ненавидеть себя за это. А его — ещё больше.       — Не моё дело?!       Она делает шаг ближе.       — Ты обещал! Ты прекрасно знаешь, что если не пойдёшь, меня вообще не отпустят!       — Да какая разница?! — шипит Баки. — Скажешь маме, что пошла со мной. Соврёшь. И всё. Чего ты из этого трагедию устраиваешь?       — Разница есть! — вопит в ответ Авелина почти сталкиваясь с ним лбом. — Я хотела, чтобы со мной пошёл ты! Не кто-то. Ты! Потому что ты — мой друг! А не её!       И после этих слов в воздухе повисает пауза. Как будто что-то надломилось. Баки смотрит на Авелину, прищурившись, будто только сейчас осознаёт, насколько для неё это важно. В его лице мелькает что-то неясное, странное. Он качает головой.       Неважно.       — Ты что, ревнуешь? — бросает с удивлением, не скрывая неприязни к слову.       — А если и так?! — нападает в ответ Авелина.       Щёки пылают, подбородок дрожит.       — Ты вечно прикрываешься фразами «ничего не значит». Всё, что тебе удобно, ты называешь ерундой! Только вот это не ерунда. Не для меня!       Баки замирает на мгновение. Это растерянность. Но она сразу сменяется защитной злостью. Он опускает брови, и его лицо становится жёстким:       — Иди домой, Авелина.       Она опускает глаза, губы поджимаются. Где-то позади открываются двери. Стив из-за долгого отсутствия сестры взволновано выходит на улицу.       — Она заслужила это, — выдыхает Авелина медленно, сквозь зубы. — Не важно, что ты думаешь. Она заслужила.       — Хватит! Сколько можно?!       Баки ещё сильнее сжимает её плечи. Авелина дёргается раз, второй. Пытается вырваться, потому что ей нужно пространство, воздух. Но он не отпускает.       — Эй! Ребят! — вмешивается Стив, вовремя подоспев.       Он кладёт руку на плечо Баки, но тот отшатывается, резко, чуть толкнув его локтем. Стив делает шаг назад, почти теряет равновесие.       — Пожалуйста, прекратите! — говорит Роджерс громче, твёрже, но никто не слышит.       Авелина отводит глаза.       — Ты правда пойдёшь с ней? — спрашивает она снова, надеясь, что он скажет: нет.       Авелина не смотрит ему в глаза.       Боится, что в них не будет ни капли сомнения.       Баки чуть дёргает плечами, как будто хочет снять с себя что-то липкое. Он отвечает грубо. Как будто не понимает, чего она от него ждёт:       — Да.       И именно это больнее всего.       Авелина сама всё понимает. Баки действительно не осознаёт, насколько это важно. Он не видит ничего особенного в том, что случилось. Считает, будто речь идёт о пустяке. Об обиде, которую легко пережить. О планах, которые не имеют значения.       Он правда думает, что всё это мелочь. Обычное дело…       Лёгкое пренебрежение раньше казалось забавным. Сейчас уже нет. Сейчас это звучит как объяснение, почему он может от неё отказаться.       — Но ты ведь обещал, — выдыхает Авелина шёпотом, сводит брови. Это жалко.       Она не поднимает взгляд, просто смотрит в сторону, чуть выше его плеча, туда, где нет ничего, кроме неба.       — У тебя есть брат. — утомлённо Баки бросает взгляд на друга.       Роджерс стоит чуть в стороне, напряжённый, нахмуренный. Молчит.       — Пусть Стив тебя и ведёт. Это его дело за тобой приглядывать. А не моё.       Авелина вздрагивает. Баки действительно не видит в ней ничего больше, чем младшую сестру Стива? Она для него просто обязательство? Обуза, навязанная обстоятельствами?       — Значит…       Авелина сглатывает. Голос застревает где-то глубоко. Мысли спутываются. Она пытается собрать слова в цепочку, но всё в ней сомнительно.       Она не знает, почему именно сейчас боль ощущается так оголённо. Возможно, потому что она верила. Потому что Баки всегда будет рядом. С самого детства. Потому что он знает её по-настоящему. Знает, как ей сложно в толпе. Как она теряется среди чужих. Как она прячется за близкими, когда не может справиться. И как ей легче проявить неприязнь, чем любовь.       — Долорес для тебя важнее? — Авелина спрашивает прямо. Ни упрёка, ни осуждения, только просьба о честности. Признании. Её голос хриплый, но теперь уже спокойный.       Баки не привык к такой её серьёзности.       Он отводит глаза. На лице проступает напряжение. Он не любит чувствовать себя виноватым. Не любит, когда на него давят. И не считает, что сделал что-то не так. Он тоже устал.       Он давно перестал воспринимать их встречи как что-то особенное.       Он чувствует, что Авелина требует от него слишком много. Что каждый её упрёк — как проверка на лояльность. Как будто у него нет права выбирать что-то без последствий. Но Баки имеет право на собственную жизнь и выбор.       Даже если Авелине это не нравится.       — Ты не можешь требовать от меня того, чего я не обязан делать.       Баки просто говорит правду. И, по его мнению, правда проста: он ей ничего не должен. Ни времени. Ни внимания. Ни обещаний. Ни заботы. Ничего… Только если сам этого захочет.       — Я опаздываю, Авелина, — говорит он устало. — Мне нужно идти.       Младшая Роджерс делает полшага назад, не прекращает:       — Я тебе мешаю? — бубнит.       Баки не отвечает сразу. Только опускает плечи, делает короткий вдох, отводит взгляд и, наконец, отпускает Авелину. Не резко. Но он отступает. Сдаёт позицию.       — Я устал.       Это странное признание заставляет Авелину оторопеть. Более того, это даёт ей осознать, что всё прочее было плодом её собственных ожиданий. И вот теперь эти ожидания разбиваются в дребезги. Потому что перед ней стоит Баки. Без фальши, без мягкости, без притворства. Такой, какой он есть, с теми, кто ему не так важен.       Его теплота, его участие, их близость.       Это никогда не было взаимным. Хотя Авелина это и так это прекрасно знала. Это были её ожидания. И сейчас они уходят окончательно. Не громко, не театрально, а буднично.       Для Баки она не приоритет.       Это вполне приемлемо и всё же…       — Ты бы мог сказать мне. Мог сказать честно, — упрекает Авелина.       Уши горят. Лицо тоже. Стыд и унижение душат. Всё, чего она так боялась, он сейчас говорит. Утром, да что тут пять минут назад она и не думала, что всё может так сильно измениться.       — Я и говорю, — отрезает Баки.       Возможно, ему даже жаль. Будет. Но сейчас он зол и уже опоздал на свидание. Может после он и пожалеет, что поступил так жестоко, но это будет после…       Пауза, а потом:       — Ты предатель, Баки.       Авелина глотает всхлипы. Сдерживается. Не даёт ни одному слову сорваться в слёзы. Только смотрит на него. И держится. Потому что не даст ему увидеть, как он её обидел. Это не честно.       А Баки будто спотыкается о её слова. Его губы приоткрыты, брови взлетают вверх:       — Что ты… сказала? — оторопело спрашивает он. В голосе искреннее потрясение. Он не притворяется. Он действительно не ожидал, что услышит это от неё.       — Ты выбираешь не меня, — медленно повторяет Авелина твёрже, чем в первый раз. — А её. Значит, ты предатель.

Это досадно.

      На секунду Баки выглядит так, будто не знает, что можно ответить или как оправдаться в такой ситуации. Но затем в нём что-то возгорается. Грубость не злая, но это больное место.       — Может и так, — хмыкает Баки. Голос хриплый, сухой. — Но Долорес, в отличие от тебя, не воюет со всеми. Не видит в каждом врага. Не вспыхивает из-за каждой мелочи. — резко обвиняет и защищается он. — Это ненормально, Авелина.       А Авелина чувствует, как внутри что-то уходит вглубь, сжимается. Он прав. Где-то в самой глубине она знает, Баки говорит не просто в злобе. Он называет вещи, которые она и сама в себе боится признать. И всё равно это причиняет сильную боль. Каждое слово ноет и ноет.       Он прав.       — Я… ненормальная? Да? — Авелина чуть вскидывает подбородок, глаза блестят. — Ну и отлично.       Баки никогда не был её другом. Или, может быть, был, но теперь не хочет им быть. Почему он отказывается от неё так внезапно? Неужели она что-то сделала не так? Он больше не намерен её терпеть? Да?.. Но если бы она не обозвала Долорес, если бы не воспротивилась… Ничего этого не было бы?       — Наверное, мне и молчать стоит почаще, да? — выдавливает Авелина с колкой насмешкой. — Я ведь надоедливая. Постоянно лезу, куда не просят.       Она усмехается — едко, упрямо.       — Может, и так, — угрюмо соглашается Баки.       Авелина не может больше держать себя в руках:       — Да пошёл ты! — выдыхает, скрипя зубами.       Челюсть ноет, хочется исчезнуть — только не расплакаться при нём.       — Ты мне больше не друг, — Авелина не отводит взгляд. Всё ещё цепляется за него, как за последнюю сладость, хотя уже ясно — ничего не осталось.       — Ты так думаешь? — интересуется Баки.       Он звучит странно. Но ответа уже не ждёт.       Авелина делает резкий вдох. Рваный, как после рывка на бегу:       — Ненавижу тебя, слышишь?! — выкрикивает она. — Ненавижу!       Авелина сжимается, плечи вздрагивают. Но Баки не двигается. Даже не моргает. Стоит так, будто ничего не произошло. И от этого только хуже.       Авелина опускает голос до шепота, до тихого:       — Предатель.       Она не позволит ему так с ней разговаривать. Не позволит выбирать между ней и кем-то ещё. Не позволит никому. Но сейчас она просто стоит.       Лицо бледное. Ветер дёргает подол её сарафана. Чулки сползли, холод кусает ноги, коленки красные. Босые стопы все в пыли. Всё, что было важным, личным, теперь стало чужим. Открытым. Пристыжённым.       — Не подходи ко мне больше, — почти шипит сквозь зубы.       — Ладно, — фыркает Баки. И отворачивается, будто разговор окончен.       — Ладно. — вторит Авелина. Тон такой же. Холодный и безудержный.       И всё внутри неё рушится. Без крика. Без взрыва. Просто распадается, как тонкий лёд на луже в начале декабря. Она делает резкий разворот к дому. Не оборачиваясь. Не замедляя шага.       Уходит.       Глотает слёзы. Рвущиеся наружу рыдания, обиду, чувство стыда, которое пронзает всё тело. Перед глазами плывёт, но она не останавливается. Спешит прочь. Упрямо, как будто бегством может стереть всё, что только что случилось.       По ступенькам крыльца она поскальзывается, едва ли не падает. Всё происходит так быстро, что у Баки на долю секунды сердце подпрыгивает к горлу: она могла упасть, могла удариться…       Но Авелина тут же начинает бежать.       А Баки остаётся стоять на месте, растерянный, с тяжёлым порывом рвануть за ней и сказать что-то ещё, пусть даже обидное…       Но он стоит.       Всё ещё гневающийся, злой, виноватый.       Вина — это не раскаяние. Это когда ты знаешь, что сделал неправильно, но не знаешь, как теперь двигаться дальше. Баки чувствует, как грудь сжимает странная тяжесть. Он зашёл слишком далеко. Уже пожалел о каждом сказанном слове.       В нём вспыхивает порыв — необъяснимый, рефлекторный. Защитить. Пойти за ней. Остановить её. Сказать хоть что-то, даже если глупо. Просто не дать ей уйти на него обиженной вот так. Но он остаётся стоять.       Ноги будто отказали, приковались к месту.       А гнев, который только что кипел в нём, вдруг тает и исчезает полностью. Это не облегчение, а понимание: он сделал что-то ужасное.       Баки стискивает зубы. Грудь будто затягивает. Злость ещё пульсирует в висках. Потому что он всё ещё думает, что имел право говорить то, что сказал. Он всё ещё считает, что Авелина была несправедлива. Что её обвинения слишком. Но параллельно с этим возникает другое: «Зачем ты довёл всё до этого? Зачем позволил себе это сказать таким тоном? Почему ты не сдержался? Ты ведь старше».       Баки вдруг кажется, что он чувствует на руках дрожь. Ту, что была, когда он схватил Авелину слишком грубо. Жёстко и, наверное, очень больно.       Он никогда раньше так не поступал с ней.       Пальцы дрожат. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так… неправильно. Всё, что он делал, вроде бы логично. Он просто хотел немного свободы, немного выбора, немного личного пространства. И меньше возни. Он просто хотел впервые за долгое время не быть в ответе за чьи-то ожидания. Но теперь это ощущается как предательство. Потому что он вырвался и бросил. И в этом нет героизма. Только подлость.       Он хочет бежать. И не хочет одновременно.       Хочет остановить её. И не хочет.       Извиниться. И обвинить.       Обнять. И оставить в покое.       Закричать, что она всё неправильно поняла.       Что он не хотел.       Что он правда не хотел.       Но внутри всё путается.       Что именно он не хотел?       Её слёз и слов?       Или того, что сам оказался с этими последствиями?       Он зашёл слишком далеко. И знает это. Но всё ещё пытается себе доказать, что всё было по делу.       — Баки, — сухо зовёт Стив, наконец, после долгого молчания.       Барнс даже забыл о присутствии друга. Становится ещё хуже. Он не оборачивается. Не может. Знает, что увидит на лице друга. Ему стыдно.       — Ты не имел права так разговаривать с моей сестрой, — голос Стива сдержан, но тяжёл. — И я… я должен был вмешаться раньше…       Он делает шаг в сторону. Стив всегда винит себя во всём.       — Мне жаль, что я не остановил тебя, Баки. Правда жаль.       Барнс не отвечает. Только хрипло выдыхает. Он хочет шагнуть за Стивом. Пойти за ним в дом. Оправдаться. Объяснить… Но останавливает себя. Потому что знает: это теперь ничего не изменит. Ни слова, ни слёзы, ни объяснения уже не склеят то, что он сам с такой яростью разрушил.       Баки опускает взгляд вниз. Себе под ноги.       — Иди, ты опаздываешь на свидание. — бубнит Стив, прежде чем пойти в дом.       — Да какое свидание… — бубнит Барнс.       Баки знает, что он предатель.       И если бы ему кто-то это сказал, он бы, наверное, снова начал спорить. Кричать. Оправдываться. Сжал бы кулаки и воспротивился.       Он всегда слишком упрямый, слишком резкий. И теперь, когда вся его злость направлена только на себя, это его душит.       Но это сказала Авелина.       И он не ответил.       Баки криво усмехается. Без веселья:       — Заслужил, — повторяет еле слышно.       И впервые в жизни это слово кажется ему подходящим.

***

Дата: 1991 год.       Приборы окончательно оживают, и мрачную лабораторию заполняет резкий гул. Звук усиливается с каждой секундой, и вскоре это уже напоминает чудовищное биение сердца.       Он чувствует, как жёсткие кожаные ремни впиваются в его запястья и лодыжки, словно желая слиться с его телом. Они не просто сковывают — они подавляют саму суть его существа, не давая вырваться, не позволяя даже шевельнуться. Грудь рвано поднимается и опускается в отчаянной попытке вдохнуть больше кислорода, но с каждым мгновением это становится всё труднее.       Это не страх.       Это что-то хуже, глубже и отчаяннее.       Это бессилие.       Аппарат над его головой выглядит как орудие пыток. Это оно и есть. Массивные металлические пластины окружены беспорядочной паутиной проводов, которые свисают вниз, как чёрные змеи. Эти провода шевелятся от малейшего движения, словно готовятся напасть. Каждый их изгиб обещает боль. Ток уже заполняет систему.       Электрические всполохи с шипением скользят по кольцам, кружащимся над его головой. Звук движется рваными толчками — то ближе, то дальше, как будто сама смерть играет с ним в прятки.       Стеклянный экран на приборной панели мерцает, показывая ряды незнакомых символов. А сзади раздаётся голос оператора. Холодный, лишённый хоть капли жизни голос:       — Запустить оставшиеся уровни. Активировать полную очистку.       Актив уже знает, что это значит, и поэтому пытается сосредоточиться на чём-то, хоть на чём-то, не вызывающем ужас. Но воспоминания уже предательски ускользают.       Раздаётся треск, и металлические пластины с глухим звуком опускаются ему на голову. Их острые края впиваются в кожу головы, в череп, вызывая лёгкое покалывание. Холод железа почти успокаивает. Но это затишье длится лишь мгновение.       Через пластины проходит первый разряд тока.       Мир вокруг схлопывается. Яркий свет ударяет в глаза, ослепляя, а за ним — тьма. Густая, липкая, будто заполняющая каждый уголок его разума. Ток проникает глубже, разжигая нестерпимый огонь в голове. Мышцы сводит, тело дёргается, ремни натягиваются до предела, словно пытаются удержать бьющуюся в агонии оболочку.       А затем приходит боль.       Боль не физическая. Эта боль куда хуже. Она раздирает его изнутри, вытаскивая всё человеческое. Все воспоминания, всё то, что делает его тем, кто он есть.       Голоса из прошлого кричат в его голове, но быстро замирают, растворяясь во вспышках света. Голос, тепло солнечных лучей, смех друга, лучшего друга, её голубые глаза, голубое небо, шум моря, касание ладоней, голос, холодная зима, её улыбка, её слёзы…       Всё это исчезает, быстро и стремительно.       Кто все эти люди?       Веки дрожат, но не смыкаются — они словно приросли к черепу. Глаза заполняются сухой, жгучей вибрацией. Актив хочет закричать, но горло зажато, голосовые связки онемели, пересохли. Пот стекает по вискам, но тело остаётся ледяным, словно его окунули в прорубь и заставили гореть изнутри. Он чувствует, как мышцы немеют, как волокна разрываются под напором тока, но уже не может понять — это настоящая боль или просто сигнал в его разрушающемся мозге?       Актив пытается вспомнить своё имя, хотя бы одну букву, но вместо этого в сознании вспыхивает новое: «Зимний Солдат».       Сколько букв в его имени?       Три? Четыре? Нет, больше. Но какие?       Он пытается найти их среди хаоса, среди боли, среди разрядов тока, но они рассыпаются, превращаясь в белый шум. Щелчёк, гул, новый удар. Щелчёк, гул, новый удар. Что-то важное, что-то, что держит его на поверхности исчезает. БУКВА. СЛОВО. ИМЯ. Оно здесь. Оно ускользает.       Оно… его нет. Это уже привычно, да? Ты согласен?       Только холодное эхо:       — «Зимний Солдат».       Эхо этого слова стихает где-то внутри, под затворкой сознания. Оно чужое, отвратно холодное, но уже принадлежит ему. Присвоенное его оболочке. Словно его настоящего никогда и не было.       Электрический разряд стимулирует нервные окончания, и во рту он ощущает медный привкус. Горький и солёный, ржавый. Где-то вдалеке слышатся равнодушные голоса учёных:       — Резистентность падает. Уровень подчинения 95%. Повышаем мощность.       Новый разряд бьёт сильнее предыдущего. Его тело содрогается и выгибается дугой, ремни натягиваются ещё сильнее, прорезая кожу, оставляя шрамы. Пальцы впиваются в металлическую поверхность кресла, затем, сжав кулаки, он раздирает кожу на ладонях.       Он почти ощущает, как шипы боли проникают в каждую клетку, оставляя следы. Губы сжимаются, и всё же из горла вырывается приглушённый, почти звериный крик.       Глухой электрический разряд пронзает череп, словно гвоздь, вбитый до основания. В тот же миг мир сжимается до раскалённой точки агонии. Запах — ужасный, прилипчивый — сразу наполняет воздух. Это не просто гарь, не обычный дым, а нечто горькое и неправильное. Смесь палёной плоти, озона и горькой крови.       Будто горят провода внутри головы, будто кто-то медленно обугливает саму его сущность. Этот запах липнет к нёбу, проникает в ноздри, вгрызается в кожу, оставляя ощущение, что он навсегда застревает где-то в глубине своей памяти — если обрывки памяти вообще остались.       Череп раскаляется изнутри. Агония изматывающая, ощущение, будто внутри черепной коробки что-то кипит, пузырится, раздувается. Мысли трещат, а внутри разливается слепое, истерическое тепло, которое невозможно охладить. Боль не остаётся на месте — она пульсирует по позвоночнику, отдаёт в зубы и в челюсти…       А затем перед глазами вспыхивает силуэт. Бледный, нечёткий, словно фигура, покрытая густым туманом. Ни лица, ни очертаний, лишь образ. Светлые короткие волосы, тёмная форма. Это девушка. Незнакомка. Она стоит перед ним, но с каждым новым разрядом становятся всё бледнее, пока не исчезают вовсе.       Глаза словно налиты свинцом. Веки тяжелеют, но не смыкаются. Взор затуманивается, искажая всё вокруг, превращая мир в вязкую мерцающую кашу. Где-то на периферии зрения пляшут тёмные пятна, будто выжженные шрамы на сетчатке. В черепе растёт давление, словно мозг вот-вот разорвётся. А за всем этим — мёртвый, глухой звон. Протяжный, бесконечный, как отдалённый отзвук крика, который никто не слышит.       Сканеры завершают последние корректировки. Каждый фрагмент его памяти переписывается. Его воспоминания заменяются холодными командами: «Убей. Подчинись. Исполни». Боль начинает уходить, но вместе с ней уходит и всё то, что делало его живым. Каждая частичка его существа.       Это — уже необратимо.       Тело продолжает содрогаться, но мозг больше не воспринимает агонию, оставляя за собой лишь гнусную пустоту.       Актив слишком истощён.       Учёные без лишних слов отключают приборы. Пластины со звонким стуком отстёгиваются от его головы, и он делает хриплый вдох полной грудью.

Задохнись.

Замолкни.

Заткнись.

Хватит!

      Никто не смотрит ему в глаза. Он для них не человек. Лишь Объект. Актив. Инструмент. Задача, которая успешно выполнена.       Баки Барнса здесь нет, — только Зимний Солдат. А он не человек, и чувства, и эмоции ему ни к чему. Ни в сожалении, ни в сочувствии — он не нуждается.       Он здесь навсегда. Это вгрызается ему в череп. Оно становится его сутью. У него больше нет прошлого. И будущего тоже нет. Только исполнение. Только приказы. Только холодный голос, который всегда будет решать, кем он является. Завтра его снова разбудят. И снова очистят. И снова сотрут. Это будет продолжаться бесконечно, снова, снова и снова…       Его мир серый, холодный и пустой. Эмоции, чувства, воспоминания — всё это ненужно. Всё это отсуствует. Всё это исчезло. Его жизнь не принадлежит ему. Отныне команды руководят каждым его движением.       И Актив уже не помнит, что когда-то было иначе.

***

Дата: 1937 год.       Вечер спускается на Бруклин густой липкой синевой, в которой тонут огни редких фонарей. Воздух ещё не остыл от дневного зноя, и дышать трудно.       Баки медленно бредёт по пустынной улице. Руки глубоко в карманах брюк, плечи ссутулены под невидимым грузом. В висках гул. Его нарядная рубашка, ещё днём такая белая и наглаженная, теперь кажется ему дурацкой, а запах одеколона — приторным и назойливым.       Он подходит к дому Роджерсов, останавливается у покосившегося крыльца. Свет в окнах горит только в гостиной. Значит, миссис Роджерс ещё в госпитале. Он стоит несколько минут, слушая, как где-то далеко лает собака и скрипят колёса редкого автомобиля. Потом, сделав над собой усилие, поднимается по скрипучим ступеням и стучит костяшками пальцев в дверь.       Тихо, неуверенно, как вор.       Проходит пару минут, прежде чем дверь распахивается. Его не ждали. В проёме застывает Стив. Его худое лицо напряжено, глаза, обычно ясные, смотрят на Баки с непривычной суровостью, в которой читается разочарование, усталость и что-то ещё.       Может быть, жалость.       — Привет, — хрипло здоровается Баки, чувствуя, как горят уши. Горло сжимается, он сглатывает.       — Баки, — кивает Стив. Его голос ровен.       Взгляд Барнса тут же метается за спину друга, в полумрак коридора, выискивая в тенях знакомый силуэт: взъерошенные светлые волосы, сердитые голубые глаза.       Он ищет и не находит.       И эта пустота в привычном пространстве дома Роджерсов заставляет грудь сжаться.       Его взгляд скользит по прихожей, цепляясь за детали, за гвоздь на косяке, за висящее старое пальто миссис Роджерс, за коробку с карандашами Стива, и вдруг останавливается на кухонном столе.       Там, среди чашек и разбросанных бумаг лежит лента. Именно этот бант днём алел на солнце в волосах Авелины. А теперь брошен здесь, как что-то более не нужное.       Внутри всё болезненно сжимается, заставляя согнуться чуть заметнее. Он переводит взгляд на Стива и тут же сталкивается с его пристальным понимающим взором.       Баки мгновенно отводит глаза, уставившись на свои потёртые ботинки.       Стыд, острый и едкий, подступает к горлу таким густым и горьким комом, что он едва не закашливается.       — Она… Авелина дома? — выдавливает он наконец, и его собственный тембр кажется ему чужим и слабым. Голосом мальчишки, а не почти взрослого мужчины, каким он пытался казаться всего несколько часов назад.       Стив не отвечает сразу. Он отворачивается. Его глаза уходят куда-то в сторону, в тень, где висит старое пальто его матери. Когда он снова бубнит себе под нос, его слова звучат тихо, но с непререкаемой окончательностью:       — Она дома. Но сказала, что не хочет тебя видеть.       Баки не спорит.       После нескольких секунд раздумий и принятия он лишь коротко кивает, не в силах вымолвить ни слова.       А тем временем наверху, прислонившись лбом и ладонями к прохладной поверхности двери своей комнаты, стоит Авелина. Она слышит его шаги на крыльце, неуверенные, виноватые. Она слышит его голос. Тот, что недавно резал и ранил её, а теперь звучит так жалко, так потерянно.       Она слышит его вопрос и каждый её мысленный, яростный, надрывный ответ:       — «Да, я здесь! Нет, я не хочу тебя видеть! Убирайся к своей Долорес!» — и шёпотом: «Почему ты так поступил?»       Ей дико, до боли в сжатых челюстях, хочется выбежать. Рвануться вниз, вцепиться в Баки, трясти за плечи, кричать, пока не сорвётся голос, бить его кулаками по его куртке, может быть, даже попасть кулаком ему в скулу или глаз, кусаться, обзывать последними словами — сделать что угодно, лишь бы этот жгучий, рвущийся наружу ком обиды, боли и непонятной, унизительной тоски нашёл хоть какой-то выход.       Её пальцы впиваются в косяк двери так, что ногти белеют от напряжения, оставляя на старой краске едва заметные царапины.       И тут она слышит тихий вопрос Стива, поджавшего губы:       — Как прошло свидание?       Эти слова — как ведро ледяной воды, обливающей с головы до ног. Авелину скручивает, под сердцем ноет. Она представляет Баки с Долорес. В темноте кинотеатра. Его улыбку, обращённую к другой. Его руку, сжимающую её ладонь. Они целовались? Если да?       Что, если он поцеловал её?       Авелина так не может.       Она резко отстраняется от двери. Делает несколько шагов назад, вглубь комнаты, погружаясь в густеющую темноту, которую не хочет и не может разгонять светом.       Опускается на край своей узкой, скрипучей кровати, не в силах удержать дрожь в подкашивающихся коленях. Пружины жалобно скрипят под ней, нарушая гнетущую тишину.       Авелина сидит и смотрит в темноту, на смутный прямоугольник двери, подсвечивающийся светом снизу, из гостиной. Её мутит. Больше она не слышит ни слов, ни шагов. Только гулкую, давящую на уши тишину, в которой стоит звон от собственного отчаяния, и бешеный, неровный стук сердца, отбивающего такт в висках и пальцах.       Больно. Ей больно.       И тогда, наконец, по её щекам, медленно и неумолимо, словно опровергая все её попытки быть сильной, все её детские клятвы никогда не плакать из-за какого-то дурака Баки Барнса, катятся тяжёлые, горькие слёзы.       Они текут по лицу, липнут к светлым ресницам, заливаются в уголки губ, капают на сжатые в бессильных кулаках пальцы, оставляя на коже солёные дорожки и разводы на юбке сарафана.       Это единственное свидетельство той бури одиночества, предательства и первой такой взрослой боли, что бушует внутри в полной оглушительной тишине.       А за окном, равнодушный ко всему, медленно гаснет вечерний Бруклин.