Адамова Смерть

«Твой призрак всё ещё плавает по стенам моей комнаты…»

Дата: 1937 год.       Когда Авелина перестаёт появляться рядом, Баки впервые за долгое время остаётся наедине с тишиной. Но эта тишина иная. Не та, что бывает в пустых комнатах или на рассвете, а та, что остаётся внутри, когда рядом больше нет человека, который заполнял собой всё пространство.       Авелина не молчит демонстративно. Она исчезает, как будто её никогда и не было. Больше не прячется за углом, не срывается с места, чтобы запрыгнуть ему на спину, не хохочет, не спорит, не спорит даже взглядом. Это отсутствие — глухое, настоящее и тяжёлое. Оно вытесняет воздух из лёгких. И чем дальше тянется это молчание, тем отчётливее Баки понимает, что не в состоянии справиться с ним.

Это угнетает.

      Стив тоже носит в себе что-то похожее. Нерешительность и грусть.       Авелина — сестра его лучшего друга. В конце концов, Баки Барнс — хороший парень. Да, ему стыдно. Да, он корит себя за каждое слово, что выкрикнул тогда, не подумав. Да, он жалеет об этом больше, чем может признать и позволить себе. И да, он хочет, чтобы она его простила. Но не прощение терзает его столь сильно…       Авелина вычеркнула его из своей жизни. А он нет. Баки постоянно ловит себя на том, что ищет её взгляд снова и снова прокручивает их разговор. И это глупо. Ему восемнадцать, а он бегает за какой-то девчонкой, которая на четыре года его младше, в поисках прощения.       Баки знает, что поступил отвратительно. Когда он, наконец, набирается смелости спросить у друга, где его сестра, Стив снова устало кивает:       — «Она больше не хочет тебя видеть…»       Баки и сам это, чёрт возьми, знает. Он не любит быть неправым, не любит признавать ошибки. Гордость и упрямство всегда заставляют держаться до последнего. Но на этот раз что-то меняется.       Баки кусает губу, проходя вдоль заснеженных улиц. Нет, он знает. Всё, что произошло — его вина. То, что он сказал, обидело бы любую девушку, даже ту, которая всегда была сильнее и смелее остальных. Даже Авелину. А она… Она ему верила. Смотрела на него с доверием, уважением, даже с теплом, хотя и выдёргивала волосы на его затылке при любой возможности.       Баки привык к ней. Привык настолько, что не замечал, как её смех стал частью его повседневности, как дёргание её за косу или споры на кухне дома Роджеров казались чем-то постоянным, фундаментальным.       А теперь её нет рядом…       А даже когда есть, она больше не видит его. Вообще. Авелина даже не удостаивает Баки мельчайшим взглядом, словно он просто пустое место. Он пытается пошутить, завести беседу, но её молчание бьёт сильнее любых криков.       Баки привык быть в центре внимания, привык, что даже злость или обида с её стороны всё равно обращены на него. А теперь ничего. Просто ничего. Пусто. Словно он больше не существует.       Это вполне справедливо, но это игнорирование убивает.       Баки не из тех, кто быстро признаёт вину. Его упрямство — это то, что не так-то просто сломать. Более того, он привык быть правым или, по крайней мере, делать вид, что прав. Но теперь это не работает. Он не выкрикнул тогда ничего ужасного. Не назвал её как-то, не унизил. Наверное… Но не увидел. Не услышал. Не понял. И именно это сейчас болит сильнее всего.       Баки ищет глазами знакомый силуэт в пробегающей по двору незнакомой девчонке. Привычка. Он думает о том, как раньше Авелина сваливалась ему на плечи, когда уставала, и как он делал вид, что это его раздражает. Он скучает по этой лёгкости. По том, как они существовали рядом, будто без усилий. Ему это всегда нравилось.       Стив — его лучший друг. Но Баки не может припомнить, чтобы хоть что-то происходило в их дружбе без участия Авелины за эти последние пять лет.       Недели тянутся бесконечно. Авелина продолжает избегать его даже у себя дома. Стоит Баки появиться на пороге, как Авелина либо уходит гулять, либо запирается в своей комнате и делает уроки. Он замечает, как она меняется. Словно что-то внутри неё перегорает.       Теперь всё иначе. Авелина меняется, а эти перемены пугают Баки. Они кажутся окончательными.       Раньше Авелина всегда отличалась неряшливостью и небрежностью, неумением быть так называемой «хорошей ученицей». А теперь её одежда, которая раньше была всегда грязной после очередных побегушек и драк, выглядит безупречно. Юбка сарафана укорочена и выглажена, воротничок белоснежной блузки ровный, без единой складки. Даже чулки больше не сбиваются, а туфли, которые всегда были исцарапаны и покрыты пылью, блестят, будто новые.       Ей больше не всё равно на мнение других.       Ей больше не всё равно.       Авелина заплетает волосы в аккуратные косы. Её школьная сумка не хаотично набита, а на лицах её одноклассниц иногда мелькают улыбки, когда они о чём-то перешёптываются с ней. Но это не та Авелина, которую знает Баки. Которую он знал.       Она фальшивая. Неправильная. Другая.       Он не может с этим смириться.       Её голубые глаза больше не сияют озорством. Она не улыбается во все зубы, не кричит, не бегает по коридорам. В ней нет той дерзости, той свободы, которая делала её особенной. Баки знает почему. Это его вина.       Баки наблюдает за ней издалека. За тем, как она улыбается другим, но не ему. Как слушает учителей, не закатывая глаза. Как держит спину прямо, как будто любой момент — экзамен. Её не задеть. Не сбить. Она словно натянутая струна. И от этого страшно.       Авелина, которую он помнит, всегда боролась за собственную свободу. За то, чтобы её не ограничивали. Учителя говорил: сидеть смирно, а она раскачивалась на задних ножках стула и с грохотом падая на пол. Её одноклассника наказали несправедливо, а она подговорила остальных устроить бойкот. После, когда её выволокли к директору за ухо, она просто пожала плечами и сказала, что это не её вина, если все её послушались.       Одноклассницам Авелина никогда не нравилась, но Авелина всегда первой летела с кулаками на хулигана задравшего чью-то юбку.       Даже если это её не касалось. Хотя от части, она всегда была той ещё трусихой и плаксой. А теперь Авелина хочет быть такой, какой её хотят видеть остальные. Правильной. Нормальной. Нужной. Не чужой.       Авелина становится частью порядочности, как и те многие, кто стремится следовать ожиданиям, отказываясь от своих желаний ради угодливости. И теперь остаётся лишь послушная девушка, примерная ученица, любимая дочь, тихая, робкая и навязчиво добрая.       Баки скучает по Авелине Роджерс.       Для Баки она всегда была младшей сестрой его лучшего друга. Ответственность за неё казалась ему естественной, как и за любого близкого человека, которого нужно оберегать. Но всё это время Баки воспринимал Авелину как нечто само собой разумеющееся, даже не задумываясь о том, насколько она важна.       Баки заботился о ней, поддразнивал, злился, но никогда не осознавал, что она не просто сестра Стива, а кто-то, кто действительно занимает особое место. И только теперь, когда она отвернулась от него, Баки понимает, насколько беспечно относился к её чувствам…       А затем проходит два месяца.       Однообразность. Теперь Баки просыпается в оглушительной тишине. Хотя он может сказать точно: его будильник раньше не звучал, как голос Авелины. Он идёт по улице и не ждёт, что её голос позовёт его с противоположного тротуара. Он перестаёт оборачиваться на смех, потому что знает — это не она. И всё это становится нормой. Но это не та норма, с которой он может смириться.       Баки, конечно, точно не влюблён в Авелину. Он о таком даже не задумывается. Да о таком и задумываться страшно. Но он привязан. Глубоко, прочно, бесповоротно. Он не признаёт это вслух. Потому что они были друзьями. Потому что между ними всегда была какая-то простота, необязательность, что-то невинное. И всё же Авелина была для него тем, к кому он возвращался мыслями.       Теперь Баки вовсе не понимает, почему так часто отторгал её. Почему воспринимал обузой своё желание взять её куда-то с собой, когда шёл гулять со Стивом. Почему тогда вообще сказал что-то подобное Авелине… Мысли о том, что на него, чёрт возьми, нашло в тот день, до сих пор его тревожат.       Но молчание между ним и Авелиной становится отдельным персонажем. Оно настойчиво толкает на перемены. И Баки совестно принимает поражение, явно осознав, что если не сделает ничего, то ничего и не изменится.       Баки помнит что Авелина пахла ландышами из чужого сада, когда впервые стащила его шапку и убежала через заснеженный двор. Пять лет назад, когда ей было восемь, она казалась совсем другой — шумной и отчаянной, но безобидной. Баки поймал её у рассохшихся ворот. Она едва стояла на ногах от смеха и страха. Но всё равно упрямо не возвращала ему шапку. Баки тогда впервые подумал, что будет её защищать. Маленькую и хилую, но такую смелую. Может, до сих пор так и осталось.       Баки знает — он должен извиниться.       Затея с игрушкой из автомата приходит внезапно. Баки, увидев блестящий аппарат, яркий в вечернем свете заново отрывшейся ярмарки, вспоминает, как Авелина всегда припоминала ему и Стиву, как они, отправившись в парк развлечений впервые, проиграли все деньги, и им пришлось ехать домой в кузове грузовика. Хотя она скорее была обижена на то, что они забыли купить ей сладости.       Теперь Баки засовывает в прорезь монету за монетой, наблюдая, как металлический коготь со скрипом опускается вглубь стеклянного ящика, безуспешно пытаясь ухватить игрушку. Он сжимает челюсти. Всё это глупо и нелепо. Он мог бы просто купить игрушку в лавке. Но дело уже не в самой вещи. Это упрямая, почти болезненная потребность довести дело до конца, не сдаваться.       Глупая юношеская гордость.       Ещё одна попытка, ещё одна монета. Когда Баки, наконец, вытаскивает плюшевого зайчика, он даже не чувствует радости. Только усталость.       И вот теперь, стоя перед домом Роджерсов, он не знает, что делать дальше. Их дом тёмный и, как выяснилось, пустой. Через окна видно, что никого нет. Свет не горит. Все жители отсутствуют. Стив, как известно Барнсу, ушёл в госпиталь к матери, а Авелина… где-то ещё.       Его ботинки поскрипывают по обледеневшему тротуару. Зима в Нью-Йорке холодная, и в такие ночи бездомные жмутся к стенам зданий, пытаясь согреться. Окна соседних домов светятся приглушённым жёлтым светом. Там, за тонкими стенами, кто-то слушает вечерние новости по радио, кто-то шепчется в постели, а кто-то, возможно, так же мучается от мыслей, как и Баки.       Можно уйти. Вернуться домой, оставить игрушку на подоконнике, как нелепое извинение. Или просто подождать, рискуя провести несколько часов на морозе, в темноте, среди трущоб и неизвестных ему людей, надеясь, что его никто не ограбит. Хотя сейчас с собой у него разве что плюшевый заяц.       Но Баки приходит ещё одна, до ужаса глупая мысль. Через пять минут он уже карабкается по водосточной трубе, балансируя на краю навеса крыльца. Надеясь, что соседи не примут его за грабителя.       Решимость приходит не сразу. Иногда единственный способ попросить прощения — переступить через все запреты, даже если ноги дрожат, а сердце рвётся наружу. Ведь если не сделать это сейчас, не сделать уже никогда.       Морозный воздух щиплет лицо, холод проникает под тонкую куртку, но Баки не обращает на это внимания. Достигнув окна, он давит пальцами на запотевшее стекло, приподнимает его и, немного повозившись, заваливается внутрь комнаты.       Грохот опрокинутого стула нарушает тишину.       На мгновение Баки замирает всем телом, прислушивается к собственному дыханию. Похоже, дом действительно пуст. Барнс быстро пробегается взглядом по комнате, в которой никогда раньше не был, и ощущает странное, почти навязчиво неприятное чувство. Он будто вторгается в чужой мир, о которой ничего не знает.       Оглядываясь, он осознаёт, что кроме белой двери с неровной поверхностью в потёмках он плохо различает какие-либо детали. Поэтому он наощупь находит и включить ближайший источник света. Лампу с оливковым абажуром, стоящую на тумбочке. Он дёргает за ниточку-выключатель, и комната наполняется мягким жёлтым свечением.       Перед Баки абсолютно незнакомая ему спальня. Она совсем не такая, какой он себе её мог бы представлять. Молочные стены, светлый деревянный пол — всё выглядит аккуратным, даже уютным. Кровать с белой спинкой, облепленная наклейками и рисунками, стоит посередине, у стены.       На полке у окна сложены стопкой старых, потёртых книг. Явно зачитанных до дыр. Биографии известных людей, сборники статей, пара романов. Что-то про науку. Баки не может удержаться, вытаскивает одну из книг, читает заголовок напечатанный выцветшими буквами: «Жизнь Марии Кюри». Баки хмурится. Он мог бы предположить, что Авелина интересуется чем-то подобным. Но представить это ему всё ещё сложно.       Ещё одна книга — потрёпанный томик «Основы общей биологии» в обложке из серого картона. Баки щурится, пробегает глазами через страницу. Там сплошные термины и схемы, от которых у него начинает болеть голова. Он не ожидал увидеть подобное в комнате четырнадцатилетней девчонки. Хотя… это ведь Авелина.       Барнс подходит к столу, заваленному учебниками, листками с чертежами и записками. Открывает одну из тетрадей и морщится, глядя на корявый размашистый почерк:       — Химия? — хмуро бормочет, зачитывая надпись на обложке.       Баки перебирает остальные тетради: биология, физика, математика. Невольно удивляется. Кто бы мог подумать, что Авелина с её вечной беззаботностью может увлекаться чем-то подобным? Но ведь на оценки в школе она и вправду никогда не жаловалась. Да и если припомнить, то он пару раз слышал, как учителя даже хвалили Авелину.       Баки хмурится. Кто бы мог подумать, что из всей их троицы именно Авелина будет ближе всех к науке. А он ведь считал её просто занудой, которая любит ковыряться в червяках. Ему даже становится неловко, не то, чтобы он отлично знал основы общей биологии.       Баки ужасный друг.       Барнс медленно оглядывает комнату снова. На стене висят старые афиши. Одна из с рекламой фильма: «Три маленькие сиротки», другая с жизненный циклом бабочки. Пару небольших плакатов с вырезками из энциклопедии.       На полке стоит небольшой радиоприёмник с потёртыми кнопками, но всё ещё рабочий. Это его Барнс слышал сидя со Стивом в гостиной. Баки представляет, как Авелина, проснувшись перед школой, включает его и слушает, как голос диктора рассказывает новости или играет очередная мелодия, но это на неё не похоже. Авелина скорее та, кто просыпается за пять минут до выхода и выбегает ровно на начало первого урока…       Хотя теперь Баки не уверен и в этом. Авелина слишком изменилась. Слишком многое в ней поменялось.       Взгляд скользит к окну, через которое Баки залез. За ним видна крыша, покрытая снегом. Раньше Авелину всегда тянуло к местам, куда лазить нельзя. Баки хмыкает, припоминая, как однажды она умудрилась свалиться через окно на соседа и сломать себе руку, а бедному старику — ногу. Предысторию им со Стивом так и не получилось выяснить. Зато Барнс ещё полгода подшучивал над не сгибающимися пальцами младшей Роджерс.       Конечно, сломай она ногу, он бы первым вызвался носить её на спине. Тогда бы она от него сбежать уж точно не смогла бы. И ей пришлось бы терпеть все его глупости.       Баки устало опускается на край кровати. Плюшевый заяц падает рядом. Матрас под Барнсом прогибается, издавая тихий скрип. В комнате пахнет чем-то знакомым. Чем-то, что напоминает о более раннем детстве. О тех временах, когда они со Стивом часами гоняли по улицам, а Авелина ещё носилась за ними, пытаясь доказать, что не хуже.       Лёгкий аромат дешёвого мыла, немного отсырелых балок крыши и едва уловимый оттенок ванили. Возможно, от какого-то старого флакона духов миссис Роджерс, который Авелина нашла и оставила у себя.       Она теперь любит парфюмы? А что ещё?       Баки поднимает голову и смотрит в потолок, словно пытаясь разглядеть там что-то, что воображает Авелина перед сном.       Здесь тихо. Слишком. Слишком спокойно. И ему становится невыносимо от осознания, как сильно он скучает по невообразимо громким ссорам с Авелиной. Он никогда не задумывался, как сильно привык к её голосу… Да, может это и глупо. Ну и что с того?       Ему нравилось приходить к Роджерсам домой рано утром, чтобы мешать Авелине, пока она ещё завтракает, садиться напротив и сёрбать чай, как можно громче, пока она не влепит ему по лбу. Ему нравилось красть у Авелины пару бутербродов или пробовать с её ложки кашу, чтобы та потом верещала, что это омерзительно.       Баки нравилось подгонять её за сборами, когда она напрашивалась с ним и Стивом гулять. Нравилось катать её на своей спине, когда она уставала к вечеру. Нравилось толкать её в высокую траву летом, обязательно убедившись, что она не ушибётся… И наблюдать, как она часами возится с найденными жучками, паучками и прочими гадостями, давая им имена и строя из палочек и крышек домики.       Сейчас она уже слишком взрослая для этого, но это было ещё одной забавной странность. Особенно потому, что Авелина потом могла надолго замолчать, разглядывая улиток или стрекозу на ладони, рассказывая, как у них устроены крылья или зачем им столько ножек, с тем самым тоном, будто она уже защитила диссертацию. Иногда Баки казалось, что всё это она придумывает на лету. А может, так оно и было…       Теперь, сидя в этой комнате, Баки на живую ощущает, как сильно он скучает. И вот в тишине проходит минута. Две. Три. Десять. Двадцать… Баки всё ещё сидит, нервно постукивая пальцами по бедру. Молчание комнаты, нарушаемое лишь его неровным дыханием, давит, сжимает, словно невидимые тиски. Комната тёплая, но Баки всё равно пробирает дрожь. В окне отражается заснеженный Нью-Йорк. Улицы, залитые тусклым светом фонарей, редкие фигуры прохожих, торопливо спешащих домой. Где-то вдалеке глухо гудит трамвай…       Чтобы занять себя, Баки дёргает за ручку тумбочки, открывая её с тихим скрипом. Внутри беспорядок. Украшения, блестящие наклейки, вырезки из журналов, что-то склеенное, что-то похожее на когда-то живой организм, который Барнс отодвигает в сторону с особой осторожностью. Его взгляд цепляется за небольшой блокнот. Дневник.       — Нет, ну ты же не будешь… — шепчет он себе. Но его руки уже тянутся в тумбочку.       Обложка слегка потрёпана, уголки согнуты, а корешок расслаивается. Баки проводит пальцами по его поверхности, раздумывая, стоит ли продолжать. И всё же любопытство побеждает. Авелине всего четырнадцать. Что такого она могла там написать? Она могла.       Баки подносит дневник ближе к свету. На первом же развороте рисунок. Рядом с зарисовками каких-то цветов изображён… он сам. Его профиль, запечатлённый с точностью до мелочей. Лёгкая кривоватая улыбка, ямочки на щеках, чуть прищуренные глаза. Он на рисунке ещё более юный. Это момент, который он смутно помнит: вечер в гостиной, разговор со Стивом после неудачного свидания…       Баки проводит пальцем по линии своего лица. Он и не знал, что Авелина, как и её брат, увлекается рисованием. Это кажется… знакомым.       Баки даже не сразу признаёт себя. Слишком мягкий взгляд, слишком спокойное выражение. Он привык видеть себя в зеркале с ухмылкой, вечно с дерзким и уверенным оскалом, но здесь… Здесь он выглядит иначе. Барнс сглатывает, ощущая странное, почти детское чувство вины. Ему трудно представить, что кто-то может нарисовать его вот таким…       Баки ведь и вправду не знает ни интересов Авелины, ни увлечений, помимо всяких букашек. Он никогда не интересовался у неё всерьёз тем, как прошёл её день… Авелина ведь никогда не шла в дополнение к своему брату. У неё есть свой мир, в который Баки никогда не заглядывал. Который ранее его никогда не интересовал.       Авелина всегда была рядом, как нечто само собой разумеющееся, как шумное, неугомонное присутствие, к которому он привык. Баки никогда не воспринимал её скорее как часть своей жизни, чем как человека со своими мыслями, желаниями, проблемами. Он никогда не спрашивал, чем она живёт, о чём мечтает, что её беспокоит. Он относился к ней так, будто ей всё ещё восемь, а ведь она стала намного старше…       Нет, он не может так поступать с Авелиной.       Это уже слишком.       Захлопывая дневник, Баки аккуратно кладёт его обратно в тумбочку, стараясь вернуть всё на свои места. Так, словно он ничего не трогал. Жаль лишь, что он не осмеливается перевернуть ещё несколько страниц. Возможно, тогда он бы узнал о себе ещё чуточку больше.       Баки проводит в комнате ещё полчаса. Когда спина начинает затекать, он решает лечь, не снимая ботинок. Одна рука закинута за голову, вторая крепко прижимает к груди игрушку.       Ткань покрывала тёплая и пахнет дегтярным мылом, которое он уже улавливал раньше. Баки закрывает глаза. В голове крутятся обрывки раздумываний. А мир за дверью продолжает жить своей жизнью. Ветер воет в щели окон, но Баки уже ничего не слышит…       Возможно, в этом и вся проблема. Он слишком часто закрывает глаза на то, что действительно имеет значение. Слишком долго он не замечал, насколько Авелина важна для него. Не потому, что хотел этого. А просто потому, что не думал об этом всерьёз…

***

Дата: 1991 год.       Когда разряды прекращают резать слух, лабораторию окутывает тягучая, болезненная тишина, обвенчавшаяся со мраком. Лишь тяжёлое, сбивчивое дыхание — единственный звук, напоминающий, что тело, прикованное к металлическому креслу, всё ещё живое. Его мышцы больше судорожно не дёргаются, но напряжение остаётся — будто каждая клетка всё ещё ожидает нового разряда.       Глаза Актива открыты, но взгляд застывший, остекленный, как у марионетки, брошенной на пол. Он вскидывает глаза вверх, в потолок, будто там может найтись. Что-то, что хотя бы подскажет, что он потерял на этот раз. Но там ничего. Впрочем, как и всегда.       Плиточный пол, каменные стены, лабораторный свет, запах медикаментов и холод. Он пробирает всё тело, как вирус, порабощая каждую клетку организма. Он щиплет кожу, вызывает тошноту… Холод разливается по телу, вонзаясь в мышцы ледяными иглами. Он пробирается под ногти, заползает в лёгкие, сдавливает рёбра. При этом лоб покрывается испариной, горячей, липкой — тело пытается бороться, пытается согреться, но тщетно.       Бесконечный замкнутый цикл: холод снаружи, жар внутри, дрожь. Пот стекает по вискам и спине, но Актив чувствует лишь леденящее дыхание смерти. Влажная ткань одежды липнет к телу.       — Очистка завершена, — ледяной тембр разрезает воздух вердиктом. Высокий мужчина в очках, стоящий у пульта управления, выпрямляется, глядя на ровные строки данных на экране. В его голосе нет ни намёка на сомнение или сочувствие. Это победа. Успешный эксперимент и завершённый сеанс.       А впереди таких ещё сотня — это стало единственным, что Актив помнит из года в год.       Рядом стоит ещё один мужчина с седыми висками и военной фуражкой, явно не принадлежащий к американским или нацистским войскам.       Иногда он задаётся вопросами: «какой сейчас год? Век? Как давно он здесь?» Ответ кроется где-то в подсознании, словно тот, второй он, скрывающийся глубоко в памяти, знает.       Военный держит в руках небольшую красную книгу с чёрной врезной звездой на обложке. Она тонкая. Слишком тонкая для того, чтобы хранить более чем один десяток страниц. Мужчина коротко кивает коллеге, подходит ближе и занимает место напротив, так, чтобы его голос достиг обесчеловеченного, изуродованного объекта перед ним.       Комната наполняется глухим шумом аппаратов, но звуки, которые раздаются следом, заставляют вздрогнуть даже тех, кто привык к этой работе:       — Желание, — произносит седовласый мужчина на иностранном языке.       Актив не помнит откуда, но русский язык он знает, отлично понимает и оттого мучается. Он вынужден жить жизнью врагов и лишь грезит о возвращении в прошлое.       — Ржавый, — продолжает мужчина. Голос ровный, почти машинальный, словно каждое слово имеет значение не для людей, а для системы. Подчинённого мозга Баки Барнса, когда-то служившего в американских войсках. Актив не моргает. Но его тело едва заметно напрягается, будто однажды знакомое слово препарирует его изнутри.       Губы Актива сжимаются, зубы скрипят. Его руки, всё ещё прикованные к креслу, чуть дёргаются, словно он пытается сжать кулаки. Пластины в его металлической руке скрипят.       — Семнадцать, — произносит голос чётко и твёрдо, без возможности ослушаться приказа. Скрипучее эхо режет чуткий слух.       Был ли он рождён для того, чтобы так страдать?       Тело содрогается более явно. Слова, которые звучат словно чёткие, целенаправленные удары колокола, медленно выбивают последние осколки его «я». Сознание мечется внутри, как птица, захлопнутая в клетке в поисках выхода.       Но выхода нет. Бежать больше некуда.       Боль уходит оставляя холодное подчинение. Мышцы сами реагируют, подстраиваясь под новый ритм.

Это залог выживания.

      — Рассвет. — насколько бы ни была тёмной ночь, рассвет всегда наступает, но это не есть предвестник хорошего.       Во тьме своей камеры, в замороженном состоянии, в вечности, преследующей его в этом Аду, он забывает тепло солнца, забывает, как выглядит день. Иногда во снах, редких и болезненных, он чувствует лучи на своей коже, но после оказывается, что это ожоги.       Актив резко, шумно вдыхает, откидывая голову назад. Тёмные влажные пряди липнут к лбу, щекам. Вдоль позвоночника стекает тонкая струйка пота, но его кожа остаётся ледяной. Слишком долгое неподвижное состояние сковывает. Он ощущает, как под подмышками и на висках выступает влажность, но при этом его пальцы, остаются онемевшими и обескровленными.       — Печь. — если бы он был неудачным объектом, если бы эксперимент провалился, его бы сожгли. Кремировали тело, возможно, даже пока он ещё жив.       Мысли в голове начинают бегать из стороны в сторону, словно пытаясь найти что-то явное, но теперь внутри него лишь комната с четырьмя стенами.

Не стоит кричать. Это бесполезно.

      — Девять. — в мифе о Гидре у неё девять голов. И сколько ни руби, вырастет ещё больше.

Ему никогда не победить.

Он уже давно проиграл.

      Актив резко выдыхает. Шумно, с надрывом. Воздух вокруг кажется липки, а его собственное тело горит изнутри — кожа зудит, мышцы сводит от резкого перепада температуры. Лёд и огонь — два непримиримых противника — терзают его, напоминая, что он не человек, а биологическая машина, живущая на грани агонии.

Сможет ли он их когда-то обмануть?

      — Добросердечный. — он никогда никому не желал зла. И всё же всё его руки укрыты чужой кровью. Он тонет в ней.       Мысленно пытается за что-то зацепиться. Но у него ничего не выходит.       — Возвращение на родину. — и всё же, как бы он ни желал сбежать отсюда, уйти, прекратить эти нескончаемые муки, он всегда возвращается обратно.       Его глаза вдруг оживают. Но жизнь в них чужая и инородная, безразличная. В них нет более ни боли, ни страха. Они напоминают блеск лезвия ножа — острый и созданный лишь для одной цели — убийство.       — Один. — он всегда один. Всегда в одиночестве. Всем на него всё равно, как бы страшно ему ни было. Никто его не пожалеет, никто не сжалится над ним — сколько бы он не умолял. Ему больно, но всем всё равно. Поэтому он молчит. Ведь если не признаваться, что тело ноет, можно поверить в то, что всё и вправду хорошо? Что он в порядке?

Он всегда один со своим одиночеством.

      Он не помнит ни одного лица. Ни военных, ни учёных, ни своих жертв. Все черты — одно сплошное спутавшееся пятно. Актив мог бы найти в каждом очертании что-то знакомое, но сколько бы ни пытался — у него никогда ничего не получается.       — Грузовой вагон. — именно там он и погиб.

Именно там потерял последний шанс на спасение.

Но может быть кто-то его ждал? Там, в конце пути?

      Это более не имеет значения.       Всё встаёт на свои места. Его разум пустеет окончательно, заполняется чужим хищным голодом. Прошлое исчезает, погребённое под массой приказов. Личность Баки Барнса — отродье. Всё, что остаётся, — идеальное послушание.       — Доброе утро, Солдат. — откладывая красную книгу, молвит генерал Карпов — теперь он помнит его имя. Его куратор. Но он не главный…       Его губы дрожат. Актив медленно, грубо и жёстко произносит на чужом, инородном языке, который вживили в его мозг насильно:       — Готов отвечать. Я жду приказа. — тембр ровный, монотонный, хриплый. Злость.

Иного он не помнит и не знает.

      — Реакция идеальна. Процедура завершена, — равнодушно замечает кто-то из учёных. Один из них записывает что-то себе в блокнот, не поднимая глаз: — Актив стабилен.       Он сидит неподвижно, не реагируя ни на что. Хотя каждый в комнате знает — даже малейший скрип, вздох, скатывающуюся каплю соли по виску — он точно услышит. Сильный, быстрый, с улучшенным обонянием и реакцией, с умением видеть в темноте и умением безжалостно выполнять любые команды.       Убить — значит убить. Никак иначе.       Всё тело в липком ледяном поту, но дрожи нет. Она ему больше не полагается. Даже в этом состоянии организм уже не принадлежит ему. Он не может согреться, не может замёрзнуть — его тело существует отдельно. Оно не его. Больше нет.       Актив — легендарное оружие Советского Союза, призрак Гидры, сотканный из истязаний и смерти. Железа, крови и плоти. Безупречный убийца, запрограммированный на уничтожение. Флегматичный, бесшумный, как дыхание перед последним выстрелом. Безликий кошмар, выходящий из тени, когда приходит время кого-то стереть из истории. Его не остановить, его не отследить — Актив исчезает, оставляя после себя море крови.       Ремни с конечностей снимают не сразу — учёные должны перепроверить, что результаты удовлетворительны. Они отслеживают пульс, активность мозга, даже малейшие физиологические изменения.

Всё превосходно.

      Наконец кто-то начинает ослаблять оковы. На этот раз его не поднимают за руки как куклу, безвольную и податливую. Ноги сами находят опору, но движения выглядят неестественно, будто они отрепетированы, заучены. Будто он выполняет записанную в его мозг программу.       — В камеру, Солдат, — коротко приказывает мужчина в военной форме.       И Актив подчиняется. Не сопротивляется, не задаёт вопросов. Просто шагает, как ему велено. Мышцы готовы к действиям. Разум очищен от лишнего. В его голове пусто, и лишь одна холодная истина заставляет его двигаться дальше:

Я — Зимний Солдат.

***

Дата: 1937 год.              В ушах звенит, к затылку идёт приток крови. В голову Баки прилетает что-то тяжёлое, и он резко подскакивает, как от удара током, теряя ориентацию в пространстве. Визг бьёт по ушам, возвращая его к сознанию.       Баки резко втягивает воздух, искажая лицо в болезненной гримасе. Голова гудит, в висках пульсирует. Он моргает несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд на силуэте перед собой. Ему требуется секунда, чтобы осознать, где он, и ещё одна, чтобы понять, кто на него кричит. Тёплый свет лампы отбрасывает дрожащую тень на стену, а зимний воздух, просачивающийся сквозь старое окно, кажется особенно ледяным.       — Какого чёрта ты тут делаешь?! — шипит знакомо-сорванный голос.       Баки моргает, мотает головой… Он что, уснул?       Перед ним стоит Авелина. Её лицо красное от гнева, а глаза горят яростью. Но вдруг она испуганно оглядывается и подводит палец к губы, молча требуя тишины.       — Всё в порядке, мам! — выкрикивает, приоткрыв дверь из своей комнаты. Голос звучит фальшиво бодро.       Баки снова морщится. Это слишком громко. Он ещё не успел окончательно прийти в себя… И как он только умудрился задремать?       — Я просто комара увидела. Огромного! И очень уродливого.       Слова звучат надуманно, немного убедительно. Баки морщится, его мозг всё ещё барахлит.       — Но я уже избавилась от него. — отчеканивает Авелина.       Из кухни доносится далёкое потрескивание радиоприёмника вперемешку с позвякиванием дров в печи. Миссис Роджерс, по всей видимости, занята ужином. Спокойно.       Авелина, захлопнув дверь, оборачивается, приваливается к ней спиной.       — Комар. Зимой. Серьёзно? — чуть удивляясь, вскидывает бровь Барнс.       — А что, — хмыкает Авелина. — Ты выглядишь как комар, только крупнее и глупее, — быстро огрызается она, всё ещё тяжело дыша.       Роджерс несколько секунд стоит, тупо уставившись на растерянного Баки. А тот её разглядывает. На Авелине старый, слишком большой свитер, вероятно, доставшийся от Стива. Его рукава спущены почти до кончиков пальцев, а светлые волосы растрёпаны, будто она только что неслась по улице. Куда? Зачем? В глазах плещется раздражение, перемешанное с чем-то, что Баки не может сразу распознать.       Дыхание у неё резкое. Авелина пытается успокоиться, но не может. Барнс проводит рукой по затылку, морщась от боли, и замечает на полу школьный портфель. Вот чем Авелина в него бросила.       — Ты что там носишь?.. — бормочет он себе под нос, но его слова тонут в звоне в ушах.       — Не твоё дело! — огрызается Авелина, и это так привычно. Её реакция почти утешительная. Почти.       — Ты… — неуверенно буркает Баки. — В порядке? — спрашивает он первым. Голос сиплый, сонный.       — Нет. Ты валяешься в моей комнате. Непонятно, как сюда попав и непонятно зачем. С чего бы мне быть в порядке? — грубо и жёстко отрезает Авелина. Сарказм. Но в её тоне уже чуть меньше ярости.       Баки опускает взгляд. На полу её школьный портфель, а рядом с ним валяется плюшевый заяц, немного потрёпанный. Не только он его замечает.       — А это ещё что? Чего ты приволок с собой… — угрюмо вопросом режет Авелина. Таких игрушек у неё в комнате точно не было раньше.       — Подарок, вообще-то. — чуть более уверенно и немного сбито с толку заявляет Баки, выпрямляясь, поднимая и протягивая плюшевого зайчика вперёд и, наконец, встречаясь с оскорбленными голубыми глазами Авелины.       — Издеваешься, да? — кивает она.       — Отнюдь, — Баки смотрит на кончики своих пальцев. — Просто давно должен был… Просто… Прости, если это глупо.       — Ха… — тянет Авелина недовольно качая головой. — Может, ещё что-то? — она говорит язвительно, будто ей уже не хватает сил на этот разговор.       Хочу, чтоб ты перестала прятаться. Хочу перестать по тебе скучать. Может, иногда…       — Ты ошибся дверью, Барнс. — Авелина слабо приподнимает уголок губ. Вот так спокойно, взглядом прячется за спадающими на лоб прядями. Смотрит враждебно.       Баки знал, что Авелина будет сопротивляться. Баки и сам такой колючий, не желающий признавать, что нуждается в ком-то. Ему не раз приходилось проглатывать собственную гордость, но упрямство — штука сложная. Может, Авелина даже переняла это от него… Вот только от этой мысли становится ещё паршивее.       — Может, хватит? — выдохнув, вопрошает Баки.       А взгляд Авелины вдруг становится как-то… ещё старше и обиженней. Словно за эти недели она изменилась столь сильно, что перестала быть той девочкой, которая никогда не задумывалась, что с ней что-то не так. Авелина смиряет Баки презрительным взглядом. Её лицо искажается в гримасе вражды. От былого тепла не остаётся и следа в её чистых глазах. Грудь невольно сжимается.       — «Не смотри на меня так», — хочет сказать Баки, но молчит.       — Смешно, — Авелина кривится, занудно приподнимая уголок губ, а затем закатывает глаза и отворачивается. — Но правда, чего тебе от меня нужно? — её тембр внезапно звенит. Нижняя губа дрогает, но Авелина стискивает зубы. Она так скучала. Ей столько времени удавалось себя сдерживать. Она сможет и сейчас. Она должна.       — Я хотел… Давай поговорим? — смирно отвечает Баки. — Нам нужно поговорить. — настаивает, видя как Авелина хочет сбежать от этого разговора.       — Тебе нужно. Не мне. — грубо прерывает Роджерс и скрещивает руки на груди.       Авелина сводит брови, опускает взгляд искоса. Перед глазами всплывают воспоминания того дня: громкий, злой тон Баки. То, как он кричит, трясёт её за плечи. Ругает, словно она малое дитя. Ребёнок, ничего не понимающий. Баки унижает её. Унижает её чувства. Предаёт. И предпочитает незнакомку — стерву Долорес, ей, своей подруге, как она считала ранее.       Авелина сильно ошибалась.       Она ведь ему верила, доверяла. А оказалось, что для него она глупая девочка, о чувствах которой, похоже, заботиться вовсе не нужно. Баки такой же, как и остальные.       Она помнит, как, исчезнув за поворотом, побежала прочь, глотая слёзы и всхлипы, панику, нарастающую внутри. Она так испугалась: она ему противна. Баки её ненавидит. Баки считает её плохой. Она ему не нужна.       Той ночью, рыдая в подушку, кусая ладонь зубами, чтобы не разбудить остальных, Авелина захлёбывалась в слезах. Её руки дрожали, сердце сжималось под ноющими рёбрами. Авелина царапала собственную кожу ногтями, пытаясь содрать всё то, что ей так чуждо.       Она ведь ненужная? Её легко можно заменить. Её никогда по-настоящему не выберут. И Авелина больше всего ненавидит именно то, что её это задевает. Авелина надеялась даже на следующий день, что Баки подойдёт и хотя бы попросит прощения. Или притворится, что ничего не было.       Так было бы лучше. Но Баки, похоже, даже не стал искать её, раз так и не пришёл.       Авелина подходит ближе, хватает Барнса за локоть и пытается потянуть его к двери. А он, словно напакостивший ребёнок, сначала послушно двигается за ней и лишь только затем, резко опомнившись, останавливается.       — Авелин, слушай… Я идиот. А тогда просто… День был паршивый, я устал и, — твердит Баки, глядя ей в глаза, пытаясь понять, есть ли хоть какой-то шанс на внятный разговор.       — У тебя всегда так, да? Просто устал. Просто вспылил. Просто был зол, Авелин! У меня было свидание! А теперь я пришёл, потому что, что?! — вдох. — Проваливай прочь. Мне не о чем с тобой говорить! — цедит Авелина, пытаясь оттолкнуть Барнса, но сил ей явно не хватает.       Тогда Роджерс рвёт зайца из его рук с такой силой, что даже её собственные пальцы зябко вздрагивают от боли. Сжимая игрушку, она смотрит на Баки, как на самого заклятого врага и, не медля, бросает плюшевого зайца в угол.       Игрушка летит с громким шлепком, её мягкие ушки сминаются, когда зайчик сталкивается с полом. Сердце Авелины будто тоже обваливается вниз. Она чувствует, как что-то внутри неё сжимается так сильно, что боль просачивается, заставляя её кашлять. В глазах вот-вот заплещется что-то горячее, что-то вот-вот перерастёт в слёзы, но она не даст себе упасть так низко.       Она должна быть сильной.       Баки видит её мучения. Он видит, как её лицо покрывается лёгким слоем страха и отчаяния. Губы Авелины начинают дрожать. Он бы хотел её остановить, сказать что-то, но слова не приходят. Чёрт побери, он не был к этому готов. Это не та девчонка, что дралась за своё место в этом мире с поднятыми кулаками. Эта Авелина выглядит напуганной. И от осознания, что он приложил к этому руку, ему становится тошно.       Лучше бы она его просто ударила. Показала бы, как сильно он её обидел, но уж точно не такое… Не её слёзы.       Баки вправду так сильно ранил её? Да. Сильнее некуда.       Сжимаются кулаки. Он вдыхает полной грудью. Набирается смелости:       — Да хорош, малявка! Не упрямься! Я хочу извиниться! Ладно? — цокает Барнс, поднимая руки в знак капитуляции. Чёрт возьми, ему же правда жаль!       — Нет, не ладно! — упрямо твердит Авелина.       Баки, встретившись с её детским, непреклонным взглядом, вдруг забывает, что хотел сказать, зачем пришёл. Кто он вообще теперь для неё…       — Но!.. — удивлённо вторит Баки, словно не может поверить ей. Словно ему послышалось.       — Я. Сказала. Нет! — слёзы катятся градом по щекам.       Авелина дышит часто, суетливо, с задышкой, и всё же продолжает стоять на месте, сжимая кулаки до белеющих суставов. Плевать. Он опоздал. Он пришёл слишком поздно.       Авелина знает, что сейчас она жалкое зрелище. И к себе самой вызывает только одно чувство — отвращение. Хочется сорваться с места, убежать как можно дальше. Но она упорно стоит и не двигается. Это её дом. Её комната. Её убежище. Пусть Баки проваливает отсюда.       — Ну чего тебе от меня нужно? — дрожь разливается по всему хрупкому телу. — Хватит меня обижать! Тебе что, всё ещё мало?! — кривится Авелина, отчаянно хватая ртом ещё глоток воздуха.       — Мелкая, пожалуйста, я… — Баки снова не успевает договорить. Её громкое «нет» перебивает его и заставляет зажмуриться.       Миссис Роджерс точно их уже услышала.       — Уходи, Баки! — Авелина снова бьёт его в грудь.       Её голос становится тише, срывается на короткие всхлипывания:       — Мне от тебя ни черта не нужно! Я прислушалась к твоим словам и поняла, что мне и вправду пора повзрослеть. Перестать лезть не в своё дело. И теперь я такая, какой должна быть! И мне это нравится, правда. Но тебе снова что-то не так! Вот только проблема в том, что на этот раз мне от тебя ничего не нужно! Не хочу тебя больше видеть! Убирайся отсюда! — ладони Авелины резко ударяются ему в грудь.       В глазах Авелины нет той лёгкости, которую она когда-то имела. Она не хочет прощать Баки. Она не может, но делает это.       — Если тебе так необходимо моё прощение, то вот оно: Я тебя прощаю. Прощаю! Но не жди от меня ничего больше! Никогда! А теперь уходи! Пошёл вон!       — Пожалуйста, я хочу всё исправить! — ноет Баки, перехватывая её ладони.       Он держит их крепко, но мягко, чтобы не напугать ещё сильнее.       — Давай, назови меня придурком, идиотом, как хочешь! Но мне… Мне правда жаль! Я не хотел, чтобы всё так вышло, — голос хрипит, когда Барнс продолжает: — Ты же знаешь, какой я баран. Ты ведь сама это говорила… — он пытается выдавить подбадривающую улыбку.       На секунду наступает молачние, и вдруг, словно лезвие, воздух разрезает тихий хриплый вздох. Баки сначала даже не улавливает его, лишь когда долго смотрит на макушку Авелины, замечает, как содрогаются её плечи.

Ущерб уже нанесён.

      — Ты даже сейчас, несмотря ни на что, всё равно выбираешь не меня, а себя. Просто… уходи, Баки… — умоляет Авелина. Слёзы стекают по её красным щекам, переливаясь в жёлтом тусклом свете лампы. Капля за каплей. — Прошу, просто оставь меня…       Авелина вырывает руки из хватки Баки и отступает назад, к стене. Прижав одну ладонь к груди, другой, закрывает глаза, пытаясь спрятать слёзы. Но сиплые рыдания всё равно вырываются наружу резче и резче.       А Баки стоит, словно прикованный, не зная, что делать. Он смотрит, как Авелина медленно отступает, сползает вниз по стене, садится на пол. Поджимает колени к груди, а слёзы идут всё сильнее, оставляя мокрые дорожки, словно ожоги.       Барнс тяжело выдыхает, проводит ладонью по затылку, оглядывается вокруг, будто надеется найти ответ. Но комната остаётся молчаливой.       Он делает ей только больнее. И правда, не знает, как это исправить.       Как вообще просят прощения за такое?       Он всё ещё поступает неправильно?       — Эй, малявка… — осмеливается нарушить через несколько минут молчания Барнс. Его тембр звучит хрипло и нерешительно.       Может, лучше не наставить? Может, лучше уже ничего не исправлять? Ведь рана, если постоянно лезть в неё, так и не заживёт. Вот только если не обрабатывать её, она загноится.

Так как поступить будет правильно?

      Авелина не отвечает. Она не поднимает голову, не отводит ладони. Но Баки продолжает, даже если кажется, что его слова лишь разбиваются о стену её игнорирования и нежелания слушать.       Джеймс тяжело вздыхает, опускается на пол напротив неё, прислоняя спину к холодной стене. За окном снова гудит трамвай, и Баки ловит себя на мысли, что хочет оказаться где угодно, только не здесь. Потому что быть рядом с её болью — это хуже, чем принять удар на ринге. Он может терпеть боль физическую, но видеть, как плачет Авелина, и быть не в силах помочь…       Это невыносимо.       — Я… правда, хотел извиниться, — искрине и почти запинаясь, признаётся Баки.       Он мягче, чем обычно. Это даже утешающе:       — Я тогда сильно вспылил. Наговорил много лишнего… — слова даются ему с трудом. Он никогда не был хорош в извинениях, но сейчас это кажется особенно сложным. — Я слишком долго тянул с этим, знаю. Но… я был неправ. Я признаю это. И каюсь. — он вздыхает. — Если не хочешь или не можешь, то не прощай меня. Если… если так тебе будет легче. Ладно?       Авелина делает новый сиплый вдох, прижимает коленки ближе.       — Я давно простила тебя, Баки… — она вскидывает голову, сводит брови. Её глаза блестят, губы сжимаются в тонкую полоску.       Она смотрит из-подо лба, но не злостно. Жалобно, так, что Баки хочется обнять её и утешить. И ударить себя. И пожалеть её.       — Долорес просто пришла и заняла моё место, — Авелина произносит это шёпотом, но за каждым словом более горестно.       — Она никогда не занимала твоё место, Авелин! — тут же опровергает Баки.       Авелина горько хмыкает:       — Значит, ты просто отказался от меня? Я оказалась настолько неудобной? В какой момент я тебе надоела? М?       — Ты… — Баки опускает глаза. Слова в горле застревают, язык кажется тяжелее свинца. — Я никогда не хотел от тебя отказываться. Я вспылил, потому что… Я правда не хотел причинить тебе боль. Я просто растерялся. Ты сказала глупость, а я разозлился в тот момент, и…       Барнс вздыхает, опускает голову вперёд:       — Мне хотелось пойти в кино с Долорес. На свидание, всё такое, — пожимает плечами Баки. — И я не заметил, как плохо с тобой поступил.

Жестоко.

      Баки отводит взгляд в сторону.       — Мне правда жаль. Честно. — он наклоняет голову вниз, пожимает плечами. — Если это тебя как-то утешит, то на свидании я поругался с ней. И… Я больше вообще не разговаривал с Долорес с того момента. Она даже вспылила и накричала на меня, когда я проигнорировал её.       — Почему вы поругались?       — Потому что я опоздал, — пожимает плечами.       — Я опять… — Авелина скручивается, сильнее впивается ногтями в коленки.       — Нет! Ты невиновата!       Баки скорбно фыркает:       — Не знаю, зачем я тогда вообще согласился куда-то пойти с ней, — он качает головой. — Хотя, признаю, я мог повестись на её красивое личико.

А как же я?

      Авелина тоже фыркает, шмыгая носом.       — Ну, ты всегда бегал за женскими юбками, — устало пожимает плечами младшая Роджерс, и в её голосе слышится смешок. Приятный, вызывающий тепло в груди.       Баки хмыкает в ответ смехом:       — И когда такое было?! — преувеличенно-возмущённо восклицает он, вскидывая руки вверх.       — Да постоянно, — коротко смеётся Авелина, смущённо вытирая мокрые щёки ладонями. — Ты всегда только и делал, что флиртовал и заигрывал со всеми подряд. Ты даже учительницу математики стороной не смог обойти. А ей уже за сорок. Это так, к слову. Но чтобы между тем не заметить, как ты бросил меня… Это поразительно даже для тебя, Баки Барнс. Ты и вправду слепец и дурак.       — Знаю, — вздыхает Джеймс. — А ты неисправима, — в его голосе звучит облегчение. — Мне жаль, что я сделал тебе больно.       — Мне тоже, — супится Авелина.       Баки тут же оглядывается, вспоминая, с чем пришёл. Он быстро находит плюшевого зайца, лежащего неподалёку. Поднимает игрушку, поправляя её сбившийся пух, и не думая, садится рядом с Авелиной. Плечом к плечу и толкая её немного.       — Вот, держи, — Барнс протягивая ей зайчика с маленькой золотой короной на голове и мантией за спиной. Прямо один из представителей королевской семьи чёртовых британцев. Это даже смешно, что неприязнь к ним передаётся беспричинно поколение за поколением.       Авелина моргает, удивлённо смотрит на игрушку. Но её губы медленно растягиваются в улыбке, усталой и искренней.       — Спасибо, Баки, — шепчет она, прижимая зайчика к груди. Её глаза, голубые и всё ещё покрасневшие от слёз, на мгновение задерживаются на его лице.       — Значит, я прощён? — с улыбкой спрашивает Барнс, вопросительно приподнимая бровь. Уголки его губ почти панически дёргаются.       — Так и быть, — вздыхает Авелина, театрально закатывая глаза. А затем она вдруг становится не по-детски серьёзной: — Но больше так никогда не делай.       — Я же… — хочет оправдаться.       — Баки, просто не делай так больше. — перебивает Авелина угрюмым взглядом.       Барнс опускает глаза в пол:       — Ладно.       — Ладно. — выражение лица Авелины смягчается, и она, нерешительно двинувшись вперёд, обнимает его. Тонкие руки обхватывают широкую спину, и на мгновение Баки застывает, совсем удивлённый этим жестом.       Авелина обхватывает его так осторожно, будто боится, что он оттолкнёт её сейчас. И это поражает Баки, потому что он привык к её настойчивости, её ударам, её насмешкам. Но сейчас всё иначе. В этом жесте слишком много искренности и слишком много опасений. И Баки даже немного страшно, что он не заслужил этого после всего того, что он сделал.       Баки в ответ крепко прижимает Авелину к себе, так что вот-вот и задушит от радости. Авелина не может держать на него обиды. У неё просто не получается.       И объятья длятся всего несколько секунд, но в них чувствуется больше, чем просто примирение. Это тихое обещание, что всё будет хорошо…       А когда они отстраняются, оба улыбаются немного неловко. Авелина переводит взгляд на окно, и вскоре они вдвоём выбираются наружу, на крышу. Там, под звёздным небом, усевшись на подоконник в небольшом сугробе снега, они продолжают говорить долгое время. Баки спрашивает её обо всём, чем ранее даже не интересовался… И Авелине, наконец, становится легче.       — Тогда, — неуверенно тянет Авелины. — Завтра ты сводишь меня на ярмарку, да?       А у Баки в груди что-то ёкает:       — Свожу, — он улыбается. — Конечно свожу.       Город перед ними живёт своей жизнью. Где-то вдалеке ещё горят витрины магазинов, машины с круглыми фарами проезжают по улицам, оставляя после себя следы на заснеженной дороге. Где-то в тёмном переулке бездомный возится у старой бочки с огнём, пытаясь согреться. И там же, с ближайшего бара доносится приглушённый смех мужчин, только вернувшихся с заводов…       А смех Баки и Авелины тихо разносится в ночной прохладе, смешиваясь с шорохом ветра. Они рассказывают друг другу нелепые истории, смеются над Стивом и его бесчисленными глупыми попытками примерить их и надеются, что миссис Роджерс не подслушивает.       Баки наслаждается моментом. Впервые за долгое время он чувствует, как гул внутри него уступает тишине и спокойствию. Сегодня он уверен, что будет спать очень крепко.       Авелина же, напротив, сидя рядом с ним, украдкой бросает нервные оглядки и чуть отодвигается от него. В свете луны её щёки становятся розовее, а сердце странно бьётся громче. Она не знает, что это значит и как это назвать. Или, может быть, знает, но боится признаться себе в этом.       Её пальцы зарываются в снег. Она сосредотачивается на ощущении холода, надеясь, что это поможет успокоить трепет в животе. Баки говорит что-то, и она кивает, хотя совсем его не слушает…

***

Дата: 1991 год.       Время для него давно перестало существовать.       Камера поглощена мраком, таким густым, что ни малейший намёк на свет не пробивается сквозь его толщу. Тьма становится чем-то физическим. Ею можно дышать, ощущать, как она обвивает тело, превращая каждую клетку в тень, которая не имеет ни формы, ни сущности.       Он сидит на холодном бетонном полу, прижавшись спиной к сырой стене. Холод проникает даже в кости. Влагу из бетонной поверхности можно выжать, и эта мокрота заползает под одежду, ощущаясь на коже, как микроскопические иглы, обжигающие внутренности. Лишь биение воды по трубам где-то в глубине базы напоминает, что это место не плод его больной фантазии.       Актив больше не думает, когда за ним придут. Невыносимая тишина угнетает, но всё же в этой тишине, где-то в подсознании, затаивается ожидание. Он не ждёт, но это тягучее чувство ползёт сквозь его тело, как неукротимый яд.       Всё внутри него давно уже безжизненно. Он перестал бороться.       Ожидание слилось с самой сутью бытия. Его существование стало лишь образом, почти не имеющим веса. Однако из глубины, как искорка в тёмном углу, сопротивляется нечто, что не позволяет ему раствориться в этом мраке. Но оно же приносит боль, разрывая изнутри его опустошённую оболочку. Ведь огонёк совсем ничтожен по сравнению с Зимним Солдатом и Гидрой — и вскоре он погаснет.       Каждый его шаг как последний. Время утрачивает своё значение, и это становится частью его неизменного существования. Когда бы за ним ни пришли. Когда бы ни пришёл конец — всё равно уже слишком поздно.       Актив не знает, сколько времени прошло и день ли это или ночь, но чувство холода, ощущение тела, тонкая дрожь, бегущая по коже — всё это настолько реально, что он не может различить иллюзию и ложь.       Боялся ли он раньше насекомых? Иногда ему видится, что по всему его телу ползают черви. Чёрные и белые. Личинки что пожирают плоть. Они слизкие и шипящие. Они заползают в глаза, в ноздри и рот, заполняют лёгкие и желудок.       Всё душат… душат… и душат.       Его измотанное тело чувствует ледяную подлость этого места, этой камеры, этих людей. И тем не менее, это не имеет значения. Он давно уже не тот, кем был раньше. Его внимание рассеяно, но что-то всё-таки держит его на плаву — голоса, шаги, удары тока, страх. Тоска.       Страх постоянен.       Внезапно тяжёлый скрип замка вырывает его из забвения. Дверь открывается с такой силой, что поток света, ворвавшийся внутрь, режет глаза. Но он не моргает, сидит, не двигаясь, как будто весь его внутренний мир замирает, спотыкаясь на этом ярком, болезненном свете.       Он не шевелится. Лишь взгляд, скрытый за грязными волосами, из-под лба обводит всё происходящее, и тень обострённых чувств сползает по коже. Он больше ничего не чувствует.

Абсолютно ничего.

Абсолютно ничтожен.

      Два охранника врываются в камеру. Они подхватывают его под руки и рывком поднимают на ноги — снова. И снова… и снова… снова. С такой жесткостью, что хочется сопротивляться, но его тело безжизненно под их руками. Он движется механически, как человек, лишённый воли, как кукла, у которой давно нет нитей.       Тело, чуждое себе, двигается по тем же заученным траекториям. Он не борется. Знает, что это бессмысленно. Знает, что может, но это будет бесполезно. Он больше и не хочет бороться. Актив знает, что мог бы разорвать их. Знает, как легко это сделать. Но он уже не понимает — зачем?       Его руки потеют, тело, отравленное медикаментами, то слабеет, то ощущает новый прилив сил, но ему всё равно. Он не чувствует боли, только её отголоски.       Коридор длинный, пронизанный тусклым светом. Стены — потрескавшийся бетон, а из каждого угла угрюмые силуэты солдат. Невидимые, безликие. Он не запоминает их лиц, не концентрирует на этом внимания.       Но тот, кто управляет его телом сейчас, въедается в черты лица каждого из них на случай, если будет приказ устранить. Ведь он — превосходный убийца.       Шаги охранников, сдерживающие дыхание. Иногда один из них подталкивает его, ускоряя, но мозг, как старый механизм, уже не воспринимает ни их, ни это место.       Наконец дверь. Автоматическое открытие. И вот, перед ним снова — это помещение.       Чище, чем все предыдущие, но такое же холодное и стерильное. Стальные стены отражают свет ламп, не давая ощущения спокойствия. Повсюду пахнет дезинфицирующим раствором, чем-то химическим, как из лаборатории. Актив мог бы сказать, что воздух тяжёлый, но не находит сил на такие мысли. Это не имеет значения. Внутри только бессилие. Смирение.       Он давно перестал сражаться.       В комнате несколько других военных. Они смеются, переговариваются, забыв о его присутствии, будто он — часть этой обстановки, бесполезный предмет, оставленный для их развлечений.       Один из них громко отпускает шутку, из-за которой остальные разражаются хохотом. В центре комнаты стоит учёный в белом халате, листая какие-то бумаги. Он даже не смотрит на него, пока даёт указания охране.       И всё его существование сводится к бесплотному времени, бессмысленному действию. Он знает, что сейчас последует.       — Разденься, Солдат, — эти слова звучат сухо и отчуждённо, как нечто, что не имеет никакого отношения к нему. Актив даже не дёргается.       У него отсутствует выбор.       Тело, обременённое тяжёлым, неестественным состоянием, подчиняется команде без малейшего колебания. Каждая его клетка, уставшая от боли и привязанная к этим странным, чуждым движениям, движется механически.       Актив снимает тактический верх, затем низ, после обувь. Пятна крови на одежде ничуть его не смущают, даже если он не помнит, откуда они, и точно знает, что кровь принадлежит не ему.       Актив чувствует, как пот и грязь — всё это сливается на его обнажённой коже, но даже это не доставляет ему неудобства. Актив чувствует, как холод ползёт по его коже, обнажённой и уязвимой. Но внутри, в самой глубине его грудной клетки, что-то разрывается.       Пол настолько холодный, что каждый шаг, каждое прикосновение к бетонному покрытию вызывает ощущение, будто его снова окунают в холодные воды… Актив не помнит, когда это было, сколь давно и почему он там оказался, но он точно знает, что это было больно. Его истязаемое годами тело помнит тот въедающийся ледяной поток воды и ужас, отчаянье, когда он захлёбывался и тонул…       Он ненавидит холод и воду.       Оголённое тело касается ледяных полированных стен, и это не вызывает у него ни боли, ни страха. Он уже давно перестал ощущать свою уязвимость. Быть обнажённым в этом месте — не больше, чем формальность, чем несущественный факт. Он не человек. И его тело не принадлежит ему.       Он замечает на видимых участках тела много шрамов. Размашистых, уродливых, только заживших, тех, что он не помнит. Но Актив не помнит ни одного. Хотя отчего-то точно знает: раньше их не было.       Это не физическая агония. Лишь что-то, что невозможно выразить словами. Как будто он теряет ещё одну частичку себя. Снова. Ту, которую больше не вернуть снова и снова… Глядя на своё отражение на литой стальной двери, он видит не себя. Он видит Зимнего Солдата.       Его взгляд пуст. Безразличен.       — К стойке, — очередной приказ.       И Солдат, не глядя на людей вокруг, делает шаг к конструкции. Он двигается вперёд, не осознавая, что делает. Актив знает, что он никогда не ослушается. Даже если в его голове — в той туманной части сознания, безмолвно кричит тот, кто когда-то был сержантом Баки Барнсом.       Кто он? Он погиб. Это неважно.       Погиб в пытках, когда его забивали ногами за непослушание. В аморальных поступках солдат, которые его тренировали. На операционном столе, когда учёные проверяли, насколько сильную агонию он сможет испытать, пока его сердце не остановится. На электрическом стуле, когда ток препарировали его мозг. В тёмной камере, где его плоть пожирали кошмары. На сеансе стирания, когда его мозг пробивали удары тока.       Это невыносимое чувство разрыва, когда ты теряешь самого себя и понимаешь, что возвращение невозможно. С каждым шагом, с каждым шрамом, с каждым ударом тока — его человечность стирается, растворяется в этом безумии. Он не может больше оспаривать данный факт. Ущерб нанесён безвозвратно, некоторые обрывки памяти ему уже никогда не вернуть.       Неожиданно на его тело обрушивается поток ледяной воды. Она бьёт с нескольких сторон столь сильно, что он почти спотыкается. Но устояв, стремится выпрямиться. Инстинктивно ему хочется укрыться, поднять руки и обнять себя, чтобы поток воды, льющийся с напором, сдирающим кожу с мышц, не причинял такой боли.       Но Актив не может. Не было приказа.       Вода смывает с него остатки крови, грязи, пота, желчи. Похоже, его стошнило, но он не помнит когда. Вряд ли он мог бы угадать, когда ел в последний раз не через капельницу.       Жестокие шутки военных, их смех — всё это превращается в пустой далёкий шум.       Один из них что-то бросает учёному, кто-то комментирует его раны, ещё кто-то называет его «чудовищем». Но Актив их не слушает. Что бы они ни сделали, что бы они ни сказали, он знает — нельзя ослушиваться приказа, иначе будет больно. Иначе они снова сделают ему больно.       Он стоит, смотрит на них пусто, с равнодушием. А когда он вздрагивает и его железная рука издаёт режущий скрежет, солдаты резко дёргаются и начинают нервничать. Их взгляды приковываются к его сжимающемуся кулаку, но все избегают смотреть ему в глаза.       Он чувствует их страх словно животное.       Даже когда автоматы направлены на него, его взгляд остаётся отчуждённым. Если он убьёт их, то ничего не почувствует.       Дуло оружия, которое подносят ближе, не вызывает у него ни паники, ни шока, ни страха. Актив стоит перед ними голый и равнодушный. Железная рука тяжело висит у его бедра, её ледяная металлическая поверхность издаёт новый треск. Влага стекает с неё мелкими ручейками, капли падают на пол, разбиваясь о бетон со звонкими, ненавистными кап-кап…кап… как кровь. Он чувствует их, но не ощущает — как если бы всё его существование свелось к одной сплошной, монотонной боли, которую уже не отличить от самого себя.       Если ему дадут приказ убить их, он сделает это без малейшего колебания и сожаления. Все в этой комнате знают это. Все опасаются, что он сорвётся.       Вдруг однажды ошейник на его шее порвётся?       Один из солдат нервно поправляет ремень на своей форме. Учёный грубым тоном велит ему опустить автомат. Тот ослушивается. Но он уже не уверен, что может подойти ближе. Они не решаются приближаться к Активу. Опасение не явное, но оно висит в воздухе.       Ему всё равно.       Вода продолжает стекать с его тела. Мороз пронизывает до самых костей, мышцы сводит судорогами. Он чувствует, как кожа начинает неметь, как по ногам пробегает озноб, как даже лёгкий поток воздуха оставляет болезненные следы на обнажённой плоти.       Наконец ледяной напор стихает. Вода больше не бьёт в лицо, не ослепляет, не колет кожу миллионом игл. Но жжение остаётся. Оно расползается по его телу, добирается до самых глубин его опустошённой оболочки. Пряди его длинных мокрых волос липнут к щекам и шее, холодные, сползая вниз, оставляют тонкие ледяные следы. Он выдыхает. Сипло, устало. Грудная клетка выходит вперёд.       Его не отогревают. Не дают полотенце. Только новый приказ:       — Иди.       И Актив снова идёт. Покорный, как и всегда.       Но внутри, глубоко в пустоте, что-то хрипло стонет, словно умирающий зверь. Внутри, там, где не осталось больше надежды, где всё уже слишком поздно. Он знает одно: страдания не закончатся.

Они будут вечны.