Мир без правил

— Лини (от первого лица) —

      Та же ночь. Я с трудом продираю глаза, пытаясь понять, что меня разбудило. До меня смутно доносится мелодия рингтона и сквозь пелену сна я понимаю, что мне звонят.       ~Mais moi j'aimerais vraiment pouvoir                   abandonner mon Moulinex       Devenir unisexe       Pour savoir cracher       Fumer toute la journée       Marcher tout en sifflant       Porter des pantalons~ — напевает хорошо знакомый голос, пока я не обрываю его, отвечая на звонок.       — Здравствуйте. Вас беспокоит сержант Твердохлеб. Задержан гражданин Фремине без паспорта и прочих подтверждающих личность документов. Он утверждает, что вы его родственник. Вы подтверждаете данную информацию?       Putain! Que diable se passe-t-il?!       — Здравствуйте…       Я делаю глубокий вдох, стараясь взбодриться и окончательно проснуться. Когда это в нашей скромной семье произошло пополнение? Но это звонят из полиции, значит, случилось нечто серьезное. Что Фремине забыл там и почему звонят именно мне? Сонливость стремительно покидает меня. Пока сам во всём не разберусь, не успокоюсь.       — Да, он мой брат. Подождите, я скоро буду. Подскажите адрес?       — Конечно, полицейский участок, улица N, дом N.

***

      Дождь не прекращался. На этот раз я не забыл зонт, поэтому погода меня не страшила. Гораздо больше пугала ситуация. Я один ночью иду за малознакомым человеком в полицейский участок, уже дав ложные показания о нашей родственной связи. Что случилось с Фремине? И, что самое страшное, что может случиться со мной? Сырость и мрак улиц только больше раздражали моё больное воображение.       Участок встретил холодным светом ламп и бесстрастными выражениями лиц сотрудников. Уже знакомый мне сержант поприветствовал меня и велел привести задержанного. От его вида я ахнул, отойдя на пару шагов назад. Весь опухший и красный от слёз, растрёпанный и совсем не такой красивый, каким казался мне пару часов назад.       От одного его вида я сразу простил ему и мою ночную прогулку, и всё, что он там вообще мог натворить, чтобы оказаться здесь. И, mon Dieu, как мне захотелось его обнять! Бедный маленький мальчик, случайно оказавшийся здесь. Неужели у него не нашлось никого ближе, кому можно было позвонить в этой трудной ситуации? Неужели только я?..       Я отвернулся, чтобы не смотреть на это по-прежнему милое, но сжимающее сердце личико, и обратился к сержанту:       — Что мне нужно подписать?       Он долго и как-то мутно изучал меня взглядом, а затем дал мне чистый лист и маркер.       — Один автограф и никаких формальностей. Во жена рада будет…       Как давно я не был так рад своей известности! Никаких документов не понадобилось. Боюсь представить, что было бы, выясни они, что мы не родственники. Я быстро расписался и оставил на листе сердечко, как обычно делал в случаях с особо дорогими гостями. Дамам всегда нравилось.       Нас отпустили удивительно быстро. Я вывел Фремине из участка за руку, так как его с трудом держали ноги и он продолжал всхлипывать. Раскрыл зонт, отвёл его к ближайшей остановке и усадил на лавку.       — Ну а теперь рассказывай, как это произошло.

— Фремине (от первого лица) -

      Я долго молчал, тупо глядя на пелену дождя, от которой мы загородились с помощью крыши остановки. Со стороны могло показаться, точно мне некуда было торопиться в третьем часу ночи. Лини внимательно смотрел на меня. Неужели боялся, что это действительно так?       — Что же случилось? — Осторожно, но твердо вопросил он.       — Вы не думайте, что мне больше звонить некому, — вдруг тихим и немного хрипящим голосом ответил я, сам удивляясь ему и теребя пальцами край своего длинного рукава толстовки. Глаза пока так и не поднял, боялся. — У меня есть одна… девушка, которая могла бы забрать меня из полиции, но я не хотел ее тревожить. — Медленно и с расстановками сказал я.       — Поэтому Вы решили потревожить меня? — Лини должно быть хотел пошутить, но получилось как-то плохо: голова моя ещё ниже опустилась, я вновь застыдился своего поступка и продолжал терзать рукав толстовки.       — Простите меня. Я думал, так будет лучше, — окончательно обезоружившись, ответил я.       — Ладно, ничего страшного, прощаю. Но Вы так и не сказали, что случилось. — Присев рядом с мной на лавочку, опять попробовал Лини.       — Да просто приписали меня к группе сомнительных людей, — беспечно пожал я плечами и вдруг, подняв голову, в упор посмотрел на него, ища понимания. Мне это было нужно сейчас, как никогда.       И Лини понял.       Он протянул руку под дождь, проверяя, не стихает ли тот, и, убедившись, что буйная стихия только набирает обороты, быстро спрятал её обратно. Время едва перевалило за полночь. Скоро будет утренний туман, холодный, от которого прозябает всё. Лини настороженно взял меня за предплечья, будто уверяя, что всё в порядке или по крайней мере, что бы там ни случилось, всё скоро наладится:       — А знаете что? Пойдёмте-ка домой. По пути всё расскажете.       И, не дожидаясь ответа, раскрыл зонт, вышел под дождь и потащил за собой меня, как бедового спутника.       — Стойте! Подождите! Куда? К Вам?!       Я едва поспевал за ним, частично оставаясь вне поля, защищённого зонтом от капель.

***

      Через некоторое время я стоял на пороге квартиры своего недавнего знакомого и осматривался по сторонам. Мне всегда, как и наверно любому нормальному человеку, нужно сначала освоиться на новом месте, понять расположение комнат и в целом приглядеться к атмосфере. А она была особенной.       Здесь хоть и пахло чем-то не очень приятным, но всё-таки было по-своему хорошо и даже уютно. Везде были какие-то предметы: тут шкаф с, вероятно, его костюмами, там на столе лежат бумаги, очевидно, документы и договоры по поводу гонораров и выступлений, здесь на полочке покоится колода карт, возможно, оставленных после каких-нибудь фокусов, которые он демонстрировал кому-нибудь. Интересно, кому?       Навещает ли кто-нибудь его, и если да, то как часто? Мне почему-то хотелось знать всё, пока сам хозяин дома бегал по шкафам и искал для меня приемлемые тапочки. Наверно, всё-таки домашние визиты не очень частые, раз он так долго занят поисками: тапочки где-то далеко, а значит у них уже давно никто не был.       Из груди послышался облегченный вздох. Но вдруг туда же — в грудь — остро вонзилась неприятная мысль: почему мне это интересно? Ну, посещают фокусника дома. Ну нет. Мне-то что? Мне ничего. Должно быть ничего. Но на самом деле…       — Ах, вот они! — Прервал мои тяжёлые размышления Лини. — Совсем забыл, что мы их уже упаковали.       — Упаковали? Вы куда-то собираетесь? — Решил я задать вполне себе такой логичный вопрос. Но такое ощущение, что на фокусников логика не распространяется — Лини почему-то замешкался и, отведя на долю секунды взгляд, тут же вернул его на меня и ответил уже бодрым голосом:       — Да, скоро поедем в Париж.       Вот как. Париж. Далеко.       Я обулся в тапочки, которые так долго для меня искали, и прошел вглубь квартиры.       — Туда прошу, — направил меня Лини, указывая, как я понял впоследствии, в сторону кухни.       Проходя мимо выключателя, он включил свет, теплый свет. Я осмотрелся. Интерьер был старый, как и во всей квартире. Эдакий «бабушкин» стиль. Ремонт словно не менялся с самого начала, как здание было построено ещё при Советском союзе или чуть после его развала. В стеклянном шкафу стоял красивый сервиз из аккуратных чашечек и десертных блюдец одного стиля.       — Присаживайтесь, сейчас будет чай. Или, может, предпочтёте кофе? — Лини поставил на столешницу две кружки и достал заварочные пакетики чая фирмы «Lipton». Самые дешёвые. Почему-то мне казалось, что знаменитый артист не станет ограничиваться чем-то столь экономным. — Только тихо, пожалуйста. Сестра спит.       — Чай, пожалуйста, — Ответил я и сел за стол, укрытый скатертью, изначально, кажется, белой, но теперь ставшей скорее грязно-желтой от времени.       Мой голос звучал очень тихо и глухо не то из-за предостережения о соблюдении тишины, не то из-за того, что я не хотел нарушать того безмолвия, которую хранила вся квартира. Лини поставил две чашки, из буфета достал вазочку с какими-то вафлями и печеньем и тоже поместил ее на столе. Одним словом, пытался сделать мне приятно.       А для чего собственно? Чем я отличился? Я не фокусник, как он. Значит, сразу несколько больших тем про «магию», выступления, закулисную жизнь и прочее — чем там ещё интересуются эти люди? — можно отбросить. Я также никак не связан с театральным искусством. Никогда не мог спокойно и уверенно держаться на публике, даже в школе при чтении стиха перед классом или ответа у доски я терялся, не знал, куда смотреть, куда деть становившиеся ватными руки, которые ещё начинали как-то краснеть от моего волнения. Всё это удваивало переживания, из-за чего я напрочь забывал то, что должен был сказать.       Так кто же я? Я лишь художник. Мазилка, «ремесленник». Какие связи у меня могли быть с фокусником-иллюзионистом?       — О, так Вы тоже любите чай с двумя ложками сахара? Соглашусь, он становится очень вкусным после этого. А вот сестра моя напротив — любит крепкий и без сахара. Говорит, так полезнее. Что ж, может быть и так, — вдруг разоткровенничался как-то Лини, но, заметив что я должно быть уж очень внимательно и странно смотрел на него, слегка кашлянул, как бы извиняясь, и продолжил перемешивать свой чай уже молча.       Думая над своим, я машинально положил сахар к себе в чай, а потому и был только что сильно удивлен, когда слова его так неожиданно вовремя легли поперек моих размышлений. Что же это могло значить?       — Так Вы уедете? — Не зная, как бы соскочить с неловкого молчания, я попробовал первым задать напутствующий вопрос, надеясь, что мой собеседник опять ответит длинно и развернуто, из чего я смогу выкроить что-нибудь новое и опять спросить. Обычно так и завязываются диалоги.       — Да, через недельку-другую думаем рвануть на Родину, — со странной интонацией не то нежности, возникшей от этой мысли, не то сожаления об очередной поездке ответил тот и взял печенье. Я тоже решил полакомиться этой сладостью. Вот только она оказалась чёрствой: когда я кусал, на всю кухню раздался громкий хруст, а у меня на секунду заболели зубы.       — Вкусно? — Хозяин был не то очень заботливый, не то желающий поддеть меня. Этого я не разобрал, но попытался растянуть улыбку на лице, на самом деле мечтая поскорее прожевать печенье и запить его большим глотком чая. Но должно быть актером мне сама судьба не велела стать: Лини вдруг нахмурился, глядя на меня, и промолчал. Не поверил. Я расстроил его. А меня — печенье.       — И всё-таки мне интересно, что тогда произошло? О какой «группе сомнительных людей» речь? — Поинтересовался Лини. Он тоже откусил кусочек печенья, но при этом ни капли не поморщившись. Неужели привык?..       — Ну… Если коротко, дело было так…

***

Несколькими часами ранее.

      Я шел по улице один. Было далеко за полночь. Тучи и влажность делали ночные улицы особенно мрачными. Меня слегка потряхивало ни то от страха и усталости, ни то от холода.       До дома оставался всего один поворот, как я услышал свист и хохот за спиной.       — Эй, киса! — окрикнул меня нетрезвый парниша в адидасе. — Ну че ты, я ж к тебе обращаюсь, красотуль!       — Во Лёха красава, блондиночку подцепил! — верещал мальчишка помладше.       Я, не оборачиваясь, ускорил шаг. По звукам за спиной догадываюсь: их человек пять-шесть, по большей части малышня, но один, что первый крикнул, точно постарше меня будет. Ну же, шпана безмозглая, разбежались по домам, комендантский час между прочим! Стараюсь не обращать внимания на их похабные выкрики и спешу к своему подъезду.       Не успеваю я добежать какой-то десяток метров. Один из парней, тот, что постарше, догоняет меня и хватает за руку.       — Стоямба, дорогуша. Или башляешь на пивас, или идёшь с нами, базар?       Гад прижимает меня к стене дома и нависает сверху вниз, источая зловония перегара. Я теряюсь, боясь ответить хоть что-то. Ладошки вспотели, глаза забегали в поисках чудотворного спасения, сердце забилось с бешеной скоростью.       — Глухая что-ль? — Он сдавливает моё лицо и поднимает его на себя. — Или тупая?       Опять, опять! Всё из-за волос. Слишком длинные для парня, слишком длинные для этой жестокой страны. Сколько себе обещал подстричься, да всё рука не поднимается. Маме-то мои волосы нравились…       — Отвечай! — за этим следует хлёсткая пощёчина, отрезвляя меня и возвращая к реальности. В носу щиплет и к глазам подступают слёзы. Их так много… Нет, даже будь он тут один… Страх парализовал меня и я замер, не в силах постоять за себя. Я слишком слаб для них. Возможно, они в чем-то и правы, считая меня девушкой…       И вот, когда я уже думал, что мне конец, послышалась спасительное:       — Прекратить беспорядки! Вы время видели? А ну-ка быстро достаём паспорта! — кричал полицейский, выходя из служебной машины.       Парень, державший меня, тут же отпустил и попытался слинять. Это у него вышло, в отличие от его шайки школоты. Милюзгу тут же задержали, и я со спокойной душой выдохнул, направляясь к подъезду, как вдруг услышал:       — Молодой человек, а вы собственно куда это собрались? Документики показываем.       Приехали. Я не ношу с собой паспорт. Очень боюсь потерять. Поэтому вот я уже в полицейской тачке еду в участок! Лучше, чем остаться один на один с этими отморозками, но… как же хочется домой.       Страшно. Не знаю, куда деть руки. Грызу ногти. Страшно, страшно, СТРАШНО! Мне уже есть восемнадцать, честно.       Рядом сидят ещё двое мальчишек. Один из них ноет, чтобы его поскорее отпустили, что, мол, мамаша дома убьёт и что это честно-причестно последний раз, когда он допоздна гуляет. Второй же настолько пьян, что совершенно не воспринимает действительность, даже предпринял попытку потрогать меня за коленку — странная попытка приставать, — но тут же получил по руке: в присутствии блюстителей закона я стал немного смелее.       В участке светло и тепло, что, несомненно, успокаивает. Сперва господа полицейские стали разбираться с малолетней шпаной, а меня оставили дожидаться в пустом холле. Я сидел и сидел, пока в мою опухшую от обилия проблем голову не закралась одна мысль.       Меня никто отсюда не заберёт. У тех детей по крайней мере есть родители, пусть злые и наверняка отругающие их дома, но родители, а у меня… И тут нервы сдали. Я заплакал. Эдак по нарастающей. Сперва всхлипы, затем слёзы, а потом долгие и протяжные рыдания, которые были слышны изо всех углов и порядком достали всех, здесь находящихся. Я знал — как только очередь дойдёт до меня, мне нечего будет предъявить, некому будет позвонить. Со всей процедурой задержания я не был ознакомлен, но был уверен, что просто так меня отсюда не отпустят.       Прошло два часа. А может больше. В холле не было часов, но по ощущениям я просидел здесь целую кучу времени. Моя истерика закончилась, пусть я и продолжал шмыгать заложенным носом и изредка всхлипывать. Теперь я мог слышать жизнь участка. Со всеми её печальными сторонами: вроде тех, как и я, ноющих детей и прочих проблем. Это место — сосредоточение горестей жизни. И мне здесь не нравилось.       Из всего многообразия диалогов, что я мог слышать, более всего меня зацепил тот, в котором один полицейский в красках описывал другому представление, на котором сегодня был с семьёй, прежде чем прийти на ночную смену.       — Вот, я и говорю жене: «Серьёзное произведение, чё он паясничает? Фокусы эти его ещё», а она вздыхает так влюблённо и молчит. Это, кстати, «Записки из подполья» были по Достоевскому. Я сам не читал. Говорят, тяжелая очень книга. То есть не тяжёлая в смысле много весит, а тяжелая в смысле читать тяжело. Ну вот я и вышел вроде как в туалет, а сам курить пошел. Возвращаюсь — зал пустой, сцена тоже. Слышу шум с заднего выхода. Выхожу, а там толпа и в центре этот, ну который ещё смазливый такой, ну как же его там… Лини, во. Напридумывают псевдонимов, х*р запомнишь. И этот всем автографы раздаёт. Я жену оттуда утащил побыстрее. Ух я ей дома задам, чтобы не пялилась на молоденьких!       Меня аж передёрнуло от знакомого имени. Вот она — моя ниточка к свободе.

***

      Я наконец умолк, после того, как вывалил всё на одном дыхании. Больше разговора у нас не было.       После чая Лини собрал всё и поместил в раковину с целью позже помыть, а сам предложил через небольшую гостиную, заставленную коробками, пройти на балкон.       На улице было свежо. И холодно. Я это чувствовал прям кожей. Ветер трепал мои волосы, которые закрывали весь обзор. Приходилось их постоянно поправлять, заправлять за ухо, зачесывать назад.       — Знаете, я Вам подарю заколки, — вдруг услышал я над собой мягкий и вкрадчивый полушёпот фокусника. Резко запрокинув голову назад, я нашел его совсем близко к себе. Щеки отчего-то порозовели. Это я тоже почувствовал.       — Зачем? — «Действительно, Фремине, зачем? Зачем прикидываться дурачком? Он же не слепой — он постоянно смотрит на тебя и видит, как ты мучишься!» — верещал в голове противный голосок. «Постоянно смотрит?..» — тихо изумился второй голосок. Но я попросил заткнуться обоих и поскорее отвёл взгляд в сторону, куда-то за плечо Лини.       — Чтоб Вы могли полюбоваться рассветом, конечно, — и он устремил свой взгляд на яркие загорающиеся красными и оранжевыми цветами облака.       Картина перед нами предстала неимоверно красивая — настолько, что мне даже захотелось взять кисти и нарисовать это. Небо — холст, который использует опытный художник-рассвет и рисует свои картины. Я редко видел это чудо природы: почему-то оно наводит меня на мысли о будущем, из-за чего я теряюсь. Я не знаю, что будет потом. Не знаю, чего ожидать от завтрашнего дня.       Сегодня эти алые всполохи, точно розовый фламинго, медленно и неторопливо гуляющий по своим просторам, завтра — нежная голубизна с золотыми вкраплениями, похожая на аквариум с мелкими яркими рыбками.       Я достал из кармана свой блокнот, открыл на чистой странице и, поглядывая вдаль, начал срисовывать. Конечно, едва ли мое мастерство могло сравниться с истинной красотой момента, но тем не менее мне всё-таки очень хотелось запечатлеть его.       Но ничто хорошее не может длиться вечно, а потому и рассвету рано или поздно, а все ж таки пришёл конец: краски растворились в облаках и как-то поблекли, съеденные ими.       Набросок был завершён. Я встал с табуретки, так заботливо принесённой Лини, который сначала просто стоял рядом со мной, храня безмолвную идиллию, а потом начал курить.       — Наверно, мне пора, — неловко промямлил я и начал убирать блокнот с карандашом обратно в карман, как вдруг Лини прикоснулся к моей руке, взял ее за запястье и чуть сжал. Подняв голову, я вновь нашел его невозможно близко к себе. Настолько, что даже казалось, будто я могу почувствовать его на уровне осязания.       — Постойте, — его дыхание опалило мое лицо. — Покажи‌те, как получилось, пожалуйста. А то сидели, сидели, рисовали, рисовали и так и не похвастались. А я уверен, там есть чем.       — Я не привык показывать свои работы другим, но если Вы хотите, — я вынул блокнот обратно, открыл его на нужной странице и протянул фокуснику.       — Ого. Похоже. У Вас действительно талант! — Лицо его заулыбалось, а глаза с жадностью начали вглядываться в рисунок, изучая его. Меня это ещё больше смутило. Я никогда не планировал профессионально заниматься рисованием, это всё мама моя — царство ей небесное, — она дала мне азы. Неужели Лини что-то понимает в этом? — Спасибо, — и с этими словами он вернул мне блокнот обратно.       Я в последний раз кинул взгляд туда, где ещё несколько минут назад был красивейший закат. Но там уже ничего не было: тучи заволокли всё. Я вздохнул и ушел. Лини вызвался проводить меня до остановки автобуса. Мне почему-то казалось, что ему ещё есть, что сказать, но он отчего-то медлит.       Но вот подъехал мой автобус. Я развернулся к фокуснику и произнес:       — Au revoir, — после чего мои губы сами собой улыбнулись. На этот раз улыбка была искренняя. Самая искренняя, на которую я только был способен.       — Au revoir, mon cher, — отзеркалил мою фразу Лини и тоже улыбнулся такой же искренней улыбкой.       — Постойте! — вдруг выкрикнул я, когда он уже собирался уходить, а автобус подъезжал к остановке. Я быстро начиркал свой номер на кусочке листа из блокнота и отдал Лини. — Возьмите, пожалуйста.       Я вскочил в открывающиеся двери, сел на свободное место у окна и посмотрел на улицу. Лини продолжал стоять и улыбаться. Приключение закончилось, а потому я позволил несколько потешить себя мыслью о том, что эта его улыбка принадлежит только мне, мне и никому другому. Mon Dieu, qu'elle est belle!

***

      Я иду по дороге с сумкой наперевес. Впереди меня ужасное место — мой ВУЗ. Торопиться не хочется, но иначе опоздаю. Зайдя в здание, я сразу поднимаюсь по лестнице. Людей мало. Интересно, почему. Мне отчего-то вспомнилось, что во время чумы в Средневековье тоже мало людей можно было встретить.       Настроение было ни к черту. Конечно, я не люблю большие скопления людей, но отчего-то и сейчас я не мог расслабиться. Я поднимаю голову и смотрю в даль коридора, где располагается наш кабинет математики. Ощущение, будто я смотрю на приближающуюся грозовую тучу, которая медленно, но верно надвигается на нас и затягивает собой всё остальное небо, поглощает его, подминает под себя.       Меня передёрнуло лёгкой дрожью. Никогда не любил математику. Хотя и понимал, что откуда берется в уравнениях, мог решать задачи, помнил многие формулы. Но не любил. Не делал работы по этому предмету с полной и яростной самоотдачей. Не ликовал, заходя в класс. Не вздыхал с упоением, когда начинали новую тему.       Я открываю дверь. Куратор — он же наш преподаватель по математике — вдруг останавливает меня и просит подойти.       — Да, Геннадий Евгеньевич? — Я сделал шаг ближе к мужчине.       — После этого урока тебе нужно будет кое-куда со мной сходить. Я бы сделал это сейчас, но урок вот-вот начнется.       Я согласился, пожав плечами, и сел на своё место.       После математики мы с куратором куда-то отправились. Поднявшись на третий этаж, мы вдруг завернули направо и очутились прямо перед входом в большой кабинет, где нам, студентам, приходится редко бывать. Надпись на табличке гласила: «Учительская». Я нервно сглотнул.       Оказывается, приключение только начинается…