Мир без правил

-Лини (от первого лица)-

      Представление закончилось лучше, чем я думал. Публика аплодировала стоя никак не меньше десяти минут. Собрался аншлаг. Такого не было давно. С восторженными поклонниками я общался долго. Они выловили меня у служебного выхода и завалили комплиментами, вопросами и просьбами. Со всеми терпеливо сфотографировался, всем раздал свои подписи. Устал, как чёрт. Хорошо хоть без букетов обошлось. Тащить их домой не хотелось, а выкинуть на месте — пошло, надменно и грубо.       Я честно старался быть вежливым, милым, галантным, улыбался до боли в скулах, ни на секунду не расслабил лицо, не опустил глаза, не вышел из образа. Энергия лилась из меня потоком, заражая окружающих хорошим настроением. Но если из сосуда что-то выливается, рано или поздно он останется пустым. Поэтому пришлось поспешить.       По пути к метро зашел в булошную. Вымотанный и голодный, просто не мог дотерпеть до дома, пусть там и ждала более питательная и горячая стряпня сестры. В магазине немного отогрелся. Я так и не сменил костюм после выступления, поэтому весенний ветер сильно подморозил мне всё, что можно. Шорты для конца марта — не самая подходящая одежда. Но под ними хотя бы были термоколготки. Они только выглядят капроновыми, на самом деле внутри обиты мехом.       Продавщица — миниатюрная азиатка с безупречным макияжем — улыбнулась мне и спросила, чего бы я хотел. Очень знакомая улыбка. Я встречаю такие всюду. И сам улыбаюсь так же. Не лучше. Всё на публику. Не знаю, можно ли назвать это частью профдеформации, но эти улыбки вызывают во мне исключительно отрицательный спектр эмоций.       Я заказал круассан и чёрный кофе. Время было позднее, никак не подходящее для крепкого бодрящего напитка, но я боялся заснуть прямо в метро и решил позволить себе мелкое редкое исключение. Ещё одним редким исключением стала сигарета, выкуренная прямо перед спуском к подземному транспорту.       Курил я редко. По одной пару раз в неделю. Но сегодня особенный день. Сегодня я молодец, хорошо постарался. Выступление было почти сольным, кроме меня на сцене появлялась только массовка. Гонорар должен прийти завтра. Зал был полон, а значит денег хватит ещё надолго. Жаль только, что со мной не было Линетт.       Она бы удвоила успех этого шоу. Но сестрёнка выступает со мной всё реже и больше с головой уходит в писательство. Я ей, безусловно, благодарен. Заработать моими выступлениями получается от случая к случаю, а её регулярно выходящие статейки обеспечивают нам кое-какой доход. К тому же пьесы её авторства я люблю играть больше остальных. Они кажутся мне гениальными, пусть пока и не признанными народом. Конечно, больше людей придёт на спектакль по известному и уже сотни тысяч раз сыгранному роману, чем на что-то новое.       Вот и сейчас я играл спектакль по Достоевскому. Два часа без антракта на сцене выжали меня, как половую тряпку. Но по сценарию сестры играть было всегда проще. По-моему, она даже специально следит за тем, чтобы моя роль была хоть и выдающейся, но не слишком сложной. По крайней мере в её сценарии всегда предусмотрен антракт.       Вдруг замечаю, что сигарета истлела на две трети, а я успел затянуться всего дважды. Курить дальше не очень хотелось, поэтому я просто затушил сигарету и кинул её в урну. Мысли сбились с нужного русла и унеслись куда-то в сторону простой рутины.       В переходе горел жёлтый свет. Вечер поздний, но людей всё ещё много. Моя голова никогда не перестаёт работать, несмотря на усталость. Я иду и вижу — нет, не людей, вижу идеи. Чужой образ подмечаю для сценического наряда, выражение лица, манеру речи, походку — всё это наталкивает меня на мысли об игре.       На сцене важно всё: как широко раскрыты глаза, как двигается рот при произношении реплик, дыхание, шаг, малейшие движения пальцев. Я отдаю себя игре целиком, но не забываюсь, как об этом говорят многие. Нет, я контролирую всё. Абсолютно всё. А для идеального контроля нужна идеальная техника. А идеал недостижим. К нему можно только стремиться. И я стремлюсь. Каждую секунду совершенствую свои навыки.       Играю не только на сцене, но и на улице, в магазинах, транспорте. Но это всё практика. А что же теория? Я не читаю никаких пособий, не учился никогда у хореографов и педагогов. Ведь театр — это копия жизни. А жизнь есть везде, только смотри и повторяй. Поэтому каждый сантиметр моего обзора, абсолютно всё, попадаеющееся мне на глаза, подлежит анализу, тщательному перевариванию и применению во время исполнения роли.       Когда-то давно игра была для меня лишь механическим действием, способом заработать деньги. Сейчас стала искусством, образом жизни и мысли, вошла в состав кислорода, без неё я не мог больше дышать. Тогда мои навыки были посредственными, теперь я поднялся высоко, но потолка и предела стремлений я не заметил до сих пор — полагаю, его не существует вообще, как и в любом другом виде искусства, — поэтому я не прекращу налепливать на уже и без того разросшийся снежный шар моих умений новые снежки, увеличивая его с каждой секундой своего существования.       В метро пробежал без карты. Прошмыгнул через турникет за какой-то женщиной под гневные крики охранника и бегом направился вниз к поездам, надеясь, что тот не побежит за мной. Восемнадцать мне уже есть, а значит несу полную ответственность. Впрочем, он не побежал. Да и обычно такие люди не бегают за нарушителями. Я привык не платить за проезд и за долгую жизнь останавливали меня всего раза три, два из которых я отделался выговором и только один — штрафом.       Сел в вагон. Повезло, что было свободное место. Вдруг вспомнил про круассан. Кофе я выпил ещё до спуска, пока курил, а вот сдоба лежала в кармане куртки, завёрнутая в пакет и ещё тёплая. Это открытие меня обрадовало. Я достал его и стал есть. Первые два укуса большие, голодные, жадные, а всё остальное мелкими кусочками было растянуто на время, пока поезд проехал целых четыре станции.       Тесто без начинки было тёплым и мягким, а снаружи хрустящим. Я растягивал момент, отщипывал одними губами мелкие кусочки, а потом долго не глотал. Очень и очень редко я позволял себе такие мелкие радости. Мы с сестрой привыкли экономить.       Когда булка закончилась, я почувствовал лёгкое раздражение из-за того, что поддался соблазну. Деньги потрачены, а круассан так быстро кончился. Я, конечно, знал, что в этом нет ничего такого. Знал, что все так делают, что так устроен мир, за всё надо платить. Знал и то, что совершенно не умею себя радовать и попытки побаловать себя маленьким послаблением в конечном итоге только портят настроение.       Но что поделать? Привычки маленького попрошайки, привыкшего получать всё за так — выпросив ли или воровством, не так важно, — главное, деньги надо сохранять на что-то более важное, а незначительные радости жизни можно получить и более хитрым путём.       Закончив с удовлетворением первичных потребностей и почувствовав прилив сил, я вернулся к впитыванию информации. Бывают люди серые — на них смотреть без толку, всё равно никакой информации не получишь, только белый шум.       А бывают те, кого праву можно назвать личностью, а не просто биологическим видом. На таких людей можно смотреть долго и с упоением. Я вдруг понял, что в этом плане по-своему разделяю мнение Раскольникова с его теорией о двух типах людей.       Вот сидит женщина почтенного возраста — волосы то ли действительно такие яркие от природы, то ли выкрашены в рыжий, весьма объёмная леопардовая шуба занимает ещё по половине мест с обеих сторон от неё, а клюка в руке с весьма живописным металлическим наконечником золотого цвета. Лицо её выражает чувство превосходства за счёт многолетнего опыта и лёгкое презрение. Я прикрываю глаза, пытаясь представить, как изобразить такое же. Наверняка понадобится.       Возле сидит мужчина. Весьма колоритный персонаж. Полноват и весь в чёрном, из-под тонкой куртки выглядывают татуировки, на шее несколько цепей и подвеска с черепами, длинные волосы связаны в тугую косу. Ростом он метра два, не меньше. Мог бы выглядеть устрашающе, если бы не абсолютно умиротворённое выражение лица, располагающая к доверию искренняя улыбка и умилённый прищур. Непонятно, что такого милого он увидел в своём телефоне, но эта улыбка мне хорошо запомнилась.       Если её как следует отрепетировать, она может стать смертельным оружием на сцене. Хочешь не хочешь, а улыбки приходится учить. Ещё одна часть профдеформации актёра. Для меня, пожалуй, самая неприятная.       Рядом стоит, облокотившись на поручень, девушка. О том, что это девушка, я только догадываюсь. Её лица не видно за волосами, а мешковатая одежда скрывает фигуру. Тоже в чёрном. В носу пирсинг, ещё три в ухе и два на губе, чёрная косая чёлка свисает на глаза. Как и мужчина, она вся увешена тонной разного рода украшений, больше всего из них мне запомнились широкие шипастые браслеты, связка лезвий на шее и подвеска из битых острых стёкол. Она тоже смотрела в телефон, но при этом совершенно иначе. Смотрела, как на сеансе гипноза смотрят на грузик маятника. Отречённо, приоткрыв рот так, что было видно сильно выпирающие передние зубы.       Я вдруг нашёл сравнение, которое тут же показалось мне слишком абстрактным, но очень точным. Она напоминала крысу. И не домашнюю, а самую настоящую, уличную. В моей голове за её спиной даже возник фантомный лысый розовый хвостик. Этот образ непременно мне понадобится. Я никогда не любил слишком прямолинейных аллегорий. Никаких хвостов, ушей и серой шерсти. Обношенная темная одежда, побрякушки, потрёпанный жизнью вид — вот хороший костюм для роли крысы. А эта madam дала мне идеальный готовый костюм — бери и повторяй.       На следующей лавке я увидел молодого парня. Я старался рассматривать окружающих ненавязчиво, как бы между делом, но то, что я увидел, заставило меня тут же отвернуться. Он смотрел на меня. Я не первый раз встречаюсь с людьми взглядом за своей маленькой игрой, пока рассматриваю их, но он смотрел явно не случайно, вполне целенаправленно. Последним, что я успел заметить, было то, что он тоже отвернулся, что только подтверждало мою догадку.       Очень кстати поезд подошёл к моей станции. Я смял пакет от круассана, всё ещё лежавший у меня в руках — была у меня привычка: забываться за собственными мыслями и забывать вещи у себя же в руках, — и вышел. Краем глаза в самый последний момент я оглядел вагон: рыжей дамы с красивой клюкой уже не было на месте, а парень, тот самый, с которым я пересёкся взглядом, засобирался — у него на коленях лежал целая куча вещей, я так и не смог рассмотреть, каких именно — и вышел на той же станции.       Ночная столица встретила меня стеной дождя. Ветер сделал момент ещё неприятнее. Косые струи стекали по лестнице в переход. Головного убора на мне не было, да и зонт, как назло, я с собой не взял. Помедлив немного на всё ещё сухой территории, я вышел под ливень и бегом устремился к остановке. До неё было всего метров тридцать, не страшно. Но дождь был сильным, и я успел промокнуть не на шутку. После тёплого метро контраст чувствовался ярче. Днём весеннее солнце пекло достаточно, чтобы я опрометчиво решил не брать с собой ни зонт, ни тёплую одежду. Похоже, я начал забывать особенности премерзкого русского климата. Ну да ничего, ещё неделька и рванём с Линетт в Европу.       К той же остановке подошёл всё тот же парень. Фонарь здесь не светил, но узнать его было не трудно даже в темноте. Я восстановил подробности его образа по памяти: светлые волосы под каре явно натурального цвета — это подтверждали того же оттенка ресницы и брови, — голубая толстовка из очень плотной и мягкой на вид ткани, капюшон, которой сейчас спасал голову мальчика от стихийного бедствия — а иначе это и не назовёшь, — подвёрнутые из-за низкого роста джинсы и тёмно-синяя куртка. Без подробностей, я его почти не рассмотрел. Видно было, что он тоже обратил на меня внимание и теперь думает о чём-то своем, что, как мне почему-то казалось, связано со мной. Ох уж этот эффект прожектора.       — Кхм, добрый вечер, — вдруг заговорил он, явно обращаясь ко мне: на остановке больше никого не было.       Его голос сразу меня зацепил. Тихий и очень ровный, с лёгким, едва заметным французским акцентом, чем-то напоминающий голос Линетт. Я сразу понял, что уже в ближайшее время начну пытаться пародировать этот голос. Очень уж хорошо он подходил для многих моих ролей. Правда, боюсь, мой акцент будет немного сильнее.       — Добрый. — Я улыбнулся. Не так вымученно и устало. Готов поспорить, это выглядело более искренно, чем у служебного выхода театра. Всё же мне удалось немного отдохнуть, да и перекус добавил сил. — Вы что-то хотели?       На вид он был чуть младше меня, но я предпочитаю ко всем обращаться на «Вы». Это производит неповторимый эффект на собеседника.       Мальчик завозился, стал рыться в сумке, ремень которой был перекинут через плечо, и выудил оттуда блокнот. Открыл его, нашёл какую-то определённую страницу, вырвал её и протянул мне. На листе оказался я! Один в один, не отличишь от черно-белой фотографии. Это вызвало у меня улыбку. Непроизвольную, случайную, но, готов покляться, выглядящую искренней, хотя бы потому, что искренней она действительно была. Меня ещё никто не рисовал. Дарили букеты, конфеты, комплименты и овации, но никто и никогда не дарил маленькую копию меня на листе бумаги.       — Благодарю. Вы прекрасно рисуете. Мне очень приятно.       Мальчик тоже улыбнулся. Глаза в пол, руки вместе с блокнотом в карманы, а сам, видно, доволен. И, кажется, хочет что-то сказать, но не решается. Тогда я взял инициативу в свои руки:       — Полагаю, я просто обязан угостить вас кофе. — Он удивился. Ещё бы, первый час ночи. Но меня очень уж тронул этот жест.       — Спасибо. Мне приятно слышать, что вам нравится.       Мальчик поджал губы. Ясное дело — стесняется. Он-то ведёт себя совершенно нормально. В смысле, стесняться — обычное дело в его случае. Это я тут, видите ли, социально раскованный. Порой людей сбивает с толку моя готовность к общению, но чаще всё же привлекает. Конечно, кому захочется вытрясать каждое слово из собеседника? А ведь таких сейчас полно, почти все.       А я, видимо, из тех, что понаглее. Своего не упущу. Языком вертеть умею. Жизнь на улице научила не мямлить, жизнь в театре научила говорить не просто громко и бойко, а ещё и красиво, жизнь от страны к стране, от города к городу научила изъясняться на множестве языках.       — И я бы не отказался от кофе, — наконец заканчивает мальчик, убирая блокнот обратно в сумку.       Я аккуратно сложил рисунок дважды пополам и поместил его в нагрудный карман. Кофейня стояла прямо за остановкой, а дождь всё лил, становясь только немного потише. Я первым сделал шаг навстречу буйной стихии и быстро дошёл до козырька. Мальчик побежал за мной.       В тёплом, но не таком жёлтом, как в метро, свете мне удалось рассмотреть его получше. Теперь, когда я спонсирую напитки для нас двоих на сегодняшний вечер, я смог делать это с совершенно чистой совестью. Мне открылись детали, которых я прежде не смог рассмотреть: его веснушки и светлые голубые глаза. Очень запоминающаяся внешность.       Я открыл дверь и придержал её для него, слегка склонив голову и одной рукой приглашая войти. Может, со стороны это выглядит как глупый фарс, ребячество или излишняя театральность, но это именно то, как я привык себя вести и эта моя черта мне скорее нравилась, чем нет.       Он улыбнулся и вошел в тёплое сладко пахнущее помещение. Улыбка его тоже напоминает мне сестру. Сдержанная и неповторимая. Я честно репетировал, пытался улыбаться также, но выходило совсем не так виртуозно и нужного ощущения добиться никак не получалось.       Он заказал себе латте, я снова эспрессо.       — Фремине.       Он протянул руку. Я, отметив про себя, сам не знаю зачем, ведь это точно не понадобится мне когда-либо, что у него есть веснушки даже на пальцах, а ещё что он носит странную перчатку, на которой было всего два пальца — мизинец и безымянный, пожал её в ответ.       — Лини. Рад знакомству.       Мы сели за столик. Их было всего три, и то совсем маленьких.       Наши напитки принесли быстро. Мы легко разговорились. Сначала о том, как приятно встретить земляка на чужбине — мы оба родом из Франции, — затем о моём портрете. Я думал, мальчик совсем зажатый, но говорил он прилично, очень грамотно для иностранца и совершенно свободно. Мне оставалось только завидовать его владению языком.       Витая в своих мыслях и порой отвечая, даже не задумываясь, как бы на автомате, я вдруг перешёл на французский и он поддержал мою инициативу. Говорить на родном языке было проще и приятнее, пусть я и владел русским близко к уровню носителя. На французском в последние пару лет мне удавалось пообщаться, опять же, только с сестрой.       Он рассказал, что приехал сюда с матерью десять лет назад и что учится тут в художественном ВУЗе. Последнее меня немного удивило — на вид он был не старше шестнадцати. Но, спасибо актёрской карьере, мне хватило ума и сноровки не показать замешательства. ВУЗ значит ВУЗ, остальное меня не касается.       — А эти перчатки.?       Я не был уверен, как сформулировать вопрос корректнее.       — Специальные для рисования.       Его голос можно было слушать бесконечно. Тихий-тихий, при этом чёткий и очень мягкий, хорошо подходящий для сценической речи — но это я опять о своём, вообще-то голос нравился мне и помимо профессиональных наблюдений.       Кофе быстро закончился, а часы у кассы напомнили мне поторопиться. Жаль расставаться с приятной компанией, но дома ждёт сестра и долгожданный отдых. Я намекнул, что время не раннее и мне пора. Мы попрощались.       — Pardonnez-moi, — он остановился у самого выхода, настойчиво разворачивая меня за рукав куртки. — Мы ещё встретимся? Я могу записать Ваш номер?       Я вздохнул. Мне бы тоже хотелось встретиться ещё раз. Но это часть моей жизни — легко знакомиться и легко прощаться. Через неделю или две мы снова сорвёмся с места. Сначала во Францию, потом, может быть, в Китай, после ещё куда-нибудь. Мы привыкли не планировать ничего задолго, не оставлять следов, кроме восторженных воспоминаний, и не общаться с людьми больше одного раза. Пройдёт пара дней и моя насыщенная жизнь сотрёт из памяти мягкий голосок с лёгким родным акцентом.       Я встречал тысячи таких же хорошеньких людей, с которыми не хотел расставаться. В детстве это было больно, заставляло по ночам плакать в подушку нашего маленького фургончика, пока мама — мы с Линетт называли её Отцом, спасибо стальному характеру — везла нас в новую страну, на новые выступления, к новым людям, оставляя за спиной только что приобретённых друзей.       Но год за годом привычка брала верх, вода стачивала камень, тяжесть расставания отпускала. Я научился жить моментом, радоваться тому, что мне удалось хотя бы раз пообщаться с кем-то приятным, и не огорчаться, заранее зная, что мы больше не встретимся.       — Нет, mon cher, — я осторожно убрал его руку с рукава куртки. — Не думаю, что мы ещё встретимся. В любом случае, спасибо за вечер, мне приятно было пообщаться с тобой. Прощай.       И я ушёл под постепенно стихающий дождь. Слово «д-о-ж-дь» на русском языке всегда казалось мне красивым, по крайней мере куда красивее самих русских дождей. Да и вообще весь этот разговор пробудил во мне ужасную сентиментальность. К остановке очень вовремя подъехал автобус. Я зашёл в него и обернулся только после того, как двери закрылись. Фремине всё ещё стоял под козырьком и смотрел в мою сторону.

***

      Квартира не встретила меня родными ароматами. Только запах вещества, которым обрабатывали стены перед сдачей помещения в аренду. Линетт я нашёл в комнате. Она сидела, завёрнутая в кокон одеяла и печатала что-то на ноутбуке. С того момента, как я ушёл часов восемь назад, она даже не сменила позу.       — Ужинать будешь? — не здороваясь и даже не оборачиваясь, спросила она.       Моя милая домашняя сестричка. Волосы завязаны в хвост на затылке, лёгкая пижамная рубашка и несколько кружек кофе вокруг её рабочего пространства. Любовь к чёрному кофе у нас семейная. Один взгляд на неё отпускает всё моё напряжение за день. Так и заобнимал бы, но она не любит, когда я отвлекаю её от работы.       — Нет, спасибо. Я перекусил по пути.       Едва сняв куртку и сапоги, я свалился без сил на матрас, лежащий прямо на полу. Только сейчас почувствовал этот мандраж в ногах. Усталость дошла до состояния оцепенения и я уже не нашёл в себе сил полноценно раздеться.       — А в душ? — Она продолжила что-то печатать, не прерываясь даже на время диалога.       — Мммммм… — Я не мог ничего ответить. Уже почти спал и с трудом воспринимал действительность.       — Тогда сними хотя бы костюм. Помнёшь. — Линетт развернулась ко мне. Её фиолетовые глаза смотрели строго. Когда она так смотрит, я просто не могу ослушаться. Но конечности упрямо одеревенели и отказались подчиняться.       Я с тяжёлым стоном сполз с матраса и стянул с себя одежду, оставаясь в одних боксерах. У меня вообще-то тоже есть пижама, но сейчас встать и дойти за ней до шкафа казалось непосильной задачей. Костюм остаётся валяться на полу. Он может помяться, если я не повешу его в шкаф, но сейчас я об этом не думаю. Только заползаю обратно на матрас и моментально отключаюсь.

-Фремине (от первого лица)-

      Дождь шёл ещё долго. Лини уехал. Сна не было ни в одном глазу. Я так и стоял, держа в руке пустой стаканчик. Мы больше не встретимся? Но почему? Я бы нарисовал его ещё раз. Да и просто поговорить было очень приятно.       Домой не хотелось. Сбитый режим сна не даст заснуть как минимум до утра.       Зашёл обратно в кафе и заказал ещё один латте. С ним посидел на том же месте, медленно и меланхолично потягивая горячий напиток с пеной, посыпкой из корицы и маленькими маршмеллоу, глядя на затянутое густыми тучами ночное небо цвета, близкого к угольному.

— Лини (от первого лица) -

      Та же ночь. Я с трудом продираю глаза, пытаясь понять, что меня разбудило. До меня смутно доносится мелодия рингтона и сквозь пелену сна я понимаю, что мне звонят. ~Mais moi j'aimerais vraiment pouvoir abandonner mon Moulinex Devenir unisexe Pour savoir cracher Fumer toute la journée Marcher tout en sifflant Porter des pantalons~ — напевает хорошо знакомый голос, пока я не обрываю его, отвечая на звонок.       — Здравствуйте. Вас беспокоит сержант Твердохлеб. Задержан гражданин Фремине без паспорта или прочих подтверждающих личность документов. Он утверждает, что Вы его родственник. Вы подтверждаете данную информацию?       Что?