Угли милосердия

Лагерь раскинулся вдоль берега реки подобно закованной в железо змее, шатры из промасленного шелка и выделанной кожи соседствовали с дотракийскими юртами, где беспокойно топтались лошади и воины точили свои клинки о точильные камни, которые пели, как далекие похоронные песнопения. Джон расхаживал по периметру шатра Дейенерис, его ботинки утопали в мягкой земле, все еще теплой от дневного солнца. Городские ворота распахнулись во время переговоров, и Золотые мечи выскользнули наружу с белыми знаменами и лицами, бледными как молоко. Серсея выставила условия, по крайней мере, так они утверждали. Вранье, наверное. Но отсрочка позволила выиграть время. Время для чего? Размышлял Джон, пиная камешек, который отлетел в траву. Однажды, во время похода от Драконьего камня, он уже затрагивал тему милосердия, и ее глаза превратились в аметистовый лед. - Колесо должно сломаться, - сказала она. - Огнем, если понадобится. Он понимал это — предательство в Драконьем логове, голова Вариса на пике, бесконечные предательства, которые превратили ее в клинок. Но сжечь город с полумиллионным населением? Женщин, прижимающих к себе младенцев, простых людей, которые никогда не держали в руках меч? Это было эхо Безумного короля, и он не мог позволить ей стать такой. Шорох, донесшийся из палатки, заставил его обернуться. Дейенерис сидела, откинувшись на подушки, рядом с ней стоял таз с прохладной водой, к ее лицу понемногу возвращался румянец. Эброуз оставил отвар из листьев малины и корня имбиря, пообещав, что это облегчит недомогание. Она осторожно потягивала его, свободной рукой рисуя на шелке платья причудливые узоры — драконы в полете, вечно гоняющиеся за своими хвостами. - Ты похож на лютоволка, кружащего над чардревом, - сказала она, не поднимая глаз, и теперь ее голос звучал увереннее. - Боишься, что в следующий раз я сожру тебя? Джон нырнул внутрь, опуская свое длинное тело на табурет. Пространство между ними казалось напряженным, как воздух над Стеной перед грозой. - Я беспокоюсь о тебе. Из-за этого. Он кивнул на ее живот, все еще плоский под складками ткани, но теперь ставший целой вселенной. Она поставила чашку на стол, ее пальцы задержались на ободке. - Ребенок. После всего, что случилось, дош кхалин сказали, что я больше не смогу родить после Рейго. Красная дверь в Доме Бессмертных... она показала мне ложь. Ее голос дрогнул, совсем чуть-чуть, и Джон увидел девушку с Дотракийского моря, проданную как имущество, ожесточенную потерей. - Это не ложь, - тихо сказал он. - Это обещание. Данное богами, или звездами, или тем, кто наблюдает за нами, северными ублюдками. Он взял ее за руку, и она позволила ему взять ее, ощущая прохладу своей кожи на его коже. - Но это все меняет, Дени. Ты не можешь... - Не надо. - Она отстранилась, хотя и мягко. - Не говори о городе, как о младенце в пеленках. Серсея убила моих союзников, моих друзей. Она хотела бы видеть меня мертвой, а этого ребенка - со мной. - Да, и она ответит за это. Но не так. Не с невинными. - Его серые глаза, суровые глаза, смотрели на нее с такой мольбой, какой не могли выразить его слова. - Я видел, что делает огонь. Он сжигает не только виновных. Она встала и подошла к пологу шатра, вглядываясь в далекие огни городских факелов. Вырисовывались стены, зубцы которых были зазубрены, как зубы. Где-то внутри Серсея строила планы, украшая свои волосы терновым венцом. Дейенерис прижала ладонь к грубому холсту, чувствуя, как сквозь него проникает ночная прохлада. Тошнота отступила, оставив после себя странную полноту — тайный расцвет, невозможный и настойчивый. В ту ночь, когда Джон беспокойно спал на тюфяке в другом конце палатки, ей приснилась колыбель, покачивающаяся в башне на берегу моря. Не красные, а сине-сапфировые волны плескались о камень. Внутри лежал ребенок, и его крики переливались, как песня дракона. Вздрогнув, она проснулась, прижав руку к животу, и впервые за несколько месяцев ярость навалилась на нее, как плохо сидящий плащ.