Угли милосердия

Воздух над Черноводным заливом был насыщен морской солью и едким дымом от далеких костров, на которых готовили еду. Дейенерис Таргариен, Мать драконов, Сокрушительница оков, сидела верхом на чешуйчатой спине Дрогона, и ее серебристые волосы развевались на ветру, как знамя. Под ней, словно гноящаяся рана, раскинулась Королевская Гавань — башни из светлого камня, изуродованные осадными машинами, Красный замок, притулившийся на вершине Высокого Холма Эйгона, словно угрюмый зверь. Городские стены, эти древние жилы Железного Трона, слабо дрожали в тени крыльев. Она пришла за справедливостью, или за тем, что было в ее сердце. Колокола Великой Септы больше не будут звонить; предательство Серсеи Ланнистер привело к этому. Королева взорвала священное место диким огнем, убив сотни, а может, и тысячи людей, во вспышках зеленого пламени, которые до сих пор преследовали Дейенерис во снах. И ради чего? Лишить ее победы, которую она добыла кровью и огнем за Узким морем. Довольно. Сегодня город либо встанет на колени, либо сгорит дотла. Дракарис, прошептала она стальным голосом. Дрогон разжал челюсти, из его ноздрей повалил черный дым, похожий на дыхание Четырнадцати Языков Пламени. Но как только команда сорвалась с ее языка, на нее накатила волна тошноты, внезапная и беспощадная. Ее зрение затуманилось, мир накренился, как будто Узкое море поднялось, чтобы поглотить ее целиком. Она вцепилась в выступы седла, костяшки пальцев побелели, но тело предало ее — на лбу выступили капельки пота, несмотря на летнее солнце, было холодно, а внизу живота, словно ножом, скрутило судорогой. Дрогон почувствовал это, огромный зверь резко накренился, его рев был подобен раскату грома, который разметал ряды Безупречных внизу. Дейенерис подалась вперед, прижав руку к животу, словно пытаясь удержаться на ногах. - Не сейчас, - выдохнула она, почувствовав вкус желчи. - Не здесь. Джон Сноу в ужасе наблюдал за происходящим с земли. Он скакал рядом с ней, его черный плащ развевался, как вороново крыло, на лице виднелись мрачные черты человека, который заглянул в самое сердце зимы и обнаружил, что там его нет. Север погрузился в молчание после Долгой Ночи, Белые ходоки перешептывались в чардревах, но это — это южное безумие — терзало его глубже любого клинка. Он любил ее, да помогут ему боги, с огнем, который соперничал с ее собственным, и все же боялся бури, назревавшей в ее фиалковых глазах. - Дейенерис! Его крик прорезал шум, когда он пришпорил коня, и копыта животного взбили грязь в пену. Дотракийцы выкрикивали свои боевые кличи, сверкая аракхами, но Джон не обращал на них внимания. Он догнал ее, когда Дрогон с оглушительным стуком приземлился за городскими воротами, его хвост трепетал, как хлыст. Тирион Ланнистер спешился неподалеку, его разноцветные глаза расширились от нехарактерной для него тревоги. - Спусти ее, - рявкнул Джон, соскальзывая с седла еще до того, как лошадь полностью остановилась. Он поймал ее, когда она чуть не свалилась со спины Дрогона, ее гибкое тело оказалось неожиданно тяжелым в его руках. Ее лихорадило, кожа была липкой, и на мгновение он подумал о своей тете — своей матери — Лианне, истекающей кровью в башне радости. Нет. Только не она. Только не так. Он отнес ее в командирскую палатку, поспешно установленную на возвышении, откуда открывался вид на жерло Трезубца. Безупречные стояли на страже, как статуи, их копья были словно лес из железа. Внутри было душно, пахло слабыми травами от старых припарок Миссандеи — хотя ее самой уже не было в живых, Дейенерис редко высказывала вслух боль от потери. Великий мейстер Эброуз, захваченный в плен среди руин Цитадели и призванный на службу, словно парил в воздухе, тихо позвякивая цепью. - Это... переутомление, ваша светлость, - пробормотал старик, легонько подтолкнув ее, его лысина блестела в свете фонаря. Но глаза его неуверенно бегали. Дейенерис лежала на подстилке из мехов, ее дыхание было прерывистым, одна рука все еще лежала на животе. Джон опустился на колени рядом с ней, его мозолистые пальцы убирали влажные волосы с ее лба. - Переутомление так не скручивает, - тихо сказал Джон, его голос был груб, как валирийская сталь. Он видел, как мужчин потрошили на Стене, как женщины рожали в родильных палатах Винтерфелла. Это была не просто усталость. Эброуз прочистил горло. - Есть... признаки. Болезненность вот здесь. И кровянистые выделения, но не прилив лунной крови. Это может быть... поражение матки. Или, возможно... Он умолк, бросив взгляд на полог палатки, словно ожидая, что скорпионы Серсеи вот-вот проткнут его. Дейенерис распахнула глаза, проницательные даже в своей слабости. - Говори прямо, старик. Я умираю? - Нет, ваша светлость. Отнюдь нет. Я полагаю... вы носите ребенка. Слова повисли в воздухе, как застывшее на полпути пламя дракона. Дейенерис рассмеялась, и этот ломкий звук перешел в кашель. - Это невозможно. Ведьма из Кварта говорила мне... - Она солгала, - перебил Джон, крепче сжимая ее руку. - Или это сделали боги. Но если это правда... Он вглядывался в ее лицо, чувствуя, как на него давит тяжесть их общей крови — тайна тяжелее драконьего стекла. Мейстеры называли это кровосмешением, проклятием Таргариенов. И все же они были здесь, связанные не только долгом. Она отвернулась, уставившись на брезентовую стену палатки, где тени Безупречных танцевали, как призраки. Беременна. Своим ребенком. Железный трон внезапно показался далеким, холодным местом в горящем городе. Но ярость все еще кипела, тлеющий уголек не угас. - Передайте приказ прекратить штурм, - пробормотала она наконец. - Пока что. Снаружи колокола Королевской Гавани возвещали о капитуляции, их звон словно высмеивал ее пошатнувшуюся решимость.