Безумие под названием Поттер

В голове гудело, словно тысячи ос слетелись под кожу и жужжали, не давая отдышаться. Все звуки вокруг — чужие, приглушённые, как будто сквозь воду. В висках давило, казалось туда загнали лом. Дамблдор. Его падение, смерть. И Гарри.

Этот чертов взгляд, наполненный чем-то таким, от чего внутри выворачивало всё наизнанку. Как будто Поттер действительно хотел его остановить, там — возле хижины. Как будто хотел схватить за руку, вытащить. Абсурд. Бред. Малфой чуть не рассмеялся бы, если бы не было так тошно. Только вот непонятно было — у кого именно этот бред в голове: у него или у Поттера? Но сейчас об этом думать нельзя. Было кое-что пострашнее. Он знал, куда возвращается. Не в дом. В логово. В гниющее нутро темной силы, которую все называли домом Малфоев. Теперь — уже нет. Теперь это был дом Лорда. И его шавок. А Драко? Всего лишь мышь, случайно забежавшая в капкан. И что самое паршивое — мышь сама выбрала, куда идти. Шаг за шагом, как в вязкой грязи, он вошёл в гостиную. Было тяжело дышать, даже воздух казался отравленным. Снейп впереди, как всегда — ровная спина и непоколебимое спокойствие. Белла — сбоку. Уже рассыпалась в игривых реверансах, кинулась вперёд и плюхнулась на диван так, будто это была не ставка Темного Лорда, а семейное чаепитие. И вот Он. Волан-де-Морт. Белая, как смерть, кожа, длинные тонкие пальцы — как паучьи лапки, которыми он лениво барабанил по подлокотнику кресла на котором сидел, наверняка возомнив себя всесильным. Красные глаза медленно, как нож, скользнули по лицу Драко. Он чувствовал этот взгляд — спиной, костями, самой кожей. «Сломайся», — отдавало в голове перселтангом. А Драко… Драко стоял. Вытянувшись, как струна, с руками за спиной, сцепив пальцы так сильно, чтоб ногти впивались в кожу. Хотелось, чтобы боль отвлекла. Чтобы она хотя бы немного помогла перестать трястись от страха. Глупо. Смешно. Бесполезно. Не помогло. Каждая секунда молчания была пыткой. Невидимая, но осязаемая. Лорд медлил намеренно. Он любил это. Он наслаждался этим молчанием, этим зрелищем. Наслаждался тем, как под кожей Драко стучала кровь. Смотрел так, будто знал. Знал всё. Что Драко трус. Что не смог. Что сейчас стоит здесь только потому, что другой — за него — ударил первым. Он чувствовал себя голым под этим взглядом. — Как прошло задание, Драко? — голос Волдеморта был шелестом. В нём не было злобы, не было радости, не было жизни. Только яд. Каждую букву он выговаривал растянуто, обволакивающе, как паук, ласково обматывающий свою добычу паутиной. Малфой попытался вдохнуть. Грудная клетка не слушалась. Рот приоткрылся, но горло было стянутым. Он мог только стоять. Стоять и ненавидеть себя за это. — Дамблдор мёртв, мой Лорд, — отчеканил Снейп, ровно, бесстрастно, как будто сообщал погоду. Спас. В очередной раз вытянул его из петли. На лице Реддла что-то дрогнуло. Не улыбка — скорее излом губ, как у змеи, которая вот-вот сомкнёт клыки. Его глаза полыхнули холодным удовольствием. И тут же в тишину ввалилась Белла. Полулежа на диване, она свесила голову вниз, так что её черные волосы касались пола, и уставилась на них вверх ногами. Улыбка была безумной. Глаза блестели, как у голодной гиены. — Дааааа… — растянула она, словно играясь с этим моментом, облизывая губы, — Северус убил его. Драко стоял, как статуя. Каменный. Холодный. Только пальцы за спиной дрожали. Он не чувствовал ног. Не чувствовал лица. Только как больно впились ногти в ладони. Он не убил. Он опять не справился. Очередной провал. Очередной «позор семьи». И самое страшное — что теперь он навсегда связан с этим местом, с этим креслом, с этим скользким голосом. Он хотел бы провалиться сквозь пол, исчезнуть, стать пеплом, стать ничем. Но не мог. Потому что выбора больше не было. И, может быть, на секунду ему показалось — или правда в уголке губ Лорда мелькнула лёгкая ухмылка? Как будто Он тоже знал — Драко уже не принадлежит себе. Только Им. Только Ему. Навсегда. Блондин сглотнул, словно пытался проглотить кусок стекла, застрявший в горле. Руки за спиной дрожали так сильно, что он боялся — сейчас их просто сведёт судорогой. Пальцы впивались в кожу с таким остервенением, будто боль могла удержать его на ногах. Щипало. Жгло. И вот — алые полумесяцы под ногтями. Кровь, маленькими точками, проступила на белоснежной коже. Он почти этого не чувствовал. Белла. Эта сумасшедшая тварь. Эта кровожадная, безумная, пляшущая на костях ведьма. Зачем она это делала? Ради чего эта показательная пляска перед Лордом? Чтобы позабавиться его страхом? Чтобы вытянуть из него остатки достоинства, размазать по полу, как дохлую муху? Или просто потому что может? Сейчас она танцевала вокруг них, как ребёнок, нашедший сломанную игрушку. Только вот игрушкой был он. Он или Снейп. Вот ему то она точно жизнь легче не сделает. — Так значит… — голос Лорда был ленивым, мягким, как бархат. Белая, длинная рука вытянулась вперед, тонкие пальцы словно ветки сомкнулись, будто примеряя, насколько удобной будет его шея в этой хватке, чтобы одним движением вырвать позвоночник.— Ты… не выполнил то, что было тебе поручено, Драко. Он произнёс имя медленно, разрезая воздух на кусочки, как хирург скальпелем режет живую плоть. И каждый слог отдался ледяными иглами между рёбер. Истеричный писк в ушах стал громче. Всё вокруг будто начало расползаться пятнами. Как акварель на мокрой бумаге. Глаза предательски слезились от напряжения, но Драко стоял. Стоял, потому что если сейчас отпустит себя, если сейчас рухнет — никто его больше не поднимет, разве что с могилы. Блять. Блять. Блять. Блять. Он стоял, глядя куда-то в пол, стараясь не встречаться с этими глазами. Не смотреть в это клеймо смерти. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. — Ты разочаровал меня, Малфой, — тихо протянул Лорд. Театрально, как будто играл роль на сцене. Только вот зал был пуст, и зрителей здесь никто бы не спас. — Так же, как и твой отец. Вот тогда сердце действительно остановилось. Отец. Эти слова — пятно, которое уже невозможно отстирать. Он чувствовал, как жар ударяет в голову, как будто кровь вся сразу рванула к лицу, а потом мигом отхлынула, оставив после себя только холод и липкую дрожь. Нет… нет… Почему он говорил именно это? Почему именно сейчас? Какого хрена?! Тошнота накатила снова. Желудок скрутило так, что хотелось согнуться пополам прямо тут, перед всеми. Но нельзя. Не перед ним. Не перед Лордом. Не перед Беллой. Секунда. Две. И вдруг, словно сквозь воду, пробился голос: — Позвольте, мой Лорд, — ровно, сдержанно, как будто весь этот цирк был лишь частью его будней, вмешался Снейп. Его голос звучал, как острый нож сквозь гнилое полотно. — Это была сугубо моя инициатива. Я давно хотел свести счёты с Дамблдором. Он. Опять он. Его кресный, чёрт возьми. В который раз выдёргивал его из всего этого дерьма, в котором он тонул. Драко сжал зубы так сильно, что скулы заболели. Ему хотелось закричать, что это ложь, что это было его задание, что всё это должно было быть его. Но язык прилип к небу. Слова застряли. Гордость сгорела дотла. И в этот момент Драко понял: какая разница — справился он или нет. Как бы он ни выкручивался — он всё равно был их. И хуже всего было то, что сопротивляться уже почти не хотелось. Почти. — Северус, — голос Волдеморта был тягучим, болезненно обволакивающим, словно расплавленное олово, растекающееся по венам и обжигающее изнутри. — Ты ведь знаешь, как я не люблю непослушание. Неужели мои приказы для тебя — пустой звук? Шипение послышалось из-за двери, и Нагайна медленно заползла в комнату, извиваясь, как дурное предзнаменование. Драко только усилием воли заставил себя не обернуться. Он знал: стоит хотя бы краем глаза посмотреть на змею — и она воспримет это как приглашение. Или вызов. Здесь, в родном мэноре, не было ни одного безопасного угла. Даже стены казались чужими, пропитанными чужой волей, чужим страхом. И было страшно. Бесконечно, липко, противно страшно. — Прошу прощения, мой Лорд, — ровно, чуть склоняя голову, произнес Снейп, касаясь груди правой рукой. — Ненависть затмила разум. Больше такого не повторится. — Тебе повезло, что я тебя ценю, Северус, — в голосе Волдеморта проскользнула ядовитая ласка. Он лениво подпер ладонью подбородок, алые глаза хищно сузились. — Но вот ты, Драко… Жуткий взгляд скользнул по напряжённой фигуре, по согнутым плечам, по бледному лицу. Слизеринцу казалось, что взгляд этого чудовища можно ощущать на коже, как ожог. — Для тебя поблажек больше не будет. — Так точно, мой Лорд, — еле слышно прошептал Малфой, низко кланяясь, сжимая кулаки. Лишь когда Волдеморт равнодушно махнул рукой, позволяя удалиться, Драко смог вырваться. Только захлопнулась дверь собственной комнаты, как ноги тут же подкосились, тело бессильно сползло вниз по стене, оставляя за собой дрожащую, едва дышащую тень. Он обхватил себя руками, тщетно пытаясь согреться или хотя бы сохранить остатки целостности. Тишину прорезали глухие, задавленные рыдания. Голос не слушался, горло перехватывало, как тугая петля. Дышать было больно, грудь сжималась спазмами. Паника накатывала, душила, выбивая воздух из лёгких. И оставалось только сжимать себя крепче, сильнее, будто можно удержать собственное тело от развала на части. Ведь именно этого и добивался Волдеморт — страха. И Драко мог дать ему это. Только это у него и оставалось — бояться. Бояться до острой боли в лёгких, до затекших пальцев, до белых костяшек, которыми сжимал собственные плечи. Бояться так, чтобы ногти оставляли в запястьях глубокие следы, только бы не сорваться, только бы остаться в сознании. Бояться от прикосновений — медленных, будто бы заботливых, — чужих длинных пальцев, скользящих по плечам. Притворная ласка, за которой скрывалась угроза, ждущая лишь одного неверного движения, одного слова, чтобы обернуться смертью. Бояться за другого — за того, кто был далеко, кто даже не знал, что происходит здесь, за одного упрямого идиота с вечно растрёпанными волосами и немыслимо зелёными глазами. Того, кто так нелепо врывался в его жизнь, кто не оставлял его равнодушным, кого хотелось бы видеть… хотя бы ещё раз. Бояться, что больше никогда. Никогда. Или он умрёт. Или Гарри. Или оба.

***

Каждый грёбаный день. Каждую чёртову минуту. Одна и та же мысль билась о стенки черепа, будто насмешка: «Хочу умереть». Даже в собственной комнате не было покоя. Стоило только прислушаться к тишине, как в её трещинах слышались крики из подвала — глухие, сорванные, как чужая боль, проклятия и мольбы о пощаде. А ещё — мерзкое шуршание. Звук, от которого стыла кровь. Нагайна где-то рядом. Она всегда рядом. Между стенами. Под полом. За дверью. Каков шанс, что она не заползёт ночью, пока Драко спит? Никакого. Ни малейшего. Нервы давно были на пределе — как натянутая струна, на которой скрежещут костями, выводя похоронный марш. Этот звук звенел в ушах непрерывно, будто вместе с дыханием. Он был самим воздухом — пропитанным безысходностью, грязью страха, ощущением собственной ничтожности. И как бы Драко ни пытался спрятаться от всего этого — замыкаясь в комнате, отказываясь спускаться на ужин, закрываясь от мира и от них — легче не становилось. Они были повсюду. Лица. Живые, мертвые, полуразложившиеся — полные насмешки, злобы, презрения… и, Мерлин, похоти. Их взгляды липли к нему, скользили по коже, оставляя невидимые ожоги, от которых хотелось скрести себя до крови. Все эти ублюдки-пожератели. Было мерзко. Тошно. Противно. Просто ад. И всё же он держался. Драко Малфой, к чёрту всё, держался из последних сил. На упрямстве, на одной упрямой мысли, за которую цеплялся, как за спасательный круг. Поттер. Как бы жалко это ни звучало, именно Гарри держал его на плаву. Мысли о нём. Вопросы, кружащие по кругу: «А что бы сделал он?» «Возненавидел бы меня?» «Спас бы?» Последнее было почти абсурдным, смешным, но именно за него Драко цеплялся крепче всего, как за самый глупый, самый невозможный шанс. И пусть надежда была почти мёртвой, воображение всё равно рисовало сцены их встреч. Он перебирал их в голове снова и снова, как заговор, как молитву. А если бы… Если бы в детстве он не вёл себя как последний придурок. Если бы не кичился отцовским именем. Если бы хоть немного подумал головой, прежде чем открывать рот. Как бы всё могло сложиться тогда? Мог бы он стоять рядом с Поттером не как враг — а как… просто кто-то рядом? Слышать смех, обращённый к нему, а не холодное презрение. Увидеть эти ярко-зелёные глаза без этой бесконечной усталости. Может быть… просто может быть… они могли бы быть чем-то большим друг для друга. Возможно Драко просто слишком много фантазирует. Может быть, он просто слишком часто думал о Поттере, и его изломанное сознание сотворило себе красивую ложь — чтобы хоть немного защититься от этой вонючей реальности. Даже те моменты, что были между ними… если они вообще были, — в той ловушке и на Астрономической башне — всё казалось призрачным, ненастоящим. Будто чужой сон. Или бред. И Драко уже сам не знал, что реальность, а что — плод его разбитого, больного сознания. Если так подумать… Когда всё это началось? Эта чёртова, безрассудная, нелепая влюблённость в Героя. В Поттера. Смешно, но ведь было ещё задолго до того, как Драко осознал, что именно чувствует. Наверное, ещё с самой первой встречи. Тогда это было простое детское любопытство — кто этот мальчишка, про которого все только и твердят? Потом — обида. Глупая, детская, но очень искренняя. Обида превратилась в раздражение, раздражение — в соперничество, а потом… потом Драко понял, что сколько бы он ни боролся, перед его глазами всегда был один человек. Поттер, Поттер, Поттер. Блядский, невыносимый и совершенно невозможный Поттер. Каждое его движение будто врезалось в память. И да, скорее всего, всё на самом деле началось где-то на четвёртом курсе. Именно тогда Драко впервые поймал себя на том, что слишком уж долго разглядывает Гарри. Тот сидел на уроке, нахмурив брови, сосредоточенно щурясь и закусывая нижнюю губу, — чёрт, это было так… раздражающе мило. И вот тогда, наверное, всё и сломалось. А дальше всё только становилось хуже. Поттер, конечно, замечал его — но только в моменты стычек, перепалок, колкостей, которыми сам же Драко и забрасывал его, как последний идиот. Только так он мог поймать на себе его взгляд. Только так мог заставить Поттера смотреть на него. Пусть с раздражением, пусть со злостью — зато на него. Можно было бы… можно было бы просто поговорить. Как нормальные люди. Но нет. Не для Драко Малфоя. Слишком гордый, слишком упрямый, слишком сломанный. Он не хотел быть для Поттера таким, как все. Малфои всегда были жадными — и он тоже. Если внимание, то всё. До последней капли. Если ненавидеть, то так, чтобы ненавидели в ответ до дрожи в пальцах. А если любить… то так, чтобы рвать на части. До боли. До безумия. И ради любви Драко бы пошёл на всё. Абсолютно на всё. Жаль только… А что, собственно, жаль? Будто он вообще имел право на что-то рассчитывать. Будто его чувства могли что-то значить в этом проклятом доме, полном змеиной вони и чужой злобы, где каждый шаг — как хождение босиком по лезвию ножа. Будто Поттер когда-нибудь посмотрит на него так. И всё же… всё же воспоминание о тех губах — горячих, мягких, чуть дрожащих от волнения — ещё долго будет держать его в сознании. Слишком живое, слишком настоящее, слишком… невозможное. Как сладкое наваждение. До ломоты, до безумия ласковое, настоящее. Такое, что заставляло сомневаться, реальна ли вообще эта жизнь, или он окончательно съехал с катушек. Думал ли Поттер об этом? Хоть иногда? Хоть мельком? Жалел ли? Или… тоже хотел? Если каким-то чудом удастся пережить весь этот кошмар, Драко поклянётся себе, что спросит. Найдёт в себе силы — и спросит. Наверное. Может быть. Хотя проще, конечно, просто сброситься с крыши.

***

Сегодня, видимо, должно было обсуждаться нечто важное, раз всех собрали за большим столом в столовой. Во главе, как всегда, восседал Лорд. Драко упрямо гипнотизировал взглядом поверхность стола, отчаянно пытаясь найти хоть что-то привлекательное в старых сколах дерева или в этой ситуации в целом. Ни первое, ни второе не удавалось. Разве что смотреть на Воландеморта и игнорировать ползающую между ног змею выходило чуть лучше — но даже это давалось с трудом. Когда дверь резко распахнулась, и Крестный вошёл в комнату, Драко едва не вздрогнул. Северус окинул собравшихся холодным взглядом, задержавшись на теле — или, точнее, на бледной, дергающейся оболочке профессора магловедения, что безвольно парила над столом. Чарити Бербидж выглядела сломанной куклой — изрезанная, покрытая синяками, она казалась уже почти мёртвой. Но Лорд даже не смотрел в её сторону. Он лишь растянул губы в подобии улыбки, как будто перед ним лежал не человек, а отбивная, поданная к ужину. — Северус, я уже начал волноваться, что вы заблудились, — лениво протянул Лорд, проводя пальцами по подлокотнику кресла. — Идите, ваше место вас ждёт. — Он указал на стул рядом. Снейп молча скользнул к нему и сел, выдерживая привычно-отстранённое выражение лица. — Вы принесли новости, я полагаю? — продолжил Реддл. — Это произойдёт в ближайшую субботу, — отчеканил Северус ровным голосом. — При наступлении вечера. — Ха, я слышал иное, мой Лорд, — тут же вмешался один из сидящих ближе к центру Пожирателей, — Долиш, мракоборец, проболтался — мальчишка Поттер не тронется до тридцатого числа. Прямо за день до своего семнадцатилетия. — Он самодовольно ухмыльнулся, бросив взгляд на Снейпа, будто ожидая поймать того на лжи. Северус даже бровью не повёл. Имя Поттера будто ударило по нервам Драко. Он невольно вздрогнул, едва слышно вдохнув, и тут же заставил себя сосредоточиться. Это касалось Гарри. А всё, что касалось Гарри Поттера, никогда не заканчивалось хорошо. Особенно — в этом доме. — Это ложный след, — процедил Снейп, с оттенком презрения скользнув взглядом по самодовольному лицу оппонента. — Мракоборческий отдел давно перестал быть надёжной опорой для защиты Гарри Поттера. — Его голос звучал спокойно, но в нём проскальзывала почти осязаемая холодная угроза. — Даже те, кто рядом с ним, понимают, что Министерство кишит нашими агентами. — Ха! В кои-то веки они оказались правы, — заржал кто-то с дальнего конца стола, и остальные поспешно поддержали, будто боялись отстать от общей веселости. — Фий, а ты что скажешь? — лениво спросил Реддл мужчину с редкой козлиной бородкой. Тот едва заметно вздрогнул, поёрзал на стуле, бросив быстрый взгляд на скользящую мимо Нагайну. Змея, словно почувствовав его взгляд, приподняла голову, тихо шурша чешуёй, и их глаза встретились. Блеск голода в глазах рептилии заставил мужчину побледнеть. — Слухи ходят разные, мой Лорд, — выдавил он как можно спокойнее. — Но где в них правда, нам не ясно. В комнате пахло холодом, змеиной кожей и чем-то ещё — чем-то липким, тянущимся, как страх. А Драко всё так же смотрел в стол, чувствуя, как леденеет кожа на шее, будто чья-то рука вот-вот сомкнётся на ней. — Ха, ты говоришь, как настоящий политик, — усмехнулся Лорд, слегка приподняв уголки губ. — Полагаю, ты нам ещё пригодишься, Фий. — Он лениво повернулся обратно к Снейпу. — Где они собираются спрятать мальчишку? — В надёжном месте, — ответил Снейп, и Драко внутренне почти выдохнул с облегчением… почти, до тех пор, пока не услышал следующее. — Скорее всего, в доме одного из членов Ордена. Дом защищён всеми известными заклинаниями. Если Поттер окажется там, нападение будет бессмысленным. Почему, Мерлин, он это сказал? Почему нельзя было опустить детали? Соврать? Но стоило лишь взглянуть на мертвенно-бледное лицо Воландеморта, как Драко понял — любое сомнение было бы смертельным. Лорд чуял ложь, как акула кровь. И кому как не Снейпу знать об этом лучше всех. Не Драко судить крестного, который уже не раз вытаскивал его из самой пасти смерти. — Мой Лорд, — вдруг подала голос Беллатрис, чуть подавшись вперёд. — Я хочу выполнить это задание лично. Я… хочу убить мальчишку. И в ту же секунду тишину прорезал пронзительный крик боли, донёсшийся из-подвала. Тот самый, что Драко слышал ночами, когда не мог заснуть, когда пытался спрятаться за заглушающими чарами. Но звук всё равно находил его, пробирался под кожу, врезался в кости. Теперь хотя бы стало ясно — он не сходил с ума. Или всё-таки сходил? Может быть, и Лорд слышал эти стоны лишь потому, что их разум уже истончен до предела? Реддл дёрнулся, лицо его исказилось гримасой недовольства, и он обернулся к двери: — Хвост! — рявкнул он. — Я же велел, чтобы пленник вёл себя тихо! — Д-да, мой Лорд! — пискнул Петтигрю, подскочив, будто его ударили. — Сейчас, сию минуту, мой Лорд! — и поспешно выбежал за дверь. Воландеморт снова повернулся к Беллатрисе. Его голос стал холоднее, почти ласковым: — Твоя жажда крови радует меня, Беллатрисса. — Он чуть склонил голову. — Но убить Гарри Поттера должен именно я. Драко едва сдержал порыв сжать губы, чтобы не выдать свою заинтересованность. Эта одержимость Лорда убийством Гарри одновременно и пугала, и… успокаивала. Во всяком случае, пока Воландеморт считал, что это его дело, Поттер оставался в относительной безопасности. Беллатриса сжалась, опустив голову, больше похожая на обиженного ребёнка, чем на безумную убийцу. Её пальцы нервно дрожали, как будто она едва удерживалась, чтобы не закричать в ответ. А Драко продолжал смотреть в стол. Идеально отполированное дерево отражало приглушённый свет ламп, а вместе с ним — и его собственное, бледное лицо. Лицо того, кто сидел на краю пропасти и притворялся, что всё в порядке. — Но я столкнулся с одной… неприятной проблемой, — медленно произнёс Воландеморт, поднимаясь на ноги и доставая палочку. — У нас с Поттером одинаковые сердцевины. — Он сделал несколько ленивых шагов, любуясь древесиной своей палочки. — Они… в некотором роде… близнецы. Мы можем лишь ранить друг друга. Но это не будет смертельно. Он положил палочку на край стола и медленно, со змеиным изяществом, двинулся вокруг сидящих, скользя пальцами по спинкам кресел. Его движения были плавными, почти грациозными, как у хищника, играющего с добычей. И чем ближе он подбирался к Малфоям, тем сильнее сжимался узел внутри Драко. Особенно когда бледная рука прошла по его плечу, оставив на коже ощущение холода и липкого страха. — Если я хочу убить его, — продолжал Лорд тихо, почти ласково, — мне потребуется другая палочка. Итак… кто из вас сочтёт это за честь? Хм? — глаза запылали мерзким азартом. — Как насчёт… тебя, Люциус? Люциус поднял взгляд, встречаясь с этим бездонным, красным омутом. Воландеморт улыбался — широко, мерзко, наслаждаясь ужасом, что буквально проступал в чертах лица старшего Малфоя. — М-мой Лорд… — попытался было сказать Люциус. — «Мой Лорд…» — с издевкой передразнил его Реддл, скривив губы. — Я хочу твою палочку. Это было унижение. Публичное, демонстративное. И Драко знал — Воландеморт делает это специально. Смакуя каждую секунду, наслаждаясь тем, как гордость Малфоя трещит по швам, как тот трясется, но не смеет даже пикнуть в ответ. Рука Люциуса дрожала, когда он вынул палочку из трости. Он даже не осмелился взглянуть Лорду в глаза, только протянул её, опустив голову. — Кажется, из вяза? — задумчиво покрутил изделие Тёмный Лорд. — Д-да… мой Лорд. Пальцы Реддла медленно скользнули по гладкому дереву. А затем, не меняя выражения лица, он резко переломил её у основания, словно было важно именно это движение — жестокое, резкое, унизительное. Хруст древесины разнёсся по залу, заставив Люциуса вздрогнуть. Наверное, в этот миг он представил себе собственную шею вместо палочки. Драко тоже напрягся, тяжело сглотнув. От липкого кома в горле стало тошно. — А внутри? — почти лениво поинтересовался Воландеморт. — Д-драконья… — голос Люциуса сорвался, — сердечная жила. — Сердечная жила дракона… — задумчиво повторил Лорд, крутя обломок в руках, примеряясь, словно выбирал оружие для пыток. Северус наблюдал за этим спектаклем с ледяным спокойствием, но Драко мог бы поклясться — в глубине глаз у него скользнула тень отвращения. Лорд упивался страхом своих подчинённых, с наслаждением растягивая представление, словно смакуя каждый вдох, каждый взгляд. Омерзительно. До дрожи в пальцах. Реддл наконец посмотрел на Люциуса так, будто перед ним был не человек, а сломанная кукла. И, почти небрежно, швырнул рукоять палочки обратно на стол. Дерево с глухим стуком ударилось о поверхность, и Люциус снова метнулся, как раненое животное. Воландеморт улыбался. Словно художник, что только что дописал особенно изысканную картину страдания. Он провёл своей новой палочкой по воздуху, и тело — то самое, которое Драко тщетно пытался игнорировать всё это время, — подплыло ближе, зависнув прямо над столом. Ближе. Неумолимо. Так, что уже невозможно было не смотреть. — Для тех, кто ещё не в курсе, — почти торжественно произнёс Волан-де-Морт, будто открывал бал, — у нас в гостях мисс Чарити Бербидж. Голос его был мягким, почти ласковым, что только усиливало тошнотворную тревогу, копившуюся внутри Драко. — Она состояла преподавательницей в школе чародейства и волшебства Хогвардс. — продолжал Реддл, прогуливаясь вдоль стола с ленивой грацией змеи. — Ее специализацией было изучение маглов. Наша мисс Бербидж верила что маглы не сильно отличаются от нас. Она была бы рада, если б мы… — он сделал театральную паузу, — …спаривались с маглами. Последние слова он произнёс с преувеличенным отвращением, словно выплёвывал яд. Зал взорвался смехом. Громким, режущим, неестественным. Смех парада уродов. Он нарастал, будто волна, захлёстывая, заглушая всё — кроме страха. Страха, что клубился внутри Драко, сдавливая грудь. Он почти перестал дышать. — Смешивание крови волшебников и маглов, — продолжал Волан-де-Морт, — для неё не позор, а нечто достойное подражания. И в этот момент Чарити очнулась. С трудом подняла голову и, увидев знакомое лицо, слабо прошептала: — С… Северус… пожалуйста… м-мы же… друзья… Снейп застыл. Невозмутимый, как статуя. Ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не проскользнула на лице. Лишь тень — мгновенная, мимолётная — вспыхнула в глазах. Реддл ухмыльнулся. Презрительно. Почти игриво. Он поднял палочку. — Авада Кедавра! Вспышка зелёного — и всё. Тело, словно марионетку с обрезанными нитями, сбросило на стол, некогда семейный, за которым Драко сидел рядом с родителями, ел, смеялся, был ребёнком. Теперь — никогда. Никогда больше. Чтобы не закричать, он вцепился пальцами в бёдра, ногти впились в кожу сквозь ткань брюк. Дышать стало трудно. В горле стоял ком, желудок скручивало от тошноты. Но он не мог отвести взгляд. Просто не мог. Смотрел на лицо, что ещё секунду назад было живым. На глаза — мёртвые, стеклянные, в которых всё ещё застыла последняя слеза. Всё внутри кричало. Всё. Но губы оставались плотно сжатыми. Это будет в памяти навсегда. И как бы не хотелось сейчас выдрать себе глаза, вырвать душу — Драко запомнит. Запомнит последствия. Своего выбора. И, возможно, своей собственной будущей смерти. Реддл, словно ничего не произошло, погладил блестящую чешуйчатую голову змеи, что вилась рядом, и, присаживаясь обратно в кресло, прошептал с ленивой лаской, почти на парселтанге: — Нагайна… ужин. Змея, медленно, с достоинством, забралась на стол. Она скользнула к телу, мягко обвила его и, прижавшись мордой к шее женщины, начала поглощать. Дюйм за дюймом. Без спешки. С наслаждением. Блестящая кожа змеюки натягивалась, приобретая форму человеческого тела. А Драко не мог отвести взгляда. Перед глазами всплывали воспоминания — как он видел её, Черити, каждый день в Большом зале, за преподавательским столом. Как раздражался, слыша её голос, как однажды, смеха ради, пародировал его, чтобы позабавить слизеринцев. А теперь… теперь её больше нет. Только звуки хруста, шорох чешуи и ледяное молчание зала, в котором никто не дерзил вздохнуть. После этого дня Драко начали мучить кошмары. В них Чарити была жива. Она кричала. Кричала отчаянно, до хрипа, пока змея обвивалась вокруг, пока её пасть сжималась всё ближе. И в этих снах змея никогда не останавливалась на ней. В этих кошмарах вместе с Чарити умирал и Драко Малфой.