Безумие под названием Поттер

Темный Лорд, разумеется, узнал, что Поттер ускользнул. Формально виноваты были все — никто из присутствующих не справился. Каждый понимал: это же Поттер, он не мог просто так попасться. Но провал оставался провалом. В тот день Круцио жгло особенно яростно, словно Воландеморт вложил в заклятие всю холодную ярость за очередное поражение. Нарцисса пыталась оправдать сына, встать между ним и гневом Господина, но её слова растворились в пустоте. Всё рухнуло в тот миг, когда один из егерей распахнул рот и с мерзким удовлетворением произнёс: — Малфой тогда даже не сумел опознать подозреваемого. Гадкий шакал. Он явно наслаждался этим, растягивая в ухмылке своё уродливое лицо. Воландеморт не стал тянуть. — Я предупреждал, — его голос был ледяным и ровным. — Я не потерплю больше ни одного провала, Драко. И Круцио обрушился. Он слышал, как мать кричит, умоляя о пощаде, как отец удерживает её, не позволяя броситься вперёд, чтобы заслонить сына собой. Но всё это было где-то на краю сознания. Основным оставалась боль. Она накрыла его с головой, прорезая жилы и кости. Казалось, кровь закипела в венах, в них влили расплавленный металл. Кости ломались и гнулись, суставы выворачивало, а магическое ядро будто вспыхнуло пожаром и выворачивалось наизнанку. Драко пытался сдержать крик — тщетно. Губы сами разжались, и из горла вырвался мучительный вопль. Жалел ли он о своём поступке? Нет. Ни капли. Он сделал бы это снова. Малфои всегда берут максимум — и в ненависти, и в любви. А если любовь означает смерть ради другого… он бы умер за Гарри без колебаний. Но это не отменяло факта: боль была запредельной. Острая. Всепроникающая. Захлёстывающая. Она рвала не только плоть, но и душу. Больно. Больно. Больно. Помогите. Кто-нибудь… пожалуйста… Гарри… прошу… приди за мной… спаси… Время исчезло. Оно распалось на крики, рывки боли и удары сердца, что то и дело пыталось сорваться в бездну. Сознание угасло только тогда, когда тело окончательно сдалось. Очнулся он у себя в спальне. Синий балдахин над кроватью расплывался в сером тумане перед глазами. Веки были тяжёлыми, словно камень. Едва хватало сил приоткрыть их на пару секунд. Чьи-то тёплые пальцы осторожно сжимали его ладонь, гладили едва ощутимо. Мама. Конечно, мама. Сознание снова потекло прочь, утягивая его в спасительную темноту. И Драко вдруг понял, что не хочет возвращаться. Там, в этом покое, хотя бы не было боли.

***

Известия о Поттере помогали не сгореть дотла в чёрном пламени, которое с каждым днём всё плотнее обступало. Жизнь Малфоя превратилась в тесную темницу, сотканную из боли, унижения и одиночества. И всё же, несмотря на злость и обиду, чувство не исчезло. Любовь никуда не делась. Да, его бросили. Как сломанную вещь, как ненужный хлам — оставили в этом гнилом месте без малейшего шанса на спасение. Он сгорал от предательства. Но разум шептал: Гарри ничего ему не должен. Никогда не был для него кем-то важным — всего лишь заносчивым врагом, вечным раздражающим фактором. С чего вдруг Поттер должен был спасать его? И всё же сердце сжималось при одной мысли, что надежда, за которую он отчаянно цеплялся, оказалась пустой иллюзией. Он жил ею, как тусклым огоньком во тьме. Он верил, что та ночь в Хогвартсе… в ловушке… значила что-то и для Поттера. Но, видимо, нет. Видимо, всё это было лишь игрой. Дерзкой забавой. Что может быть изощреннее — унизить врага, использовав его чувства, сломав изнутри? Нет, Герой же не такой… Он пытался оправдать себя: да, позже он сам избегал Гарри. Но у него были причины. Веские, личные, непереносимые. Но это… это было другое. Совсем другое. Даже осколки под ладонями тогда не ранили так мучительно, как спина последней надежды, ускользавшей прочь из проклятого дома. Теперь же эти осколки будто проросли внутрь, смешались с кровью и безжалостно царапали по не зажившим ранам изнутри. Они отзывались каждый раз, когда Драко приходилось поднимать палочку на невиновного и произносить проклятия, которые он ненавидел. Каждый раз, когда на его глазах Нагайна обвивалась вокруг безжизненного тела, впиваясь в него зубами. Каждый раз, когда пожиратели с наслаждением пытали маглорожденных, а Лорд наблюдал с холодной усмешкой. Особенно остро осколки впивались в тот день, когда Поттер устроил переполох в Гринготтсе. В ответ Волан-де-Морт закатил кровавую баню, и ни один гоблин не избежал его ярости. Тогда Драко едва мог дышать — словно под рёбра загнали нож. Лишь рука матери, осторожно сжимающая его пальцы, удерживала его на поверхности. Таков удел всех, кто осмелится бросить вызов этому безумцу. Но Поттер хотя бы не сдавался. В отличие от него самого. Время утратило очертания, превратившись в бесконечную серую полосу. Дом, кишащий пожирателями, сменялся мрачными коридорами Хогвартса, где верховодили Кэрроу. Уже не существовало ни дня, ни ночи, ни передышки. Лишь выжженная пустота в груди, которая толкала идти дальше, и крошечный огонёк — слабое, но упрямое тепло, что грело надеждой на лучшее.

***

Битва в Хогвартсе началась для Драко слишком внезапно. То ли он слишком глубоко ушёл в себя и пропустил предупреждения, то ли война действительно развернулась столь стремительно — ответа он не знал. Но ясно было одно: это было страшно. Заклинания. Крики. Смерть. Всё слилось в невыносимую какофонию, давящую на разум, выбивающую дыхание. И среди этого хаоса в голове родилась крамольная, до ужаса притягательная мысль — о безнаказанности. В этой неразберихе, кто сможет заметить, если он бросит непростительное в спину пожирателя? Кто докажет? И чем дольше эта мысль жгла, тем отчётливее превращалась в убеждение. Рука будто сама взметнулась, и в следующую секунду зелёная вспышка разорвала воздух. «Авада» настигла ближайшего пожирателя, иронично — самого омерзительного из всех, Сивого. Тот уже заносил клыки над девушкой — кажется, её звали Лаванда Браун. Заклятье срезало его, и на миг Драко ощутил удовлетворение, сладкую мстительную дрожь в груди. Девушка, словно почувствовав, вскинула глаза в его сторону, но он тут же отвёл взгляд, поджав губы. За ним пали ещё несколько ублюдков. Каждый раз, когда очередное тело оседало на каменный пол, в груди рождалась пугающая эйфория. Но, несмотря на чувство опьяняющей свободы, он продолжал действовать осторожно, не выдавая себя перед прихвостнями Лорда. Ведь если Гарри… если он проиграет… Нет. Лучше не думать. Но все мысли рухнули в одно мгновение, когда Драко увидел висящее безжизненное тело Поттера на руках великана. Сердце мгновенно рванулось к горлу, лишая его воздуха. Паника хлынула волной, словно кто-то сжал его изнутри. Даже матушка, стоявшая рядом и сжимавшая его ладонь, уже не могла помочь — он словно умер сам, оставив лишь безвольную оболочку, стоящую среди хаоса. — Он жив, — шепнула Нарцисса едва слышно, почти беззвучно, склонившись к уху сына. Драко не сразу понял сказанное, но когда смысл прорезал пелену ужаса, грудь сама рванулась ввысь — он вдохнул, словно впервые за долгие минуты смог почувствовать воздух. В горле комом поднимались рыдания, но позволить им вырваться наружу он не мог. И вот — Герой оживает. Соскальзывает с рук Хагрида, крепко сжимает палочку, направляя её прямо в лицо Тёмного Лорда. Драко не находил себе места от нахлынувшего облегчения. Сердце билось где-то в висках, в груди бурлило дикое счастье и недоверие. Он жив. Гарри жив. Слава Мерлину. Слава всем богам, каким только можно молиться. И когда Волан-де-Морт рассыпался в прах, с плеч Драко будто свалилась каменная глыба. Ноги дрогнули, и, если бы не крепкая, теплая рука матери, он рухнул бы прямо на землю. Семья покинула поле битвы почти сразу же. Возвращение в родовое поместье не приносило облегчения — впереди ждал суд, и Малфой ясно понимал, что их решения, их поступки будут иметь последствия. Столько непоправимого уже совершено… Он не пытался отрицать очевидное: виноват, и наказание неминуемо. Пусть даже вместе с отцом — он готов. Только бы уберечь мать. Лишь бы её не коснулась кара. А Поттер… Драко не позволял себе мечтать. Чувства? Взаимность? Спасение? Всё это давно стало для него недостижимой иллюзией. Он ничего уже не ждал — слишком поздно. Слишком многое в нём сломано, слишком мало осталось от прежнего себя. Тело ещё держалось на плаву, но душа давно утонула. И только инстинктивный страх смерти удерживал его от окончательной пустоты. Как же глупо и противоречиво: Гарри жив — и это наполняло его светом, но самого Драко едва ли ждало что-то кроме тьмы. Пусть у Поттера будет счастье. Пусть у него будет жизнь. А для себя Драко не строил иллюзий: даже если впереди Азкабан, вряд ли он окажется хуже того, что он уже пережил.

***

Как и ожидалось, расследование не заставило себя ждать. Едва Хогвартс стих от криков и плача, едва улицы Лондона на мгновение утонули в хрупкой тишине, в двери Малфой-менора ворвались авроры. Не постучав, не предупредив — словно в логово дикого зверя. Их сапоги гулко отдавались в мраморных коридорах, и каждый шаг отзывался в груди Драко глухим ударом. Они переворачивали всё, срывали картины со стен, раскрывали шкафы, словно надеялись вытащить оттуда Темного Лорда. Старый дом, некогда величественный, теперь казался изуродованным и оскверненным. Драко оторвали от родителей так же холодно и решительно, как отрывают добычу у раненого зверя. Его увели в отдельную камеру — узкую, сырую, с каменными стенами, пропитанными сыростью и отчаянием. За этим последовали проверки и допросы. Его заставили выпить Веритасерум — жидкость с металлическим привкусом обожгла горло. Казалось, авроры влили в него больше, чем требовалось, — так много, что тело отказалось быть телом. Голова кружилась, будто он оказался в вихре, а мир плыл и расплывался, превращаясь в неясные тени и пятна. Желудок скручивало, тошнота подкатывала к горлу, но губы, помимо воли, продолжали выдавать правду, раз за разом. Слова выходили глухими, словно кто-то говорил его устами, а сам он слушал этот голос через плотную вату. Вопросы были бесконечными: кого пытал, кого убивал, что делал для Темного Лорда. Он отвечал. Говорил всё, что помнил. Но лица допрашивающих становились лишь холоднее, презрительнее. Их глаза светились ненавистью, а в конце его просто швырнули обратно в камеру, словно прокажённого. Драко впервые понял, что для них он — не человек. Лишь тень от преступлений его семьи, грязь, которую хочется смыть. Еды ему не принесли. В животе тянуло пустотой, тело ломило от слабости. Он и до этого питался скудно, теперь же слабость нарастала лавиной. Сознание то и дело ускользало, оставляя его балансировать на грани забвения. А на следующий день — суд. Его выволокли за шиворот, как ненужного пса. Наручники из холодного металла впивались в запястья, антимагические заклятия будто выжигали остатки сил. Усадили в центр зала. Не спросили, не дали ни секунды прийти в себя. Гул голосов заполнил пространство, но он почти ничего не различал. Толпа кипела яростью, кто-то кричал, кто-то требовал кары. Драко слышал это как сквозь толщу воды — шум, грохот, удары молотка, чей-то властный голос, разрезающий пространство. Но он не мог поднять голову. Тело предательски не слушалось. Веки тяжело падали, как свинцовые, мышцы отказывались подчиняться. Даже дыхание давалось с трудом. Он сидел, будто пустая оболочка, без сил, без воли. И в какой-то миг всё окончательно потемнело. Резкая боль в боку — последнее, что он ощутил, падая со стула. Боль резанула, вырвала его на долю секунды из небытия, прежде чем он провалился окончательно.

***

Прошло немало времени с того злополучного суда, прежде чем Драко снова начал хоть как-то ощущать реальность. Две недели — не меньше, утекли в тумане беспамятства, обрывков кошмаров и глухой боли. Очнулся он в «Святом Мунго», под гнетом тяжёлых чар и под слоями восстанавливающих заклинаний, будто опутанный невидимыми цепями. Каждое движение давалось с трудом, дыхание было хриплым, а тело ломило так, словно его пропустили через жернова. И всё же главным потрясением оказалось не физическое состояние, а новости, что поджидали его наяву. Его… оправдали. Его и мать. Эти слова долго не укладывались в голове, звучали как нелепая насмешка. Люциус, правда, оказался в Азкабане, но даже это казалось закономерным исходом: отец слишком много раз выбирал трусость, слишком часто жертвовал чужими судьбами ради собственного спокойствия. Драко не мог сказать, что его не мучила жалость — всё же это был его отец. Но вместе с тем внутри теплилось странное, горькое чувство: часть платы за прошлое наконец внесена, и цена эта справедлива. А потом, словно добивающий удар, оказалось, что тем, кто встал на его защиту, был Поттер. Гарри Поттер — тот самый мальчик, которого он всю жизнь пытался презирать, а теперь обязан был ему свободой. Драко не знал, как реагировать на это. В груди вспыхивала смесь унижения и ярости: он что, стал предметом жалости? Подаянием Героя, решившего разок поиграть в милосердие? Вот уж спасибо, с иронией подумал он, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Слишком поздно. Его спасать нужно было раньше — когда ещё оставалось хоть что-то, что стоило вытаскивать из бездны. Но сейчас… сейчас в душе Драко зияла пустота, и он сам едва верил, что способен на что-то большее, чем просто существовать. А потом пришло письмо. Конверт с гербом Хогвартса лежал на тумбочке рядом с постелью, казавшись чужеродным предметом в стерильной белизне больничной палаты. Малфой долго буравил взглядом конверт с фирменной печатью школы, где отправителем значилась МакГонагалл. Не понятно, на что был в тот момент расчет нового декана школы Магии и Волшебства. Он не знал, чего от него ждут. Возвращения? Примирения? Искупления? В голове всё плыло, сознание было обессилено и расплывалось, поэтому он только отложил конверт в сторону. Позже. Позже он решит, что делать. Если вообще когда-нибудь решит. «Позже» затянулось на почти все лето. Драко медленно приходил в себя в «Святом Мунго». Врачи и заклинания вытянули его буквально с того света: раны затянулись, силы вернулись, но отражение в зеркале пугало — худое, изможденное, будто чужое. Каждое движение давалось с усилием, словно тело принадлежало не ему. Но куда страшнее было то, что внутри ничего не менялось. Физическая слабость уходила, а пустота в груди только росла. Моральное состояние оставалось катастрофическим. Мир был выцветшим, тусклым, будто покрытым толстым слоем пепла. Он шел по коридорам больницы и не видел ни лиц, ни красок — лишь серые пятна. Ему казалось, что вместе с войной у него украли способность чувствовать. Радость, интерес, злость — все растворилось. Осталась лишь тягучая апатия, вязкая, как грязь, из которой невозможно выбраться. И только рядом с матерью в нем теплился слабый огонек. Нарцисса, хрупкая, но удивительно стойкая, будто удерживала сына в этом мире. Стоило ее прохладной руке коснуться щеки, стоило ей тихо улыбнуться, и в груди будто на мгновение появлялось тепло. Маленькое, но живое. — Ты справишься, милый, — сказала она как-то вечером, глядя ему прямо в глаза. Голос был мягкий, но в нем звучала уверенность. — Мы столько всего пережили, и теперь наконец-то можно передохнуть. Делай то, что считаешь нужным. Я тебя поддержу. Серые глаза Драко дрогнули. Он редко позволял себе что-то чувствовать, но эти слова задели. — Спасибо, мам, — прошептал он и крепко прижал мать к себе. Ее хрупкое тело казалось слишком маленьким и слишком ценным для такого мира. Объятия были единственным, что приносило покой, что заставляло верить: он еще жив. — Я все-таки закончу последний год обучения в Хогвартсе. Нарцисса немного отстранилась и тревожно вгляделась в его лицо. — Ты уверен? Если не хочешь — не нужно переступать через себя, Драко. Он медленно вдохнул, будто собираясь с силами. — Спасибо, что волнуешься… Но я уже решил, — слова давались нелегко, но он знал: если снова сбежит, если откажется от учебы, то это будет равносильно признанию окончательного поражения. А он слишком устал проигрывать. Отпускать тепло объятий не хотелось. Казалось, если разомкнет руки, оно исчезнет, и вновь останется одна пустота. Но пришлось. — Тогда я соберу тебе все необходимое, — Нарцисса ласково провела ладонью по его волосам. — Спасибо, мам, — тихо ответил Драко, стараясь не показать, как сильно он боится возвращаться туда, где его ждет чужая ненависть и собственные призраки. А также один очень важный для него человек, встречаться с которым он был не готов.