Принц чужого королевства

***

      Утро выезда в Соларью началось ещё на рассвете.       Автобус ждал у кованых ворот северной резиденции. Светлый, просторный, с панорамными окнами и гербом Сантеллии на бортах. Слуги заносили пледы, корзины с перекусом, термосы с кофе и зонты на случай внезапного дождя. Князь Уинтерс спорил с водителем о встроенной навигации и «скрытом следящем чипе».       Диана пыталась убедить Клинта не брать соломенную шляпу, в которой тот выглядел как сбежавший с винодельни фермер. Луис сидел на лавочке и проверял электронную повестку дня, словно ехал не в культурную поездку, а на заседание ООН. Адела, как всегда безупречно собранная, делала заметки в своём ежедневнике и спокойно следила за суматохой. Мейвин выглядел расслабленным, но настороженным: он разговаривал с кем-то по телефону, одновременно успевая осыпать шутками попытки Луиса заставить всех изучить «протокол встречи с мэром».       Питер вышел последним. Тёмно-синий лёгкий костюм, солнцезащитные очки и неизменная папка, которую он не выпускал из рук даже под видом «туриста».       Нейлард уже был на месте. Спокоен, собран, в белой рубашке и пиджаке цвета светлого льна. Он коротко поприветствовал всех и поднялся в автобус первым.       — Дорога займёт около сорока пяти минут. Мы поедем через долины и цитрусовые рощи. По прибытии размещение на вилле у подножия холма, затем посещение мастерских и галереи Сан-Доменико. Завтра прогулка в ботаническом саду и встреча с мэром.       — Осталось уговорить солнце быть фотогеничным, — заметила Диана.       Питер молча наблюдал за Нейлардом. В его голосе слышалось спокойствие, но под ним ощущалось напряжение, будто он держал под контролем не только поездку, но и собственные мысли.

***

      Автобус мягко тронулся от ворот, и шум замка остался позади. За окнами проплывали каменные стены и виноградные террасы, дорога уходила в долины, где в листве просыпался свет.       Моззи сидел рядом с Нилом, который просматривал маршрут.       — В прошлый раз ты не сопровождал делегацию лично.       — В прошлый раз не было причин.       — А теперь есть?       Нил смотрел в окно и ответил не сразу.       — Теперь многое изменилось.       Моззи коротко кивнул и больше не спрашивал.       В глубине салона Диана устроилась с путеводителем на коленях.       — Итак, культурная программа. Кто скажет, чем знаменита галерея Сан-Доменико?       — Исследует связь искусства и истории, — сказала Адела. — И хранит архив мастерской Лоренцо Фиораванти.       — Я не против искусства, — заметил Клинт. — Но если меня снова заставят нюхать керамику, как будто в ней тайный смысл, я просто уйду.       — Дыши и смотри вдаль, — посоветовал Мейвин. — Помогает при любых переговорах.       Луис поднял глаза от планшета.       — Напоминаю, завтра встреча с мэром. Программа обменов не обсудит себя сама.       — Документы подождут, — сказала Диана. — А рассвет за окном нет.       Салон оживился коротким смехом.       Питер сидел у окна. Папка лежала у него в руках, но он не раскрывал её. Он несколько раз ловил взгляд Нила в отражении стекла. Они так и не обменялись ни словом.       Дорога сделала поворот, и впереди показалось море. Утренний свет лёг на воду ровной линией. В салоне стало чуть тише.       Нейлард поднялся и взял микрофон.       — До Соларьи тридцать минут. Если есть вопросы по плану, лучше задать их сейчас.       Никто не ответил сразу. Каждый думал о своём и смотрел в окно. Дорога тянулась ровно и спокойно, оставляя время на тишину, которая тоже умела быть важной.

***

      Соларья появилась из-за поворота, словно возникая из воздуха. Город долин и апельсиновых садов. Белые дома с синими ставнями скрывались в зелени. Почти круглый год улицы были залиты тёплым светом. На рынках продавали пряности и масла из цветков, а в мае аромат жасмина и мёда тёк между домами, задерживался на балконах, вплетался в дыхание города.       Террасы города стекали вниз по склонам. Площадь была выложена светлым известняком. Фонтаны сверкали, а на изгибах улиц висели корзины с апельсинами. Везде арки, балконы, кованые решётки.       — Это место, где свет идёт изнутри, — тихо сказал Клинт, прижавшись к стеклу.       — Здесь всегда так, — ответил Нейлард. — Даже в пасмурный день кажется, что всё нарисовано.       У исторической виллы их уже ждали. Цветущий жасмин оплетал колонны. Внутри прохлада камня и тонкий запах цитрусового воска. Слуги проводили гостей по комнатам. Нейлард почти сразу ушёл готовиться к встрече с мастерами.

***

      Полдень прошёл насыщенно. Старая гончарная мастерская, кобальтовые и изумрудные глазури. Галерея в бывшем монастыре с окнами, выходящими прямо в небо. Питер шёл рядом. Он почти не говорил, но присутствие Нейларда ощущалось постоянно, мягко и настойчиво. Иногда их руки случайно встречались на перилах или при осмотре рам. И в этих коротких касаниях было больше, чем позволяли слова.

***

      К закату все вернулись на террасу. Пледы, белое вино, козий сыр, хлеб с хрустящей коркой. В долине становилось прохладнее, но воздух оставался наполненным ароматом сада.       Нейлард сел рядом.       — Устали? — спросил он негромко.       — Не больше обычного, — ответил Питер, не отводя взгляда от холмов.       — Завтра будет легче. Сад и мэр. Без керамики.       — А наследный принц останется?       Нейлард чуть заметно улыбнулся. Покачал бокал в руке и посмотрел на отражение неба в вине.       — Наследный принц иногда остаётся. Чтобы никто не потерялся в апельсиновых рощах.       Питер повернул голову. Они смотрели друг на друга долго, спокойно, будто весь день вёл именно к этой тишине. И в этом городе, где всё дышало светом, можно было просто молчать. И быть услышанным.

***

      Утро в Соларье начиналось с птичьих голосов и запаха апельсиновой корки, нагретой на первых лучах. Воздух ещё держал ночную прохладу, но тени под деревьями уже становились короче.       Ботанический сад располагался на террасах над городом. С каждой площадки открывался новый вид: на купола светлых церквей, на крыши в терракотовых тонах, на бирюзовую полоску моря вдали.       Делегация двигалась не спеша. Впереди шёл куратор сада, сухощавый мужчина с внимательными глазами и золотой булавкой в форме лаврового листа. Он рассказывал о редких сортах лаванды и цитрусов и о жасмине, который вывели здесь ещё в XIX веке, приспособив к горному воздуху и соли ветров.       Диана останавливалась у каждого куста, касалась лепестков, вдыхала аромат с профессиональной сосредоточенностью. Клинт пытался сфотографировать хамелеона, спрятавшегося в тени розмарина, и одновременно уверял местного садового мастера, что американские дорожные знаки вовсе не так уродливы, как думают в Европе. Адела шла чуть сбоку. Она делала пометки в блокноте, собирая данные о возможных поставках эфирных масел, но всё время отвлекалась на бабочек. Луис слушал экскурсовода внимательно, хотя тот явно получал удовольствие от собственных фраз и позволял себе замечания вроде таких, как «пыльца с жасмина в этом климате держится дольше, чем некоторые любовные клятвы».       Питер шёл рядом с Нейлардом.       — Здесь пахнет детством, — заметил он. — Или памятью о чём-то тёплом, что невозможно вернуть, но приятно помнить.       Нейлард кивнул.       — В Соларье всегда пахнет воспоминаниями. Это место… как будто не двигается во времени. Ты уезжаешь, а оно остаётся прежним. И всё же каждый раз ты видишь что-то другое.       Тропинка вывела их к беседке в тени лимонника. Каменные столы были накрыты, на них стояли вода, мята, марципаны и корзина апельсинов.       — Подозреваю, что это и есть «официальная неофициальная» часть встречи, — заметил Питер, осматривая стол.       — У нас всё так, — ответил Нейлард. — Сначала сладкое, потом разговор. Сантеллийская классика.       Питер хотел ответить, но замолчал. Лимонные листья качались над беседкой, солнце пробивалось сквозь ветви. На секунду они оказались слишком близко, так что Питер уловил запах его кожи. Нил чуть повернул голову, и их взгляды встретились. Ни один не отвёл глаза первым.

***

      В этот момент появился мэр Соларьи, невысокий, элегантный, с густыми седыми волосами и живым огнём в глазах. Он был одет в светло-оливковый костюм с поясом, больше похожий на артистический наряд, чем на официальный мундир.       — Дамы, господа, — сказал он с широкой улыбкой. — Добро пожаловать в самый медленный и самый ароматный угол Сантеллии.       Он говорил по-английски с мягким акцентом и той выразительностью, которая выдаёт человека театра. В молодости он был режиссёром, и это чувствовалось в каждом его жесте.       — Я бы предложил вам прогулку по виноградникам, но, честно говоря, никакая улица не расскажет о нас больше, чем этот жасмин, — он провёл ладонью по цветущей стене. — Поэтому давайте просто посидим, выпьем и поговорим. О чём угодно, кроме политики. Хотя бы полчаса.       — А что случится после? — — спросила Диана, устроившись на низкой мраморной скамье.       — Тогда я прочту вам стихи. Но не свои, не бойтесь. У нас поэт работает в муниципалитете. Бухгалтер, если точнее.       Лёгкий смех прозвучал на террасе.       Нейлард наклонился ближе к Питеру, будто делился секретом.       — Видите, почему я хотел, чтобы вы сюда приехали? Здесь даже чиновники читают стихи.       — И хамелеоны умеют исчезать, — заметил Питер. — Это уже вызывает вопросы.       — Зато вы остались, — тихо сказал Нейлард.       Он не улыбался, но в голосе звучало что-то мягкое. Питер поднял взгляд. Их глаза встретились. Вокруг остался только свет. И жара, растущая где-то под кожей.

***

      Куратор сада остановился у клумбы с редким кустарником. Он собирался объяснить его свойства, но вдруг заметил движение рядом и нахмурился.       — Простите, Ваше Сиятельство, но это растение нельзя просто нюхать, — сказал он строго.       — А если я утверждаю, что обладаю антиаллергенным обонянием и принадлежу к школе ботаников-телепатов? — ответил Моззи, не поднимая головы от кустика с серебристыми листьями.       Нил, проходя мимо, остановился рядом.       — Моззи, — тихо сказал он, чтобы не мешать остальным. — Напомни мне, пожалуйста, в каком месте протокола указано твоё имя как официального участника делегации?       Князь Уинтерс выпрямился и стряхнул с рукава невидимую пыльцу, и с абсолютно невозмутимым лицом ответил:       — В самом сердце дипломатического инстинкта, Ваше Высочество. Я внештатный наблюдатель. Независимый. Неофициальный. Но крайне полезный.       — Ты опять проник в автобус без допуска.       — Термин «проник» звучит предвзято, — заметил Моззи. — Автобус открыл двери. Я вошел. Это выглядело как приглашение судьбы. Никто не возражал. Если помните, Ваше Высочество, вы даже не спросили, почему я еду с вами. А теперь вдруг ходите недовольный. Неожиданная избирательность.       Нил посмотрел на него устало, но с тенью улыбки.       — Это же дипломатическая миссия.       — Именно поэтому я здесь. Кто-то же должен представлять голос народа. Я народ. Кстати, у меня уже триста фотографий хамелеона в розмарине. Это тоже будет вкладом в отчётность.                    — Оставь хотя бы одну фотографию для архива, — сказал Нейлард и уже пошёл дальше. — И если в следующий раз принесёшь сыр, тебя официально внесут в список делегации.       — Работаю над этим, — с достоинством ответил Моззи       Диана, услышав часть диалога, тихо хихикнула и пробормотала Клинту:       — С этим князем они превратят любую поездку в театр абсурда.       — Или хотя бы в сериал, — заметил Клинт, проверяя фокус камеры.       Питер услышал разговор краем уха и невольно улыбнулся. А Нейлард продолжил путь между цитрусовыми деревьями, будто ничего не случилось. Но по едва заметной искре в его взгляде было ясно: он не возражал против того, что Моззи снова оказался рядом.

***

      Обратная дорога из Соларьи началась под вечер, когда город начал затихать. Лавки закрывались, цветочные рынки смолкали, а воздух над апельсиновыми рощами густел от тепла, накопленного за день.       Автобус ждал на нижней террасе у белокаменной виллы в тени олеандров. Панорамные окна уже не сверкали, как утром, только отражали золото заката. Диана стояла у перил с бокалом воды и смотрела на море. Клинт убирал аппаратуру в чехлы и перекидывался с князем, который разрешил называть себя Моззи, последний шутками. Сам он успел купить на базаре широкополую шляпу и теперь уверял всех, что стал официальным представителем Сантеллийского союза ароматических кустарников.       Нейлард разговаривал с водителем и проверял маршрут. В его движениях не было суеты. Он выглядел усталым, но довольным, как человек, у которого день прошёл так, как нужно.       Питер спустился с террасы последним. Папки у него при себе не было, но взгляд оставался таким же внимательным. Он ненадолго задержался у перил, будто хотел ещё раз запомнить вид.       — Всё было чересчур красиво. Придётся сомневаться в реальности. Или чаще приезжать, — сказал он, подходя ближе к принцу.       — Или остаться, — ответил Нейлард спокойно. — Как некоторые хамелеоны. Сменить цвет и раствориться.       Питер усмехнулся, но ничего не сказал. Он прошёл мимо, поднимаясь в автобус.       В салоне царила полудрёма. Диана уже устроилась у окна и надела наушники. Клинт выбрал место рядом с Моззи. Тот разложил карту Сантеллии и рисовал на ней линии «альтернативного маршрута с поэтической перспективой», как он выразился. Луис читал новости, Мейвин листал фотографии витражей, Адела делала заметки в блокноте. Нейлард сел последним, рядом с Питером.       Автобус мягко тронулся. Соларья постепенно отдалялась: белые стены, синие ставни, жасмин на балконах. Террасы поднимались и исчезали за окнами, как страницы книги, которую закрывают на нужной главе, чтобы вернуться потом.       — Хороший день, — сказал Питер спустя десять минут. Он смотрел в окно. — Не просто экскурсия. Что-то останется в памяти.       — В этом и был смысл, — ответил Нейлард.       Они замолчали. Питер сидел, слегка откинувшись назад, и казался спокойным, но его пальцы легко постукивали по подлокотнику, выдавая внутреннее напряжение. Нейлард заметил это движение и чуть подался ближе, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Вместо слов он просто положил на подлокотник руку. На ту же поверхность, где уже лежала рука Питера. Их пальцы не соприкоснулись, оставалось несколько сантиметров. Но расстояние казалось нарочно маленьким. Почти вызовом. Почти признанием.       Дорога вела вверх, среди виноградников и садов. Небо розовело над холмами Сантеллии. Рабочие разговоры остались позади, как и галереи, и мастерские, и шумные площади. Впереди снова ждала столица, резиденция, протокол и встречи.       Но в этот момент не было ни политики, ни протокола. Только дорога. Две руки на одном подлокотнике. И притяжение, которое уже невозможно было не замечать.

***

      Автобус медленно въехал во внутренний двор Кастильо Аурелия. Вечер опускался на сады, и золотистый свет Соларьи сменился фиолетовыми тенями кипарисов. Замок встретил их тишиной, ровным светом фонарей у арок и ощущением порядка, который держится в чьей-то крепкой руке.       Нейлард вышел первым. Он задержался на ступеньке автобуса, словно собираясь с мыслями, затем обернулся к делегации.       — Спасибо за эти два дня. Мне кажется, Соларья оставила вам именно то впечатление, которое и должна была.       — Если вы имеете в виду ощущение, что я теперь хочу там жить, — отозвалась Диана, — то да, оставила.       — Это была самая красивая керамика, которую я едва не уронил, — добавил Клинт.       Нейлард коротко усмехнулся. Его лицо ещё было расслабленным, но взгляд уже стал сдержанным.       — И поскольку вы теперь официально часть эстетического опыта Сантеллии, я хочу пригласить вас на ужин сегодня вечером. Совместный ужин с моей семьёй. Без парада, но с уважением к традиции. Король, королева, мой брат и я будем рады видеть вас за одним столом. Также к нам присоединятся князь Уинтерс, граф Куртенэль и графиня Каталина ди Сан-Морро.       Он произнёс последнее имя чуть медленнее, чем остальные. На мгновение его взгляд задержался на Питере, прежде чем снова стать нейтрально-вежливым.       — Ужин в малой галерее. Восемь часов. Форма одежды без галстуков, но не совсем фривольно.       — Это звучит… как угроза, — заметила Диана.       — Это звучит как приглашение, — поправил её Питер, не спуская взгляда с Нейларда.

***

      Сумерки опустились на Кастильо Аурелия мягко, словно задержались на мгновение в воздухе перед тем как лечь на стены. В распахнутых окнах галереи шевелились белые занавеси. Вечер приносил запах жасмина из сада.       Малая галерея, обычно предназначенная для неофициальных ужинов и семейных советов, в этот вечер стала камерной столовой. Достаточно торжественной, чтобы соблюсти рамки, и в то же время удивительно уютной.       Белая льняная скатерть, аккуратно расставленные приборы, стеклянные подсвечники со свечами цвета слоновой кости. Вдоль стола стояли хрустальные вазы с тонкими веточками оливы. Мягкий блеск стекла и серебра, негромкие шаги слуг создавали ощущение вечера, к которому хочется прислушиваться.       Стол был продолговатым, но не слишком длинным, за таким удобно говорить и видеть всех собеседников. Здесь не нужно было повышать голос и не возникало чувства, что это официальный приём. Это был вечер для своих, как бы официально он ни выглядел.       Король Джеймонт III сидел во главе стола. Он выглядел сдержанно, как всегда, но в его лице читалось спокойное удовлетворение. По правую руку от него находилась королева Эмилиана в платье нежно-голубого цвета. Её взгляд часто задерживался на сыновьях, и в этом была та редкая, тихая гордость, которую она не прятала. По правую сторону от отца сидел принц Нейлард. Слева от него сидела графиня Каталина ди Сан-Морро, его официальная спутница. Безупречная, уверенная и сдержанная, она была украшением любого вечера. Справа Питер Бёрк. Дальше Диана, Клинт и Луис.       По левую сторону от короля, рядом с матерью сидел принц Брейлан. Рядом с ним граф Куртенэль. У края стола разместились Мейвин и Адела, поблизости сидел князь Уинтерс. Он с самого начала вёл непрерывную беседу, жестикулировал, спорил, рассказывал истории и уже успел научить Аделу паре итальянских фраз, смысл которых она поняла не сразу, но явно с удовольствием.       Когда все расселись, король слегка постучал ножом по бокалу, и в зале сразу стало тише.       — Сегодня за этим столом собрались не только официальные гости, но и люди, которых мы уже искренне считаем друзьями, — сказал он. — Пусть такие вечера сближают сильнее любых контрактов. За открытые разговоры, за честность и за то, чему мы можем научиться друг у друга.       Он поднял бокал. Остальные последовали его примеру. Вино было светлым, с лёгкой фруктовой нотой, урожай из Валь-Виньи, которым гордилась страна.

***

      Разговоры за столом вскоре разделились на несколько тихих кругов. Кто-то обсуждал завтрашнюю поездку в портовый город, кто-то местные специи и вина, кто-то вспоминал исторические анекдоты. Каталина разговаривала с королевой уверенно и спокойно. Она легко переходила от искусства к погоде и иногда бросала короткие взгляды на Нейларда, будто напоминая ему о давно определённой роли между ними.       Нейлард отвечал ей вежливо, сдержанно, даже доброжелательно. Но каждый раз, когда он поворачивался к Питеру, в его лице что-то менялось. Исчезала дворцовая выучка, появлялось тепло и внимание.       — Рад, что вы пришли, — негромко сказал он, когда в зале стало тише.       — От такого приглашения трудно отказаться, — ответил Питер, поднося бокал ко рту. — Обстановка, еда, компания… всё выглядит слишком хорошо, чтобы упустить шанс.       — Я хотел, чтобы этот вечер был живым. Насколько это возможно в замке, — сказал Нейлард.       — Это чувствуется. В хорошем смысле, — Питер отвёл взгляд к пламени свечи.       Каталина, заметив их разговор, наклонилась к Нейларду и тихо сказала что-то по-французски. Её голос звучал мягко, но в глазах появилась внимательность. Питер не понял слов, но уловил суть. Её интерес к нему больше не был формальным.       Нейлард коротко кивнул ей в ответ. Он не отстранился, но и не приблизился. В его движении чувствовалась внутренняя пауза, некая осторожность между долгом и тем, что нельзя произнести вслух.       На другом конце стола Блейн вполголоса делился с Куртом впечатлениями о вине. Курт отвечал коротко, но с теплом, и почти не сводил с него взгляда. Иногда под столом их руки оказывались слишком близко, и кто-то из них сразу прерывал это случайное соприкосновение. Будто оба понимали, что пока рано позволять себе большее.       Подача второго блюда сопровождалась рассказом князя Уинтерса о том, как он однажды потерял ботинок в римском фонтане и из-за этого опоздал на приём в Венецию. Смех за столом был живой. Даже король позволил себе редкую улыбку.       К девяти в качестве десерта, подали миндальный крем с тёплыми апельсинами. Аромат был тонким и тягучим, как лето. Стол на мгновение притих, будто каждый хотел продлить вкус ещё на секунду.       Королева Эмилиана подняла бокал.       — Спасибо всем, кто сегодня с нами. За эти недели мы увидели, что культура может сближать сильнее политики. Пусть вино, разговоры и тепло этого вечера останутся с вами дольше документов и протоколов.       — Особенно вино, — заметил Моззи, и Клинт едва не поперхнулся от смеха.       Диана наклонилась к Питеру и сказала тихо, так что слышал только он:       — Я не знаю, что между тобой и принцем, но ты точно не просто гость.       Питер не стал отвечать. Он посмотрел на Нейларда. В этот момент Нейлард тоже повернулся, их взгляды встретились. На секунду всё вокруг словно замедлилось. Звуки разговора, звон бокалов и свет свечей отошли на второй план.       Это длилось мгновение, но его хватило, чтобы Питер понял: этот ужин может стать самым опасным моментом за всё его пребывание в Сантеллии. Потому что именно здесь, за этим спокойным семейным столом, происходит то, о чём не говорят вслух. И именно такие вещи потом меняют судьбы.

***

      Гости начали подниматься из-за стола. Скатерть тихо шуршала, от движения звенели бокалы. Кто-то благодарил повара, кто-то обсуждал планы на утро. Смех и разговоры заполнили галерею мягко, без лишнего шума.       Королева беседовала с Аделой. Клинт смеялся над очередной шуткой Моззи. Блейн что-то показывал Курту на телефоне, стараясь делать это незаметно.       Каталина подошла к Нейларду и легко коснулась его руки. Он наклонился, выслушал её и кивнул. Она перевела взгляд на Питера. Взгляд был коротким, но его хватило, чтобы понять: она видит больше, чем говорит. Через мгновение Каталина удалилась вместе с королевой в сторону жилого крыла.       Питер задержался у выхода, дожидаясь Диану. В этот момент за спиной раздался негромкий голос:       — Господин Бёрк.       Он обернулся.       Нейлард стоял чуть в стороне у колонны в полосе мягкого света. Уже без улыбки, без светской игры. Просто он, спокойный и собранный, будто на мгновение снял роль, но не позволил себе стать уязвимым.       Питер подошёл, не слишком близко, но достаточно, чтобы говорить негромко.       — Спасибо, что были здесь, — сказал Нейлард спокойно. — Это был не просто ужин. Для меня это было важно.       — Я понял, — ответил Питер. — Вечер получился особенным. Теплее, чем я ожидал. Даже слишком.       — Я хотел, чтобы он был таким. Без протокола, насколько это возможно в этих стенах.       — Удалось. И, кажется, даже больше, чем вы планировали.       Нейлард едва заметно усмехнулся. Несколько секунд он смотрел на Питера чуть дольше, чем позволяло такое количество свидетелей вокруг.       — И всё же, — сказал Нейлард. — Вы так и не сказали, понравилось ли вам вино.       — Понравилось, — ответил Питер и на мгновение опустил взгляд. — Оно мягкое, с характером. Немного горчит в послевкусии, но от этого только лучше.       Он поднял глаза.       — Как воспоминание, о котором не хочется жалеть.       Повисла тишина. Где-то дальше по галерее слышались шаги, гул голосов постепенно стихал. Все расходились. Только они ещё не ушли.       — Я мог бы проводить вас, — сказал Нейлард спокойно.       — Не стоит, — ответил Питер мягко. — Это было бы лишним. И мы оба это знаем.       Нейлард кивнул. Он принял отказ, но в его взгляде осталось что-то недосказанное.       — Тогда просто, — его голос стал тише, — спокойной ночи, господин Бёрк.       — И вам, Ваше Высочество.       Питер задержался на полсекунды. Потом повернулся и ушёл, даже не оглянувшись. Его шаги растворились в коридоре.       Нил остался в галерее один. На столе догорала свеча, хрусталь бокалов холодел в полумраке. Вечер закончился, но воздух ещё держал в себе напряжение от несказанных слов. Эта ночь оставит след. Даже если о ней никогда не вспомнят.

***

      Питер шёл по коридору, где огни гасли один за другим. Замок словно закрывал день, уводя в тишину всё, что не должно дожить до утра.       Слуги оставили лишь редкие бра на стенах. Они давали мягкий свет, похожий на отблески свечей в старой часовне. Шаги Питера звучали тихо благодаря ковровым дорожкам, которые смягчали звук, как будто замок берёг ночной покой своих жильцов.       Здесь не было мрачности, которой ждёшь от старых стен. Не пахло сыростью. В воздухе витал аромат лимона и пчелиного воска, запах дерева смешивался с еле уловимыми нотами масла для полировки. Всё напоминало дом.       Он шёл медленно. Не от усталости, хотя день был долгим. В его движении чувствовалось другое: желание побыть одному. Сбросить с себя улыбки, негласные правила, взгляды через стол. Роли отходили одна за другой, и оставался только он.       Иногда одиночество не пустота, а пространство, в котором можно дышать.       Он прошёл мимо закрытых дверей библиотеки, под арками, где днём стоял золотой свет, а теперь было темно. Впереди был поворот к южному крылу, где разместили делегацию. Он свернул туда.       Он вошёл и закрыл за собой. В комнате всё было в порядке. Мягкий свет лампы в углу, сложенные полотенца на кресле, заправленная кровать, планшет с таблицами на столе. Всё на своих местах. Всё правильно. Всё спокойно.       И при этом что-то не то.       Он стоял, не двигаясь. Не стал раздеваться и не подошёл к столу. Смотрел в полумрак комнаты, будто там должен был появиться ответ. Он вспоминал не слова и не блюда. Не разговоры.       Взгляд.       Тот единственный момент за ужином, когда всё будто стихло и их глаза встретились. Ни одного лишнего жеста, ни звука. Но в этой тишине было что-то слишком откровенное. То, чему не место в их положении. И что уже невозможно стереть.       Он медленно провёл рукой по лицу, потом по волосам. Только сейчас заметил, как сильно сжимал челюсть весь вечер. Снял пиджак и повесил его на спинку стула. Сел на край кровати осторожно, будто прислушиваясь к собственным мыслям. Он не был уверен, что сделал правильно, но понимал, что иначе поступить не смог бы.       Зачем он остался до конца?       Зачем сказал то, что сказал?       Он всегда был осторожен. Особенно здесь, в стране, где каждое слово регламентировано, где выражение лица могут прочесть как заявление, а паузу как слабость. Где принцы умеют улыбаться так, чтобы никто не догадался, о чём они молчат.       И всё же он позволил себе шаг в сторону. Небольшой, но настоящий.       «Вы так и не сказали, понравилось ли вам вино».       «Как воспоминание, о котором не хочется жалеть».       Он мог просто кивнуть. Мог отшутиться. Мог уйти первым, сославшись на график, усталость или протокол.       Но остался.       На подоконнике стоял бокал, забытый с вечера. Он взял его, налил немного вина. Без мыслей о вкусе, о букете или послевкусии. Просто глоток. Просто тихий выдох в пустой комнате.       Вино было хорошим, тёплым и солнечным. Оно пахло Валь-Виньей, но больше напоминало этот вечер. Вечер, в котором осталось то, чего так и не произошло.       «Это было бы лишним. И мы оба это знаем».       Он не произнёс эту фразу вслух, но она вернулась и давила изнутри. Это было почти сожаление, но не совсем. В глубине он хотел одного: чтобы тот усомнился, чтобы понял, что не всё сказано.       Чтобы остался.       Он подошёл к окну и поставил бокал на подоконник. За стеклом была тишина. Над садом раскинулось тёмное небо со слабо мерцающими звёздами. Между апельсиновыми деревьями двигались тени. Вдалеке по дорожке почти бесшумно проехала машина.       Питер смотрел в ночь, но видел не сад.       Он видел лицо. Без титула, без дистанции, без светской маски. Лицо человека, которого он не должен был увидеть таким. И всё же увидел.       Он закрыл глаза.       Просто ужин. Просто вечер. Просто вино.       Он повторил это тихо, почти на выдохе. Но знал: это не было просто. И не пройдёт само.

***

      В покоях было тихо. Слуги ушли почти час назад, оставив приоткрытое окно и полумрак, в котором тускло горела лампа на письменном столе. В воздухе держался лёгкий свежего белья.       Нейлард снял пиджак и повесил его на спинку стула. Расстегнул запонки, положил их в шкатулку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и потянулся за бокалом.       На столе стояла бутылка того самого вина, которое подавали за ужином. Он налил немного, не ради вкуса, а чтобы занять руки. Сел в кресло у окна и посмотрел наружу. За стеклом лежал тёмный двор и сад, стены замка терялись в ночи. Ветер едва колыхал ветви, где-то внизу послышался приглушённый скрип двери. Всё было спокойно, но покоя в этом не было.       Он сделал глоток, потом ещё. Медленно, без спешки. И всё равно думал не о вине. Перед глазами снова возник коридор и короткий разговор. Тишина после фразы: «Это было бы лишним. И мы оба это знаем».       Он мог ничего не говорить. Мог пожелать доброй ночи и уйти. Мог сохранить дистанцию, остаться в пределах дозволенного. Но почему-то не захотел. Внутри было чувство, которое он не успел назвать. Он просто не хотел, чтобы Питер уходил так быстро. Или хотел задержать этот вечер, хотя бы на мгновение дольше.       Он не сказал ничего лишнего, хотя был на грани. Вдохнул глубже, потёр лоб. Простой день. Спокойный ужин. Никаких неожиданностей, кроме одной. Не громкой, не очевидной, но слишком ясной, чтобы не заметить.       Взгляд.       Всего секунда, но в ней было нечто, что уже не получится игнорировать, даже если сделать вид, что всё как обычно.       Он допил вино и поставил бокал на стол. Чуть ссутулился в кресле. Не хотелось ни ложиться, ни читать, ни погружаться в работу. Хотелось тишины, в которой можно не притворяться. Но мысли не спешили уходить.       Иногда всё кажется правильным: фразы уместны, поведение выверено, дистанция соблюдена. Но остаётся ощущение, что ты что-то упустил. Или, наоборот, впустил слишком близко.       Нил посмотрел на дверь. В комнате было по-домашнему спокойно, но внутри оставалось напряжение. Может, это просто усталость после ужина. А может, нечто иное.       Он потянулся к выключателю. Лампа погасла, и комната погрузилась в мягкий сумрак.       Только окно, ветер и несколько несказанных слов, с которыми трудно уснуть.