Принц чужого королевства

***

      Сантеллия просыпалась поздно. Лёгкий золотистый свет заливал виноградники, покрытые тяжёлыми гроздьями, согревая белоснежные виллы с колоннами, раскинутые по холмам. Воздух был полон ароматов: лаванда, розмарин, сладковатый запах свежего винограда. Птицы лениво перекликались над старинными фонтанами, а в центре этой тёплой и щедрой страны стоял Кастильо Аурелия, королевская резиденция, венец истории и власти.       Снаружи замок выглядел как нетронутое сокровище XVI века: высокие башни, рельефные фасады, арки, гербы, мозаики на плитах двора. Внутри же сплав прошлого и будущего: цифровые архивы, винные лаборатории, скрытые лифты, дизайнерские кабинеты и роскошные залы с антикварной мебелью.       Сантеллия занимала три тысячи квадратных километров, это была небольшая страна, но по богатству и славе затмевавшая куда более обширные государства. Её холмы сплошь покрывали виноградники, зелёными волнами спускавшиеся к лазурному морю. Здесь рождались лучшие красные и белые вина мира, и знатоки утверждали: каждый винтаж Сантеллии имеет свой характер, отражающий темперамент её королей. Богатейшие люди планеты приезжали сюда, чтобы отдыхать в белоснежных виллах на побережье, где песок сверкал, а воздух был насыщен солью и ароматом созревающего винограда.       Флаг Сантеллии был красивым и торжественным: в центре лазурной полосы помещена эмблема лозы, опоясывающей корону. Лоза изображена витиеватой, с пятью листьями и гроздью из двенадцати золотых ягод, символизирующих плодородие и двенадцать родов, основавших королевство. Золотая корона, с жемчужными украшениями и пурпурной подкладкой, символизирующая просвещённую монархию и преемственность власти. Этот флаг развевался над замками, винодельнями и над мачтами яхт, стоящих в гавани Аурелии.       На гербе Сантеллии изображён малиново-красный щит с золотым грифоном. Он стоит на задних лапах, крылья раскрыты, взгляд устремлён вправо. В поднятой лапе грифон держит гроздь винограда натурального золотистого цвета с зелёным листом. Щит увенчан короной Сантеллии, выполненной из золота и украшенной жемчужинами и лазурными вставками, символизирующими море. По бокам щита проходят виноградные лозы. Они обвивают основание и сходятся у нижней ленты с девизом королевства.       На серебряной ленте выгравировано:       «Ex Vite Lux et Vita» что означает «Из Лозы свет и жизнь».       История Сантеллии восходит к XIII веку. Тогда она была укреплённым городом-гаванью и стратегическим портом на Средиземноморских морских путях. Со временем город вырос, обрёл влияние и превратился в независимое княжество, а позже в королевство под властью династии Треволие Кэффрион. Трон здесь всегда передавался по наследству, и монарх оставался верховной властью страны. В последние десятилетия при дворе начал работать Совет Парламента, орган с совещательной функцией, который помогает королю в вопросах экономики и внешних связей.       Сантеллия оставалась монархией с прочными традициями, но при этом удивляла многих своей внутренней открытостью. Несмотря на влияние церкви и важность семейных ценностей, в стране были разрешены однополые браки. Закон был принят по инициативе королевы Эмилианы и утверждён Советом в 2010 году, в период зрелости правления короля Джеймонта III. Он вошёл в историю как "Lex Aequalis Amoris" что означает "Закон Равной Любви".       Королева Эмилиана получила образование за рубежом и была известна своей гуманистической позицией. В одной из исторических речей она сказала: «Любовь не вопрос согласия общества. Это вопрос достоинства. А достоинство неприкосновенно».       Сопротивление закону было ощутимым. Часть старой знати и представители духовенства выступали резко против, ссылаясь на традиционные устои и религиозные аргументы. Несколько раундов дебатов не привели к компромиссу, и тогда в обсуждение вмешался сам король Джеймонт III. В своей речи он подчеркнул: «Мой долг защищать подданных. Не судить, кого они любят, а сделать так, чтобы никто не остался без защиты закона».       После голосования Совет одобрил закон девятью голосами из четырнадцати. Lex Aequalis Amoris разрешил гражданскую регистрацию однополых союзов и приравнял их в правах и обязанностях к традиционным бракам. Венчания по церковному обряду остались на усмотрение епархий, и духовенству разрешалось самостоятельно решать, благословлять ли такие союзы. Однако признание гражданского брака стало обязательным для всех государственных структур.       В день принятия закона на террасе у здания Совета посадили молодую лозу сорта Белый Грифон. Этот жест стал символом новых времён и равного права на любовь. Количество таких браков в стране оставалось небольшим. Несмотря на легализацию, общество оставалось сдержанным и традиционным. Но закон действовал, и одним своим существованием делал Сантеллию одной из самых прогрессивных стран Средиземноморья в вопросах личной свободы. Уже через пять лет Lex Aequalis Amoris перестал вызывать споры. Сегодня его называют одним из ключевых шагов к зрелой монархии, которая умеет меняться, не теряя достоинства.       В стране проживало около 350 тысяч человек. Немного по меркам Европы, но достаточно, чтобы каждая долина, каждое побережье и каждый город хранили собственный ритм жизни. Большая часть населения жила в Аурелии, в столице королевства, построенном террасами вдоль морского побережья и поднимающемся вверх по холмам. Улицы, вымощенные золотистым камнем, вели к площадям с фонтанами и цветущими олеандрами. Дома сияли белизной или персиковыми оттенками, крыши покрывала терракотовая черепица, блестящая на солнце, как чешуя рыбы. В аркадах пахло специями, оливками и свежеиспечённым хлебом. На фасадах многих зданий красовались гербы семей, владевших ими веками.       Помимо Аурелии, в стране находились ещё три города, каждый из которых хранил свою неповторимую атмосферу:       · Соларья - город долин и апельсиновых рощ. Его белые дома с синими ставнями прятались среди зелёных садов, а улицы были залиты золотым светом почти весь год. Здесь располагались рынки пряностей и цветочных масел, а в мае по улицам текли ароматы жасмина и мёда.       · Вьеллано - город на высоком плато, окружённый виноградниками, из которых веками производили рубиновое вино Сантеллии. Его каменные дома хранили прохладу даже в летнюю жару, а на центральной площади стояли бронзовые статуи богов плодородия. Здесь проходили фестивали вина, поэтические вечера и театральные шествия под открытым небом.       · Монтерре - самый древний из четырёх, выросший вокруг монастыря с изогнутыми арками и белыми мраморными колоннадами. Он был утопающим в тишине и утренних туманах городом, где звучали колокольчики на узких улочках и мягко скрипели ставни. В Монтерре жили каллиграфы, реставраторы, мастера миниатюр и резьбы по камню.       Каждый из этих городов служил стране по-своему: Соларья - как торговый центр плодородной долины, Вьеллано - как культурное и гастрономическое сердце, а Монтерре - как хранитель тишины, ремёсел и памяти.       За пределами городов тянулись виноградники, оливковые рощи и небольшие деревушки Валь-Винья, Лаурано, Кампо Россо, Мариния и Санта-Эленсия, где жили виноградари, ремесленники и те, кто обслуживал королевский двор.       Гражданство Сантеллии считалось редчайшей привилегией. Если человек не рождён здесь или не принадлежал к придворной знати, получить гражданство было почти невозможно. Эта закрытость лишь усиливала ореол таинственности, окутывавший страну.       Единственный международный аэропорт Сантеллии Лаурано был расположен в равнинной долине западнее Аурелии, в двадцати километрах от столицы. Он занимал около пяти квадратных километров и считался одним из самых малых, но самых элегантных аэропортов Европы. Построенный из светлого камня и стекла, с колоннами, украшенными резьбой виноградной лозы, он соединяет современность с национальной эстетикой.       Терминал разделял общую и дипломатическую зоны. Для официальных делегаций был предусмотрен отдельный въезд и зал приёма. Транзитных пассажиров здесь не было. Въезд в Сантеллию осуществлялся только по визам и официальным приглашениям, а пропускная способность ограничивалась двадцатью рейсами в сутки. Лаурано встречал гостей высокого ранга, делегации, бизнесменов и артистов, прибывающих по особому приглашению королевства.       Экономика Сантеллии не ограничивалась вином. Страна славилась ювелирным мастерством. В небольших мастерских, скрытых в узких улочках старых кварталов, создавали украшения, ценившиеся на европейских аукционах. Важным источником дохода была и банковская сфера. Под контролем королевского дома в стране действовали частные банки, известные своей надёжностью и конфиденциальностью.       Особой гордостью страны пользовались лаборатории, в которых учёные создавали новые сорта винограда с уникальными ароматами и стойкостью к болезням. Бренд «Сантеллия» стал синонимом не только роскоши, но и передовых технологий.       Военная структура страны оставалась скромной. Официальной армии не существовало, лишь Королевская Гвардия численностью около тысячи человек. Это были элитные войска, в которых служили только уроженцы Сантеллии. Их форма была цвета тёмного сапфира, с золотым шнуром и гербом грифона на груди. Они охраняли дворец, королевскую семью и стратегические объекты. В случае внешней угрозы Сантеллия имела соглашения с соседними странами о военной защите, что позволяло стране оставаться маленькой и мирной.       Государственным языком был сантеллийский, мелодичный и напевный, с латинскими корнями. Многие свободно владели французским, итальянским и английским. Сантеллия давно стала местом притяжения для обеспеченных путешественников, дипломатов и деловых людей, и многоязычие здесь считалось нормой.       Судебная система Сантеллии опиралась на старые устои и строгие нравственные принципы, но оставалась гибкой и современной в применении. В стране действовал Высший королевский суд. Он находился в Аурелии, в мраморном здании из белого мрамора с колоннами и гербами старинных родов. Судей назначал король, их отбирали по конкурсу из лучших выпускников Института прав Треволие, престижного учебного заведения XVIII века. Судейские мантии имели цвет тёмного вина, а символом служил весенний лист лозы как знак прощения и внутреннего роста.       Правовая система основывалась на Кодексе Короны, юридическом своде, который обновляли каждые пять лет специальной комиссией при Совете. Главный принцип закона звучал так: «Справедливость не кара, а восстановление порядка». Поэтому в стране широко применяли восстановительные меры: материальные компенсации, целевые программы обучения, обязательную службу в культурных и сельскохозяйственных проектах. Особенно это касалось молодых правонарушителей и тех, кто впервые совершил проступок.       Для тяжких преступлений вроде убийства, мятежа и государственной измены действовала строгая судебная процедура. Такие дела рассматривались в закрытых заседаниях с участием королевского судьи, советников и назначенных наблюдателей. Приговор вступал в силу немедленно и крайне редко подлежал обжалованию.       В Сантеллии существовало три тюрьмы. Две из них располагались в Аурелии и Вьеллано и предназначались для осуждённых за преступления средней и лёгкой тяжести. Там действовали мастерские, библиотеки и юридические консультации, заключённые имели право на духовную поддержку и регулярные встречи с близкими.       Третье учреждение, Камере ди Винья, тюрьма строгого режима, находилось в уединённой долине близ Монтерре. Старая крепость, обвитая виноградной лозой, была переоборудована в место заключения, где строгий порядок сочетался с трудовой реабилитацией. Осуждённые выращивали виноград, помогали в производстве технического вина, занимались каменной резьбой и реставрацией. Многие выходили оттуда с новой профессией и иным взглядом на жизнь.       Юридическое образование в Сантеллии считалось делом чести. Студенты Института проходили практику в Совете, сопровождали судей в поездках, участвовали в переговорах и международных форумах. Некоторые становились королевскими юрисконсультами или представляли интересы страны за рубежом. Право уважали как одно из проявлений королевской воли. Точное, строгое и способное отличить справедливость от мщения. Религия в Сантеллии занимала особое место. Формально королевство считалось католическим, но церковь здесь всегда сохраняла местный характер. Богослужения проходили на сантеллийском языке, а в главном соборе Санта Эленсия соблюдали древние обряды, связанные с виноградной лозой и морем. В народе верили, что Лоза является божественным даром и символом жизни, а море - духом-хранителем страны, приносящим ей богатство и защиту. Во дворце существовала часовня Лозы и Волн, где монархи молились перед важными решениями и государственными переговорами.       В народе ходило множество легенд о стране. Одна из самых известных история о Белом Грифоне, который, по преданию, спас королевство во времена великого шторма. Когда бури грозили смыть город в море, Белый Грифон расправил свои крылья и усмирил волны. С тех пор грифон стал символом Сантеллии. Другая легенда рассказывала о таинственном роднике под дворцом Кастильо Аурелия: считалось, что вода из него даёт правящей династии мудрость и долголетие.

***

      Король Сантеллии, Джеймонт III Александр Томас Треволие Кэффрион, был в расцвете своих пятидесяти лет. Высокий, с прямой осанкой, он обладал сдержанной элегантностью, не привык терять контроль ни над собой, ни над окружающими. Его волосы начали серебриться у висков, придавая ему вид мудреца, но движения оставались уверенными и энергичными. Джеймонт был человеком слова: он не терпел пустых обещаний и презирал излишние эмоции на публике.       С юности он обожал верховую езду и ранние прогулки по виноградникам, когда туман ещё стелется по холмам. Его любимая лошадь чёрный жеребец по имени Лукрецио. Король любил бывать в винных погребах дворца, проверяя новые партии вин и обсуждая с мастерами вкусовые ноты будущего урожая. В последние годы он увлёкся историей дипломатии и собирал редкие книги о тайных переговорах европейских дворов.       У Джеймонта была одна маленькая слабость: он не мог устоять перед сантеллийскими миндальными пирожными, приготовленными по старинному рецепту придворного повара. Даже во время совещаний он иногда незаметно клал одно из этих пирожных в карман пиджака, чтобы съесть его позже в одиночестве.       В быту Джеймонт любил порядок и тишину. Его кабинет был вычищен до блеска, перья разложены по росту, книги выставлены строго по алфавиту. Лишь на письменном столе всегда лежал крошечный бронзовый грифон, был подарком Эмилианы в день их обручения.       В политике Джеймонт был реалистом. Он верил в силу экономики и дипломатии больше, чем в военную мощь, но держал Королевскую Гвардию в идеальном порядке, считая её символом единства и традиции. Он искренне хотел подготовить Нила к трону, но тревожился из-за лёгкости характера сына, полагая, что мир слишком жесток для романтиков.       Королева Эмилиана была моложе мужа на три года, ей было сорок семь. Стройная, с мягкими чертами лица, светлыми волосами и голубыми глазами, в которых всегда теплился свет любопытства. Она любила дорогие ткани, но ненавидела громоздкие украшения, предпочитая утончённость жемчуга или тонкие золотые цепочки.       Эмилиана обожала музыку, особенно сантеллийские арии и итальянские канцонеты. Часто устраивала в Кастильо Аурелия камерные концерты и художественные вечера, где молодые художники и музыканты могли представить свои работы. В свободное время она писала короткие эссе о красоте и традициях Сантеллии, иногда публикуя их под псевдонимом в культурных журналах Европы.       Её любимым место в замке была терраса с видом на виноградники и море. Там она проводила часы, ухаживая за розами или раскладывая акварельные краски, чтобы рисовать небеса и море. Она часто вставала на рассвете, чтобы слушать, как ветер шелестит листвой лоз, и говорила, что именно тогда рождаются её лучшие мысли.       Эмилиана любила сантеллийское лимонное мороженое и заваривала себе чай с цветами апельсина, всегда в тонком фарфоровом чайнике, который привезла из Венеции много лет назад. Она терпеть не могла запах крепких духов, считая, что аромат женщины должен быть лёгким, как шёпот.       В политике королева была осторожной идеалисткой. Она верила, что страна должна быть открыта миру и что мягкая дипломатия способна достичь большего, чем любые договоры или золото. Её заботила репутация Сантеллии как центра культуры и роскоши. Она часто говорила, что величие королевства не только в золоте и вине, но и в умении дарить миру красоту.       В их семье существовало несколько неизменных традиций. Они старались стабильно завтракать вчетвером на террасе замка, где Джеймонт непременно заваривал кофе сам, несмотря на удивление придворных слуг. В эти утренние часы разговоры были только о личном: о музыке, книгах, картинах, о том, как шумит море или какое на вкус новое вино.       С раннего детства Нейлард, которого в семье называли Нилом, сидел за этим столом рядом с родителями. Сначала в высоком детском кресле, позже на собственном стуле с вырезанным на спинке грифоном. Эмилиана читала ему стихи и старинные легенды Сантеллии, а Джеймонт учил различать ароматы виноградных сортов. В шесть лет Нил уже уверенно называл винтажи сантеллийских вин, в семь рисовал первые акварели, глядя на рассветы над морем.       Каждое 12 мая, в День Морского Света, они всей семьёй спускались к берегу и отпускали в воду фонарики в память о бурях, пережитых страной. Маленький Нил всегда выбирал самый красивый фонарик, голубой или золотой. Он верил, что именно его огонь дойдёт до горизонта и там кто-то увидит его свет.       А в январе, во время Vinum Regale, семья собиралась в малой дегустационной комнате дворца. Здесь, в интимной тишине, король и королева первыми пробовали молодое вино нового урожая и делились впечатлениями, каким будет грядущий год для страны.       С возрастом Нил всё больше стремился к своему миру. Ему нравились семейные традиции, но он всё чаще уходил в мастерскую под замком, туда где мог быть только собой.

***

      Нейлард II Джеймонт Николас Треволие Кэффрион, наследный принц Сантеллии, вырос среди красоты и искусства, в атмосфере мягкой, но несгибаемой королевской дисциплины. Ему было двадцать три года. Высокий, стройный, с лёгкой уверенностью в движениях. Каштановые волосы небрежно падали на лоб, глаза голубые, в них светились ирония и вечная жажда впечатлений. Его улыбка могла обезоружить даже самых строгих советников при дворе.       С детства Нил проявлял талант к живописи. Уже в подростковом возрасте он создавал полотна, которые по стилю никто не мог распознать как работу принца. Под псевдонимом Trevo его картины продавались на мировых аукционах за шестизначные суммы, но практически никто не знал, кто написал их на самом деле. В семье знали: для него искусство было не просто увлечением, это был его способ дышать.       Он свободно говорил на сантеллийском, французском, итальянском и английском. Он умел блистать в любой компании, поражая собеседников знанием музыки, живописи и вин. Но за всей этой лёгкостью скрывалась тоска по чему-то большему и неизвестному.       Семейные традиции всегда занимали особое место в его жизни. Он помнил, как в детстве сидел рядом с родителями на утренних завтраках и слушал, как мать читает ему стихи, а отец рассказывал истории о королях прошлого. Но чем старше он становился, тем сильнее в нём росло ощущение золотой клетки.       Его сердце рвалось к миру за пределами Кастильо Аурелия, к шумным городским площадям других стран, к запаху масляных красок в маленьких мастерских Парижа или к ночным улицам Рима, где никто не знает его имени. Он мечтал любить так, как рисует свои картины: честно, отчаянно, без оглядки на титулы и законы.       В четырнадцать лет он впервые влюбился в юного итальянского скрипача, выступавшего во дворце на одном из концертов королевы. У них было лишь несколько украденных взглядов и одна короткая прогулка по саду, прежде чем музыкант уехал в Венецию. Воспоминание об этом осталось в его картинах, в лёгких мазках золотого света и мягкой синевы ночного неба.       С тех пор у Нила были и другие увлечения, но каждое оставляло в сердце лёгкую грусть. У него была официальная спутница, леди Каталина, в которую он когда-то был влюблён. Со временем чувство изменилось, и Нил всё чаще думал, что ни одна любовь не выдержит испытания короной. Ему казалось, что однажды, став королём, он может потерять себя окончательно и остаться только титулом и обязанностями.       Отец видел в сыне наследника, которому предстоит взять на себя тяжесть короны. Мать художника и мечтателя, которому предстоит найти собственный путь к трону. А сам Нил всё чаще задавался вопросом, можно ли быть королём и при этом оставаться собой.

***

      В королевской семье подрастал и младший сын - Брейлан I Джеймонт Андеррио Треволие Кэффрион, которому недавно исполнилось восемнадцать, он появился на свет, когда старший брат уже уверенно сидел верхом на Лукрецио и рисовал на полях государственных свитков. Его рождение стало неожиданным, почти сказочным долгожданным подарком. Король и королева называли его "солнечным сыном", и, казалось, сам характер Блейна вобрал в себя всё тепло Сантеллии: он был жизнерадостен, открыт, легко заводил друзей и очаровывал с первых минут общения. Семья чаще звала его Блейн. Энергичный, музыкальный и полный жизни юноша, любимец придворных, обладавший голосом, который мог бы покорить любую оперу.       С ранних лет Блейн проявлял исключительный музыкальный слух. Он интуитивно чувствовал гармонию и ритм, а к десяти годам уже выступал с сольными партиями во время придворных концертов. Его голос был чист и насыщен оттенками, словно сантеллийское вино в момент расцвета. Он играл на фортепиано, арфе и скрипке, но пение оставалось его настоящей страстью. Эмилиана говорила, что когда Брейлан поёт, даже чайки на побережье замирают, чтобы слушать.       Он обучался в Консерватории Аурелии и часто выступал на благотворительных концертах, исполняя сантеллийские романсы и арии. В отличие от старшего брата, Блейн не претендовал на трон и наслаждался свободой, которую давал ему его статус младшего принца.       Брейлан не стремился к карьере ни в политике, ни в искусстве, он просто жил так, как подсказывало сердце. Его можно было встретить на рыночной площади в простой рубашке среди уличных музыкантов или в саду, где он помогал садовникам ухаживать за розами, насвистывая собственные мелодии. Он не пытался быть выше других, и именно это делало его любимцем жителей Аурелии. Его часто узнавали, но редко называли по титулу. Для людей он был просто принц Блейн, открытый, тёплый и настоящий.       С братом у них были хорошие отношения. Нил всегда был старшим, наследником, примером и тенью одновременно. Брейлан восхищался его талантом и элегантностью, но в то же время чувствовал, как тяжёл титул, к которому Нил никогда по-настоящему не стремился. Они редко спорили, но и не часто говорили всерьёз, слишком разные темпераменты, слишком разное чувство ответственности. И всё же Блейн, когда брату было трудно, тихо подсовывал ему записку с нотами любимой сантеллийской серенады или просто звал поиграть в шахматы на крыше замка.             Иногда Брейлан задумывался о жизни за пределами замка. Он мечтал о сцене, где его не будут узнавать, о жизни, в которой не надо выбирать между личным и публичным. Но он знал: его судьба связана с этой землёй. И пока он здесь, он будет петь для неё.

***

      В одном из залов, светлом, с высокими окнами, украшенными кружевными шторами, сидел король Сантеллии. Джеймонт III Александр Томас Треволие Кэффрион. Его Величество, глава государства, символ власти. Он держал в руке тонкий бокал с красным вином, задумчиво глядя в сад. Его лицо было спокойно, но взгляд выдавал: он думает о чём-то важном.       В комнату вошла Эмилиана, королева, его жена. Её фигура была словно сошедшей с портрета: изящная, с мягкими чертами лица, в платье цвета жемчуга. Её золотистые волосы были уложены в идеальную прическу, а руки пахли розовым маслом. Она тихо подошла и коснулась плеча мужа.       — О чём ты думаешь? — мягко спросила она.       — О нём, — ответил Джеймонт, не оборачиваясь. — Он взрослеет. Но слишком… беззаботен. Он умеет играть. Он умеет быть любимцем. Но он не знает мира. Не знает, что такое видеть грязь под своими ногтями. Не знает, как разгадывать интриги.       Эмилиана села рядом, положив ладонь на стол.       — Ты хочешь его научить?..       — Да, — тихо сказал Джеймонт. — Но пока не сегодня. Сегодня он просто… наш сын.       Они помолчали. В саду за окнами ветер шевелил лозы, и в зал проникал лёгкий аромат весны. Джеймонт поставил бокал на стол и посмотрел в сторону двери.       — А младший? — вдруг спросил он.       — Блейн? — улыбнулась Эмилиана. — Сегодня снова пел на террасе. Садовники сказали, что павлины у пруда затихли, слушая его.       Король покачал головой с иронией и невысказанной тревогой.       — Он слишком добрый. Слишком искренний. Даже для этого мира… а уж для дворца тем более.       — Возможно, — мягко согласилась Эмилиана. — Но именно потому он и нужен этому миру. Если Нейларду суждено быть королём, то Брейлан его свет.

***

      В это время сам Нил стоял в своей личной мастерской. Это было тайное место: небольшой зал с каменными стенами под дворцом, скрытый от всех, кроме некоторых доверенных людей. На мольберте стояло незаконченное полотно, на котором был изображен женский силуэт на фоне разбитого окна. Подпись внизу: Trevo.       Нил вытер руки тряпкой, бросил её на стол. Его голубые глаза сверкали: в них было и вдохновение, и беспокойство. Он выпрямился, провёл рукой по волосам, посмотрел на часы. Скоро ужин.       “Отец наверняка хочет поговорить со мной”, — подумал он. — “Опять про обязанности, про будущее… Про то, как быть королём”.

***

      В большом обеденном зале замка светились хрустальные люстры, мягко отражая золотистый свет на белоснежных скатертях и фарфоре. Джеймонт и Эмилиана сидели во главе стола, ждали сына.       Вино, разлитое по хрустальным бокалам, было особенным, выдержанное в подземных погребах Кастильо Аурелия. Это вино ежегодно получало золотые медали на престижных выставках, и даже высокие приёмы в других европейских странах нередко украшались винами Сантеллии, как символ утончённого вкуса и богатства. В традиции королевского дома входило перед каждым важным ужином предлагать тост за «долгую жизнь виноградной лозе и спокойствие морских волн» эти слова, стали своеобразным девизом страны.       — Он, как всегда, опаздывает, — заметил Брейлан, сидевший немного в стороне, но не терявший своего царственного вида, несмотря на свободную рубашку и растрёпанные кудри. Он держал в руках бокал, лениво вращая вино, и с ироничной улыбкой наблюдал за родителями.       — Он художник, — с усмешкой ответила Эмилиана. — А у художников, как известно, время течёт по своим законам.       — Надеюсь, у этих законов есть минутная стрелка, — буркнул Джеймонт, не отрывая взгляда от дверей.       Двери наконец открылись, и вошёл Нил в идеально скроенном костюме, с лёгкой улыбкой, с той беззаботной лёгкостью, которая всегда выводила отца из себя.       — Прости за опоздание, — сказал он, слегка кланяясь. — Я увлёкся.       — Какая неожиданность, — тихо прокомментировал Блейн, отпив глоток вина.       Джеймонт не ответил, лишь слегка кивнул.       Эмилиана мягко улыбнулась сыну, похлопав ладонью по пустому месту рядом.       — Садись, дорогой. Сегодня ужин для семьи.       — Тогда, надеюсь, и разговор будет соответствующим, — заметил Нил, присаживаясь рядом с матерью.       — Обещаю, ни слова о государственном совете, — сказала она.       — И о тренировках гвардии молчим, — добавил Блейн, глядя на отца.       Король бросил на него взгляд, в котором была едва заметная улыбка.       — Ни слова... пока вы не съедите хотя бы первое блюдо.       Слуги уже несли закуски, в воздухе витал аромат лимонного масла и трав. Вечер, несмотря на напряжённые взгляды, начался как семейный: с бокалов, с тонких реплик, с лёгкой игрой между тем, что произносилось вслух, и тем, что оставалось за словами.

***

      Вечером замок наполняли аромат жасмина и запах горячего хлеба. Ветер с моря приносил прохладу, с кухни доносился стук ножей и пряный розмарин. Над заливом медленно опускалось солнце и вода становилась бронзовой. На южной террасе, где виноградные лозы оплетали колонны, сидели двое.       Блейн свесил ноги с парапета и прищурился, глядя на море. Волосы были растрёпаны, на ногах домашние кожаные сандалии, на коленях лежала раскрытая тетрадь с мелодиями. Рядом на мраморной скамье сидел Нил в лёгком сером жакете с чашкой уже остывшего кофе.       — Он тебе написал? — спросил Нил, отставив чашку.       Блейн кивнул и улыбнулся.       — Сегодня утром. Курт нашёл старую сантеллийскую балладу в библиотеке Академии и теперь хочет, чтобы я исполнил её на концерте. Говорит, она прекрасно подчёркивает мою душу. — Он фыркнул, но в голосе звучала нежность. — И ещё он снова нарисовал меня. В лавровом венке. Я выгляжу как юный император оперетты.       Нил рассмеялся:       — В отличие от меня, тебе, кажется, не придётся выбирать между чувствами и троном.       — Потому что я не наследник, — с лёгкостью отозвался Блейн. — И, если честно, я даже не знаю, чего бы я не хотел больше, титула или необходимости прятать свою любовь ото всех.       Он замолчал на секунду. Где-то над террасой крикнула чайка, и звук растворился в вечернем воздухе.       — Куртенэль де Хаммел мой лучший друг. Но иногда я думаю, что он стал чем-то большим. — Блейн покачал ногой, свесив её с парапета. — Я не уверен, Нил. Это не гром и не буря. Не страсть, от которой забываешь себя. Это как музыка, которую знаешь наизусть, но каждый раз слышишь в ней что-то новое. Мне не нужно ничего объяснять, он уже понимает.       Нил слушал внимательно. Он отставил чашку и повернулся к брату. Лицо Блейна было открытым и честным, без защитных масок, к которым приучает двор.       — Я завидую тебе, Блейн, — тихо сказал он. — Ты умеешь быть собой. А я… всё ещё не решаюсь на это.       — Ты просто старше, — Блейн усмехнулся и чуть толкнул его плечом. — А может, ты будущий король, который пока не понял, как оставаться человеком.       Они оба рассмеялись. На пару секунд всё стало простым, настоящим. Не было ни титулов, ни будущего, ни страха. Только двое братьев, в тёплом воздухе Сантеллийского вечера.       Через мгновение Блейн поднялся, захлопнув тетрадь.       — Пойду. Курт уже наверняка ждёт внизу. Грозился принести фисташковое мороженое и свою невыносимо стильную новую рубашку цвета розовой пудры. Я опасаюсь, что он перепутал её со скатертью из столовой.       Нил усмехнулся и тоже поднялся. — Удачи тебе, Император Оперетты. И не забудь, мама велела быть завтра на завтраке. И без музыкальных номеров между тостами.       — Не могу обещать, — Блейн подмигнул и исчез за виноградной аркой.       Нил остался на террасе. Ветер донёс снизу чей-то смех. Вечер таял, и на горизонте разливался алый свет. В воздухе ещё держалась та самая нота, лёгкая, как голос Блейна, и упрямая, как свобода, которую они оба так отчаянно искали.

***

      Вечер был мягким, как бархатная подкладка старого плаща. Улицы Аурелии, залитые тёплым светом фонарей, дышали морской свежестью и ароматом инжира. Каменные стены домов хранили тепло дня, черепичные крыши темнели на фоне неба, где уже мерцала первая звезда над башней собора Санта Эленсия.       Блейн и Курт шли бок о бок, не спеша. Их шаги отдавались в пустынных аркадах, и только тонкая трель соловья нарушала тишину. Блейн нёс в руках свёрток с фисташковым мороженым, которое таяло слишком быстро, и капало на бумагу.       — Я предупреждал, — заметил Курт, глядя, как Блейн сдувает каплю с пальцев. — В такую влажность брать мороженое безумие. Особенно в белых брюках.       — Белые брюки выбор. Мороженое слабость, — парировал Блейн и облизал палец. — А твоя новая рубашка цвета розовой пудры тоже не дружит с пятнами.       Курт рассмеялся. Смех у него был низкий, тёплый, с хрипотцой, как последний аккорд на скрипке.       — Я уже мысленно попрощался с ней. Когда я рядом с тобой, всё в этом мире становится менее важным, даже моя дорогая рубашка.       — Приятно знать, что я стою дороже ткани.       — Ты стоишь дороже моего спокойствия, — сказал Курт и на миг замолчал. — А я не так легко его теряю.       Они вышли на смотровую площадку. Отсюда виднелась бухта, усыпанная огнями, и виноградные террасы, спускавшиеся к морю. Луна стояла высоко и напоминала золотую монету.       Блейн прислонился к перилам и посмотрел на Курта. В его лице появилось что-то взрослое, непривычно серьёзное.       — Иногда мне кажется, что ты единственный, кто не видит во мне только титул. Не принца, не сцену, не фамильный герб. А просто... меня.       Курт подошёл ближе. Он был чуть выше, сдержаннее, но рядом с Блейном всё в нём становилось мягче, как будто его контуры теряли грань.       — Потому что я знаю тебя дольше всех. Я помню, как ты на спор спел гимн Сантеллии вверх ногами на качелях.       — Мне было двенадцать.       — А мне тринадцать. И я тогда впервые понял, что мой лучший друг может стать кем-то, кого я боюсь потерять.       Блейн повернул голову, и их взгляды встретились.       — И ты потерял?       — Нет. Но иногда я боюсь, что не смогу удержать.       Между ними повисло молчание.       Блейн потянулся и взял Курта за руку. Как будто так было всегда.       — Не нужно удерживать. Просто будь рядом.       Курт сжал его пальцы.       — Всегда.       Они стояли рядом на старой каменной террасе в тёплой ночи Сантеллии. Ветер шевелил листья винограда, внизу мерцала бухта. В этом мире было много власти, долга и правил. Но в этот момент всё сводилось к простому. Быть рядом.