Принц чужого королевства

***

      Кастильо Аурелия сиял этой ночью, словно резной ларец, наполненный светом. Огромные окна дворца были распахнуты, впуская солёный ветер с моря и далёкий шум волн. Сотни электрических свечей отражались в хрустальных люстрах и скользили по мраморным колоннам, золотым гербам и витражам.       Залы наполнились шелестом атласа и приглушённым разговором гостей. Музыканты на балконе играли сантеллийские менуэты, переходя в итальянские канцонеты. Вино подавали щедро, и в каждом бокале рубиновый свет напоминал о погребах Валь Виньи.       Этот приём был особенно важным. В Сантеллию прибыли послы нескольких стран, известные виноделы, коллекционеры искусства и влиятельные предприниматели Европы. Все они собрались во дворце, чтобы засвидетельствовать уважение королю и королеве и обсудить договорённости, о которых потом будут говорить только шёпотом.       Во главе мраморной лестницы стояли Джеймонт и Эмилиана. Король был в строгом тёмно-синем фраке с золотыми пуговицами, в его взгляде читалась спокойная усталость человека, привыкшего держать на плечах страну. Королева сияла в платье цвета тёплого жемчуга. На её шее мерцал кулон в форме виноградной грозди, символ Сантеллии. Она приветствовала гостей на французском, итальянском и английском, легко переходя с одного языка на другой.       Нейлард стоял чуть в стороне и наблюдал. Его тёмно-синий костюм сидел безупречно. Волосы были зачесаны назад, открывая лоб и задумчивый взгляд. Он умел быть идеальным наследным принцем: внимательным, учтивым, остроумным. Но среди музыки и света он всё чаще ловил себя на мысли, что всё вокруг похоже на тщательно написанную картину. Она была великолепна, но чужая. И на этой картине он сам был лишь одной из фигур.       Он знал, что мать ждёт от него безукоризненной роли хозяина бала. Он знал, что отец надеется увидеть в его глазах огонь будущего короля. Но в глубине души Нил мечтал уйти в свою мастерскую, где пахло маслом и красками, и писать полотно, на котором будут только он и небо.       Он улыбался. Принимал комплименты, вёл беседы, смеялся в нужных местах. Вино слегка жгло горло. Музыка становилась более напряжённой и увлекала гостей в круги танцев и разговоров.       Король бросил на сына короткий взгляд, в котором читался немой вопрос о том, насколько принц справляется. Эмилиана, напротив, улыбнулась мягко, будто чувствовала, что в этом зале слишком много света, золота и чужих глаз для одного человека.       Чуть в стороне, рядом с мраморной колонной, стоял Брейлан в тёмно-зелёном костюме с узорчатым жилетом. Он беседовал с итальянским композитором и девушкой из австрийской делегации. Его голос легко пробивался сквозь шум зала и звучал уверенно и свободно. Блейн был в своей стихии, среди людей и разговоров, среди музыки и смеха. Но когда его взгляд случайно встретился со взглядом Нила через весь зал, он приподнял бокал и едва заметно кивнул, словно говорил без слов, что брат не один.       Нил улыбнулся по-настоящему. Не по этикету. Просто потому, что знал: в этом море блеска и дипломатии есть хотя бы один человек, который знает его настоящего. Бал только начинался.

***

      Музыка стала динамичнее. Скрипки зазвучали быстрым сантеллийским вальсом.       Глашатай громко объявил:       — Его Королевское Высочество, Наследный принц Сантеллии, Герцог Монтеррский приглашает на первый танец маркизу Валентину дель Арко!       Толпа расступилась, образовав сияющий проход. Нил улыбнулся и подошёл к высокой женщине в серебристом шелковом платье. Валентина была дочерью винного магната и недавно получила титул маркизы за заслуги семьи перед короной. В её глазах сверкал весёлый огонь и тщательно спрятанная амбиция.       — Вы слишком красивы для дипломатических интриг, маркиза, — сказал Нил, наклоняясь к её руке. — Хотя говорят, что в Сантеллии даже улыбка может быть политическим жестом.       Она рассмеялась и слегка коснулась его руки в перчатке.       — В Сантеллии всё политический жест, Ваше Высочество. Даже то, что вы якобы любите уединение в каких-то подземельях замка.       Нил задержал взгляд, уголки его губ чуть дрогнули.       — Разве человек не может просто искать тишину?       — Или творить там что-то. Например… картины, — прошептала Валентина, прошептала Валентина, когда они закружились в танце.       — У вас слишком живое воображение, маркиза, — ответил Нил и притянул её ближе в повороте. — Я вовсе не тот таинственный художник, которого все так хотят найти.       — Но если бы это были вы… — Валентина прищурилась. — Вы бы стали самым дорогим художником в Европе. И самым желанным. Политически желанным.       Он чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень.       — К счастью, это только слухи. А слухи удобная вещь. От них можно отмахнуться. Или сделать инструментом.       Зал аплодировал, когда музыка затихла. После танца Валентина сделала грациозный реверанс и растворилась в толпе, оставив за собой лёгкий жасминовый аромат. Нил хотел сделать несколько шагов к родителям, но за спиной прозвучал мягкий, чуть укоризненный голос.       — И куда это ты так спешишь, Ваше Высочество?       Он обернулся и встретился взглядом с графиней Каталиной ди Сан-Морро. Она казалась воплощением элегантности в платье цвета ночного неба, усыпанном кристаллами. На шее мерцал сапфировый кулон. Тёмные волосы были собраны в гладкую причёску, пара локонов мягко касалась ключиц.       — Спасаюсь бегством, — сказал Нил с лёгким драматизмом. — Здесь любой шаг превращается в дипломатический акт.       Каталина тихо засмеялась.       — Может быть, тебе просто нужен партнёр, с которым можно танцевать без политического подтекста. Потанцуешь со мной, Нейлард? Или ты уже превратился во французский портовый терминал?       — Портовым терминалом меня ещё не называли, — усмехнулся он и принял её руку. — Но ради тебя можно рискнуть репутацией.       Они вышли в центр зала, и музыканты заиграли нежный сантеллийский вальс, он был плавный, чуть задумчивый, с серебристыми переливами скрипок.       — Ты сегодня серьёзен, — сказала Кейт тихо, положив ладонь ему на плечо.       — Иногда просто слишком много всего, — ответил Нил, стараясь удерживать лёгкий тон. — Все смотрят, все ждут. И я всё время думаю, какой из моих жестов станет политическим сигналом.       — А сейчас? — спросила она, глядя ему в глаза. — Сейчас ты танцуешь со мной. Это тоже сигнал?       Нил слегка наклонился к ней и шепнул:       — Если и сигнал, то очень красивый.       Она рассмеялась и чуть подтолкнула его в бок.       — Льстец. Хотя… — графиня улыбнулась, обвивая его шею чуть смелее, чем позволял светский этикет. — Я и не возражаю.       Когда он обнял её за талию, Кейт прошептала.       — Я скучала по тебе. Последние недели ты всё время где-то пропадал. В мастерской, в архивах, на встречах. Мне кажется, я тебя вижу реже, чем твои холсты.       Нил улыбнулся уголками губ.       — Мне нужно было думать. О многом. О нас… тоже.       — О нас? — Кейт слегка напряглась, но не убрала руки. — Мы ведь больше, чем просто формальность.       — Я знаю, — сказал Нил. — Но именно поэтому мне трудно притворяться, что это тоже часть дипломатии.       Она прижалась к нему чуть ближе, чем позволяло приличие.       — Но ведь не всё. Не между нами. У нас были настоящие моменты, Нил. Помнишь лето в Валь-Винье? Когда мы сбежали от всех на лодке и смотрели, как луна садится в море? Или тот портрет, который ты рисовал. Ты тогда сказал, что впервые рисуешь женщину, которую хочешь поцеловать.?       Нил на миг прикрыл глаза, сдерживая улыбку.       — Помню. Каждую секунду помню.       Она чуть наклонила голову, изучая его взгляд.       — Тогда скажи мне, почему я чувствую, что ты всё дальше?       — Кейт… — тихо сказал он. — Сегодня не та ночь.       Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула грусть.       — Для нас никогда не было правильной ночи.       Музыка стала медленнее. Они двигались легко, давно привыкнув к ритму друг друга. В их танце было прошлое, привычность и нечто тёплое, но хрупкое.       — Скажи честно, — прошептала Каталина. — Ты танцуешь со мной из долга. Или потому что хочешь?       Нил едва коснулся губами её виска.       — Потому что хочу. И потому что должен. Но больше потому что хочу.       Она выдохнула и улыбнулась.       — Ладно. Пока приму такой ответ.       Они закружились чуть быстрее. Когда музыка стихла, он отвёл её к краю зала и медленно отпустил руку.       — Спасибо, Кейт. За то, что всё ещё танцуешь со мной.       — Всегда. Даже если ты вдруг решишь, что хочешь быть кем-то другим, а не принцем, — сказала она, чуть тронув его ладонь пальцами. — Я всё равно помню, как мы смеялись под луной.       Она подарила ему нежную улыбку и исчезла в толпе, оставив после себя аромат цветов апельсина и лёгкую пустоту. Нил на секунду прикрыл глаза. Ни свет люстр, ни музыка не могли заглушить вопрос, который он давно боялся задать самому себе.

***

      Нил хотел подойти к родителям, но остановился, услышав за спиной знакомый голос.       — Танцуешь так, как будто хочешь уйти.       Он обернулся. У ближайшей колонны стоял Блейн с бокалом в руке и искрой насмешки в тёплых карих глазах. Выглядел он так, словно пришёл не на бал, а на частный вечер в арт-галерее. Немного ироничный, немного чужой, и безусловно обаятельный.       — Может, я и хочу уйти, — тихо ответил Нил. — А ты, как я вижу, пришёл с песнями?       Блейн фыркнул.       — Курт настоял. Он сказал, что ты будешь страдать, и кто-то должен поднимать тебе настроение.       — Он, конечно, добрый, — Нил усмехнулся. — Но зря доверил это дело тебе.       — Ты бы слышал, как он меня уговаривал, — с притворным страданием проговорил Блейн. — Угрожал спеть со мной дуэтом на следующем выступлении в Консерватории. А это, как ты понимаешь, пытка. Он всегда берёт верхнюю партию. А я не флейта.       — Как он?       — Волновался. Ждал тебя. Думает, ты на пределе.       Нил посмотрел в сторону. У мраморной стены стоял граф Куртенэль де Хаммел в темно-серебристом костюме с высоким воротником. Он выглядел спокойным, но в его глазах читалась настоящая тревога. Тихая и упорная, как море перед бурей.       Их взгляды встретились на секунду, и этого оказалось достаточно. Курт едва заметно кивнул. Не официально, не по протоколу, а по-дружески. Как человек, который не просит объяснений, но всегда готов подставить плечо.       Блейн проследил за этим взглядом и вздохнул.       — Он беспокоится. Мы оба.       Нил чуть склонил голову. Его лицо оставалось безмятежным, но в линии плеч проступила усталость.       — Я в порядке, — тихо сказал он. Но это «в порядке» звучало как: «держусь из последних сил».       Младший брат усмехнулся, чуть горько.       — Ты как наше вино. Чем больше выдержки, тем крепче. Но даже выдержка может треснуть.       В зале сменился темп музыки, теперь играли более торжественно, с лёгкой военной ритмикой.       — Если что, не геройствуй, — продолжил он. — Уходи. Найди своего друга. Или просто... исчезни на полчаса. Те, кто имеет значение, поймут.       В памяти Нила всплыл давний вечер, когда они сбежали с приёма в сад, ели инжир прямо с дерева и прятались под ротондой, пока Эмилиана искала их с фонарём. Тогда Блейн молча отдал ему свою порцию лимонного мороженого, не задав ни одного вопроса. Просто потому что видел.       Так же, как сейчас.       — Спасибо, Блейн.       Он выпрямился, сделал короткий, собранный вдох и шагнул обратно в зал. В свет. Туда, где его уже ждали делегации, вопросы, очередной танец и те же вежливые и пустые улыбки. Но теперь ему было легче. Потому что где-то за его спиной оставались те, кто видел в нём не титул и не символ, а человека. И этого на этот вечер было достаточно.

***

      Нил попытался пройти к родителям, но не успел сделать и двух шагов, как к нему подошёл герцог Леонардо Бьянки, глава одного из старейших сантеллийских родов. Высокий, с орлиным носом и глазами ястреба, он говорил тихо, но каждое слово было точным, как укол шпаги.       — Ваше Высочество, — сказал он, кланяясь. — Позвольте задать один вопрос. Ходят слухи, будто вы проводите ночи в уединении, увлечённый не только политикой. Правда ли, что у вас есть страсть к кистям и холстам?       Нил слегка улыбнулся.       — Герцог, страсть к тишине и покою пожалуй, единственное моё преступление. Но у нас ведь нет законов против тишины, верно?       — Разумеется. Но, говорят, иногда в тишине рождаются картины. Такие, что могут стать политическим оружием. Особенно если на них разбитые витражи или грифоны без корон…       Нил слегка напрягся, но быстро вернул беззаботное выражение лица.       — Искусство всего лишь отражает мир, герцог. Вина ли художника, если мир полон трещин?       — Опасно лишь признание, Ваше Высочество, — ответил Бьянки и чуть склонил голову. — Хотя, признаюсь, молчание иногда звучит громче.       Он растворился в толпе, оставив за собой лёгкий шлейф лаванды и вопросов без ответов.       Оркестр перешёл к медленному сантеллийскому маршу. Зал наполнился новым потоком танцев и разговоров. Гостям подавали устрицы, крошечные канапе с розовым муссом и хрустальные бокалы с искристым вином. Летали слухи о переговорах Сантеллии с итальянскими банкирами, об инвестициях французских домов в винодельни и о том, кто именно завоюет благосклонность наследного принца.       Нил стоял у мраморной колонны, оглядывая толпу. Он кивнул знакомому художнику, который пришёл на бал под видом советника посольства, улыбнулся молодому австрийскому барону, очарованному сантеллийскими винами, и мягко отклонил приглашение на следующий танец.       Он чувствовал, как вокруг него кружится мир полный золота, свечей, шёлков и секретов. Но в самой глубине души его мысли были далеко отсюда, там, где холст, краски и тишина.

***

      Музыка неожиданно смолкла. Глашатай выступил вперёд и возгласил громко, с оттенком церемониальной торжественности:       — Прошу приветствовать Его Высочество, Принца Сантеллии, Графа Вьелланского.       На небольшую сцену у края зала вышел Блейн. Он был слегка раскрасневшийся, но уверенный в себе. Он подошёл к микрофону с лёгкой улыбкой. Многие в зале обернулись, и наступила почти полная тишина.       — Я хотел бы исполнить для вас одну песню, — сказал он. — Она не дипломатическая. Не о вине и не о гаванях. Просто о море. О тех, кто умеет смотреть в его глубину.       Он сделал знак оркестру, и зазвучала музыка, неофициальный гимн Сантеллии, в нежной камерной аранжировке. Плавный, прозрачный вальс с аккордами фортепиано и арфы. Блейн начал петь. Его голос был чист, нежен и тревожно прекрасен, словно ветер у побережья в утренние часы.       Зал замер. Даже слуги остановились, держа подносы в руках, не рискуя нарушить магию. Французский посол наклонился поближе. Эмилиана слушала, не мигая. Джеймонт смотрел на младшего сына долго, не отводя взгляда.       А Нил… Нил замер у колонны, чувствуя, как слова и музыка обволакивают его, как будто кто-то касается самого сердца. Песня была о волнах, которые уносят свет, о голосе, что зовёт из глубины, и о выборе, вернуться или отпустить.       И в этой песне Нил вдруг услышал себя. Он стоял в зале, полном лиц, зеркал и теней, и всё же чувствовал, что не один. Что кто-то поёт именно для него.       В конце песни Блейн на миг встретился с его взглядом и чуть кивнул. Просто передал поддержку: я знаю, как тебе тяжело. И я рядом.       Музыка стихла. Зал взорвался аплодисментами. Нил стоял молча, всё ещё ощущая, как ноты отзываются внутри грудной клетки.       Он поднял бокал, не притронувшись к нему, и шепнул самому себе:       — Спасибо, Блейн.

***

      Бал продолжался. Но в Ниле уже что-то изменилось. Музыка нашла трещину в его маске и пробилась внутрь. И это стоило больше, чем все союзы, танцы и договоры этой ночи.       Музыка сменилась на медленный вальс. Вино всё быстрее исчезало из бокалов, разговоры стали тише, напряжёнее. Казалось, весь зал превратился в сложный механизм, где каждый взгляд, каждый жест могли значить куда больше, чем слова.       Нил сделал несколько шагов вдоль зала, когда его мягко перехватил министр иностранных дел, граф Джулиано Векки. Высокий, сухощавый мужчина с глазами цвета стали, он говорил тихо, едва шевеля губами.       — Ваше Высочество, — произнёс граф, чуть наклоняясь, — французская делегация только что подтвердила своё намерение вложиться в наши виноградники. Но, разумеется, они хотят взамен право строить новый портовый терминал. И, говорят, ваш танец с маркизой дель Арко произвёл на них сильное впечатление.       Нил скользнул взглядом по залу. Французский посол действительно смотрел на него внимательнее всех, будто примеряясь, где именно поставить новую гавань на карте.       — И вы хотите, чтобы я… что? — спросил он, опустив голос.       — Чтобы вы улыбнулись послу чуть теплее. И чтобы не отрицали… вашей симпатии к дому дель Арко. Это будет знаком.       — А если я не хочу, чтобы моя улыбка стоила портового терминала?       — Тогда ваша улыбка будет стоить гораздо дороже, Ваше Высочество. — Граф отступил на шаг, склонив голову. — Всё в ваших руках.       Он ушёл так быстро, что Нил едва успел понять, что разговор окончен.       Следующим к нему приблизился маркиз Рикардо Лоренци - советник королевского казначейства. Невысокий, улыбчивый, в зелёном камзоле, он говорил так весело, что мог бы сойти за актёра комедии дель арте. Но глаза у него были внимательные и острые.       — Ваше Высочество, вы, конечно, слышали, что англичане хотят создать у нас налоговые льготы для своих банков? — начал он, потирая руки. — Думаю, вы могли бы ненароком упомянуть об этом перед австрийцами. Так сказать… для равновесия.       Нил посмотрел на него чуть растерянно.       — Я должен… угрожать австрийцам англичанами? На балу?       — Разве угрожать? — улыбнулся Лоренци. — Лёгкий намёк. Две фразы. Мол, Сантеллия всегда рада новым партнёрам. Австрийцы люди гордые. Они сразу предложат больше.       — А если я просто хочу танцевать? — спросил Нил почти шёпотом.       — На этом балу танцуют лишь те, кто уже всё сказал. Остальные говорят. — Маркиз коснулся груди в жесте почтения и отступил.       Нил провёл рукой по волосам и вдохнул глубже. С каждой минутой ему казалось, что стены зала становятся выше и уже. Музыка, ранее лёгкая, теперь звучала как фон к странной пьесе, в которой он должен играть главную роль, но забыл все реплики. Издалека он видел как отец что-то говорил послу Испании. Рядом с ними стояла мать, всё ещё улыбаясь, но глаза её искали Нила.       Он отвернулся и подошёл к столу с вином. Наполнил бокал и поднёс к губам. Вино пахло сливами и дубовыми бочками. Родной и знакомый вкус. Но в этот миг оно показалось ему горьким.       — Всё в порядке, Ваше Высочество? — раздался рядом голос Марио Скалетти, управляющего королевскими винодельнями. — Вы выглядите… чуть усталым.       Нил устало улыбнулся .       — Я просто не привык, что за каждым моим словом охотятся, как за золотой гроздью.       Скалетти тихо рассмеялся.       — В Сантеллии, Ваше Высочество, даже грозди винограда иногда стоят короны.       Нил посмотрел в зал. Гости продолжали кружиться в танцах, их лица сияли в свете люстр, но всё это казалось ему декорацией. Он вдруг ясно понял, что каждый человек здесь пришёл не ради музыки или вина, а ради выгоды, власти или союза. И среди этих золотых декораций он чувствовал себя всё более одиноким.

***

      Нил всё ещё стоял у стола с вином, пытаясь отдышаться от встреч, улыбок и разговоров, которые казались ему ловушками. Вино больше не радовало своим вкусом. И вдруг взгляд зацепился за фигуру в другом конце зала.       Под сводами, под мягким светом люстр, Блейн танцевал с леди Кьярой Лорети - дочерью министра культуры Италии. Девушка была чуть младше него, в платье цвета сирени с золотыми вставками, с гладко зачёсанными волосами и сияющими глазами. Она смеялась легко и искренне, будто танец был просто радостью, а не жестом дипломатии.       Блейн вёл её мягко, но уверенно, играя с темпом, чтобы позволить ей закружиться. Он улыбался по-настоящему, почти мальчишеской улыбкой. Он что-то тихо говорил ей на ухо, и она снова смеялась, запрокинув голову. Они выделялись среди пар своей лёгкостью. Их танец был настоящим, живым и полным музыки. Нил смотрел на них, не отводя взгляда.       И в этот момент всё, что давило ему на плечи, мантия ожиданий, взгляд отца, расчётливость гостей, показалось на миг менее страшным. Потому что в этом зале, полном сплетен и интриг, кто-то всё ещё умел просто наслаждаться танцем.       Он почти незаметно улыбнулся. И подумал: если Блейн может быть собой, может, и я смогу. Хоть на миг.       А музыка продолжала звучать, нежная, чуть лиричная, и, наконец, снова становилась музыкой, а не фоном. И тут он услышал знакомый, чуть насмешливый голос:       — Я смотрю, тебя окружают быстрее, чем стая акул вокруг лодочки полной людей.       Нил обернулся и чуть расслабился. Перед ним стоял князь Теодор Мозер Уинтерс. Невысокий, плотный, в тёмно-бордовом камзоле с золотыми пуговицами, он выглядел совершенно не так величаво, как большинство гостей. Но в его глазах светилась острая, ироничная сообразительность.       Князь Уинтерс происходил из древнего сантеллийского рода, владевшего землями ещё во времена первых королей. Несмотря на свой титул, он всегда предпочитал быть на два шага в стороне от официальных церемоний. И всё же его имя то и дело всплывало в разговорах о финансах, торговле и неожиданных дипломатических альянсах.              — Моззи, — выдохнул Нил с облегчением. — Если бы я знал, что ты здесь, я бы прятался за твоей спиной всё это время.       — За моей спиной? — князь приподнял бровь. — Нил, там едва хватает места для моей репутации, не то что для наследного принца.       Он взял у проходящего мимо слуги два бокала с вином и один протянул Нилу.       — Твои вон там, — Моззи кивнул в сторону зала, где послы, герцоги и маркизы спорили, почти не танцуя. — Грызут друг другу глотки за право построить порт. А я пришёл сюда ради вина и бесплатных устриц. Впрочем… — он сузил глаза, — мне кажется, ты здесь тоже кому-то чего-то стоишь.       Нил улыбнулся грустно.       — В этой стране все считают, что я стою либо порта, либо нового закона, либо золотого моста.       — Это потому что ты королевская золотая акция, друг мой. Все хотят вписать тебя в свои портфели. — Моззи осмотрел зал. — Но скажи честно. Ты ведь всё это ненавидишь, да?       Нил чуть наклонил голову:       — Иногда я ненавижу даже своё имя.       — Вот именно. — Моззи чуть улыбнулся. — А я всегда говорил: быть богатым прекрасно. Быть знатным ужасно. Быть королевским наследником смертельно.       Он сделал глоток вина.       — Кстати, твой танец с Валентиной дель Арко великолепен. Все теперь обсуждают, сколько тонн французского цемента понадобится для нового порта.       — Чудесно, — пробормотал Нил. — А я всего лишь хотел потанцевать.       Моззи пристально взглянул на него :       — Нил, тебе пора понять одну вещь. Для тебя нет таких понятий, как «всего лишь». Каждый твой шаг что-то значит. Даже если ты просто меняешь цвет перчаток, это уже дипломатия.       — И что мне делать? — спросил Нил чуть тише. — Я устал, Моззи. Устал быть частью чужих игр.       Князь Уинтерс улыбнулся мягче, чем обычно:       — Для начала дожить до конца этого бала. А потом найти меня в моих апартаментах.       — Зачем?       — В моих запасах затерялась потрясающая бутылка вина из урожая, которого даже твой отец ещё не пробовал.       Нил хохотнул, впервые за вечер искренне.       — Ты единственный человек здесь, который может говорить о тайной дипломатии и вине одним тоном.       — Так и есть. — Моззи улыбнулся шире. — Иди танцуй, чтобы все думали, что всё под контролем. А потом мы устроим свой маленький заговор. Только ты и я.       Он слегка коснулся плеча Нила и исчез в толпе так же быстро, как появился. Нил остался стоять, чувствуя себя чуть менее одиноким. Но бал всё ещё продолжался. И вокруг него кружилась страна, для которой каждая его улыбка могла стать началом или концом целой эпохи.

***

      Нил ещё не успел сделать и шага от колонны, как к нему снова приблизился один из камергеров.       — Ваше Высочество, баронесса Фелиция Арманте желает чести станцевать с вами следующий танец. — Камергер низко поклонился, словно извиняясь заранее.       Нил вздохнул. Он мельком посмотрел в сторону, куда ушел Моззи, но князь уже растворился в толпе. Принц выпрямился, кивнул и, нацепив лёгкую улыбку, пошёл навстречу баронессе.       Фелиция Арманте была молода, с копной золотистых локонов, уложенных в сложную причёску, и глазами оттенка топаза. Её платье было глубокого изумрудного цвета и переливалось в свете люстр, словно чешуя рыбы.       — Ваше Высочество, — сказала она, слегка краснея. — Для меня это честь… и немного сон.       — Я надеюсь, приятный сон, баронесса, — улыбнулся Нил, касаясь её руки.       — Конечно, приятный. — Она опустила взгляд. — Говорят, вы когда-то мечтали стать художником…       Нил чуть замер, но тут же мягко рассмеялся.       — Говорят многое, миледи. Например, что я каждую ночь тайно ухожу ловить русалок в бухте Санта-Эленсия. Не всё стоит слушать.       Она смутилась и быстро улыбнулась. Оркестр взял лёгкий сантеллийский вальс с серебристым звуком скрипок. Они закружились в танце, легко и синхронно.       Толпа гостей наблюдала за ними с особым вниманием. Для многих здесь, танец принца был почти дипломатическим манифестом. Но в движениях Нила не было ни капли увлечённости, он танцевал с безупречной грацией.       Фелиция тихо заговорила, когда музыка стала тише:       — Вы когда-нибудь хотели… просто уехать отсюда? Без титулов, без обязанностей?       Нил чуть замедлил шаги.       — Каждый день, баронесса. Каждый день.       Она не успела ничего ответить, музыка закончилась. Он аккуратно отвёл её за руку к краю зала и слегка поклонился.       — Благодарю за танец, миледи. Вы прекрасно танцуете.       Фелиция быстро скрылась среди гостей, всё ещё краснея.

***

      Нил задержался в центре зала. Он чувствовал взгляды со всех сторон: оценочные, любопытные, иногда жадные. Воздух казался густым от духов и шёпота интриг. Наконец он решительно пошёл в сторону, где стояли его родители. Джеймонт и Эмилиана всё ещё разговаривали с испанским послом, но, увидев сына, оба одновременно слегка повернулись.       — Ваше Высочество, — сказал посол с вежливой улыбкой, — Испания всегда рада видеть Сантеллию чаще. Особенно если у трона стоит такой наследник.       Нил поклонился.       — Сантеллия всегда рада Испании. Особенно учитывая, что вино у нас общее.       Посол рассмеялся и отошёл, оставив Нила с родителями.       Джеймонт медленно провёл взглядом по залу, потом посмотрел на сына.       — Три танца. Один с маркизой дель Арко, затем с Каталиной и другой с баронессой Арманте. Ты хорошо работаешь сегодня, Нейлард.       В его голосе не было насмешки. Только холодная оценка.       Эмилиана мягко положила ладонь на руку сына.       — Ты выглядишь усталым.       — Я просто забыл, кто я, — тихо сказал Нил. — На мгновение подумал, что я просто человек.       Эмилиана слегка улыбнулась и взглянула на Джеймонта. Король чуть прищурил глаза.       — Не забывай, Нейлард. Люди не наследуют корону. Короли да.       Эмилиана сжала пальцы сына чуть крепче.       — Но и короли тоже люди, — сказала она.       — И некоторым из них неплохо бы напоминать об этом почаще, — весело добавил знакомый голос сбоку.       К ним подошёл Блейн. Лёгкий, как воздух, в расстёгнутом жилете и со взъерошенными кудрями, он держал в руках бокал и дышал чуть чаще обычного, то ли от недавнего танца, то ли от возбуждения от вечера.       — Простите, что вмешиваюсь в момент королевской философии, — сказал он с иронией, — но, к слову, я тоже станцевал. И никто не умер. А девушка живая и улыбается.       — С кем? — улыбаясь спросила Эмилиана.       — С леди Кьярой Лорети. Милая, кстати. Хорошо двигается. И, кажется, не интересуется ни портами, ни цементом. Чудо, а не девушка.       Нил чуть улыбнулся, впервые за последние минуты искренне.       — Я думаю, ты только что стал угрозой международному балансу, Блейн.       — Надеюсь. Хоть какая-то польза от моих пируэтов.       Джеймонт покачал головой, но уголок его рта чуть дрогнул.       — Ты невыносим, — пробормотал он.       — Наследственность, — театрально поклонился Брейлан. — Не отрекаюсь.       Музыка вновь взвилась под своды, но для Нила она уже звучала как далёкое эхо. Люди вокруг смеялись, поднимали бокалы и шептались. Зал сверкал золотом и хрусталём, словно огромный живой организм. Но между ним и этим миром будто легло стекло.       Джеймонт наблюдал за сыном внимательно, в его взгляде читалась не только королевская требовательность, но и тревога отца.       — Ты должен привыкнуть к этому, Нейлард. Все эти разговоры, танцы, улыбки - это твои будущие инструменты. И ты должен владеть ими так же, как художник кистью.       Нил опустил глаза.       — Проблема в том, отец, что я умею владеть кистью. А не людьми.       Джеймонт выдохнул мягче, чем обычно.       — Я тоже не умел. В молодости. Мне казалось, что люди это цвета, которыми можно писать. Но люди сложнее.       Эмилиана осторожно коснулась руки сына.       — У каждого короля был момент, когда он думал, что всё разрушит. И каждый думал, что не справится. Это нормально, Нил.       Нил поднял на мать глаза.       — Но если я разрушу всё? Если я подведу страну?       Король кивнул.       — Тогда страна поднимется снова. Она выстояла многое. Но ты не подведёшь её. Потому что ты учишься. Потому что ты сомневаешься. И это хорошее качество для короля.       Эмилиана наклонилась ближе. В её голосе прозвучала тихая улыбка.       — И потому что ты наш сын. Ты часть нас обоих. В тебе и твой отец, и я. Ты можешь быть королём и художником. Это твоя сила.       Нил слегка улыбнулся, хотя в глазах ещё стояла тень.       — Иногда мне кажется, что я родился в другой жизни. Что где-то там, в Париже или Риме или может быть далеко-далеко в Нью-Йорке, есть я, который рисует картины и живёт так, как хочет.       Джеймонт тихо рассмеялся.       — Я думаю, этот «ты» тоже иногда мечтает быть королём. Потому что не вся жизнь кисти и холсты. Иногда мир нуждается в людях, которые умеют но только видеть красоту, а ещё и управлять ею.       Эмилиана мягко провела пальцами по его щеке.       — А я верю, что твои картины и будут твоим королевством. Что когда-нибудь ты найдёшь способ соединить одно с другим. И тогда Сантеллия станет ещё прекраснее.       Музыка снова стала громче, глашатай объявил новый танец. Гости начали стекаться к центру зала.       Джеймонт кивнул сыну:       — Иди. Пусть все видят, что наследник Сантеллии умеет танцевать. И что он жив.       Эмилиана улыбнулась и сжала его руку.       — Но если устанешь вернись к нам. Мы всегда будем здесь.              — А если не захочешь к ним, — вставил Брейлан, — приходи ко мне. Я спрятал в библиотеке лимонад и фисташковое мороженое. Политики там нет.       Нил посмотрел на родителей и младшего брата и в его глазах на миг мелькнуло тепло. Он кивнул, чуть выпрямился и пошёл вперёд, туда, где сверкал зал и где продолжался бал.       Гости танцевали всё быстрее, смеялись всё громче, бокалы звенели в хрустальной симфонии. Но для Нила всё это было уже почти фоном. Он ещё несколько раз кивнул приглашениям на танец, произнёс дюжину вежливых фраз, улыбнулся сотне лиц. Но внутри него всё сильнее росло желание уйти туда, где можно дышать.

***

      Когда часы в зале пробили полночь, король и королева торжественно покинули зал под звуки фанфар. Музыка зазвучала мягче, гости начали разъезжаться. Замок постепенно погружался в золотистый полумрак.       Нил проводил родителей взглядом и дождался, когда вокруг него останется лишь несколько придворных. Он осторожно выбрал момент, обошёл толпу и почти бесшумно скользнул в коридор. Перед тем как скрыться в арке, он обернулся, будто в последний раз окинуть взглядом зал.       И именно тогда он заметил: у одного из окон, за колонной, Блейн стоял вполоборота к гостям, заслоняя собой стройную фигуру в серебристом фраке. Курт наклонился к нему и что-то прошептал.       Блейн усмехнулся, но в его глазах была тревога. Он ответил тоже вполголоса, и Курт мягко коснулся его руки, будто напоминая: я рядом.       Нил на мгновение задержался, не желая нарушить их уединение. А потом скрылся в коридоре.

***

      — Ты уверен, что он справляется? — спросил Курт, всё ещё держась чуть в тени от света зала.       — Нет, — тихо ответил Блейн. — Но он держится. Это хуже всего, когда кто-то тебе близок, и ты видишь, как он тает, как песок сквозь пальцы… а сделать почти ничего не можешь.       — Но он не один, — напомнил Курт, чуть ближе придвинувшись. — Ты здесь. И он это знает.       Блейн посмотрел на него и его голос стал тише.       — Иногда я думаю, что ты и есть всё, что у меня настоящее.       Курт чуть улыбнулся и коснулся пальцами его ладони.       — А я думаю, что тебе не обязательно спасать мир. Только быть рядом.       Они молчали несколько секунд. Потом Блейн выдохнул:       — Пойдём отсюда? Хочется дышать не сквозь парфюм и политику.       — Конечно. Я уже знаю путь к лимонаду в библиотеке, если ты не забыл.       — Никогда, Курт. Никогда.       И они растворились в боковом проходе, прежде чем кто-либо успел их окликнуть.

***

      Нил прошёл мимо окон, за которыми в темноте мерцало море, и остановился перед дверью, украшенной тонкой резьбой виноградной лозы. Там уже стоял Моззи, опираясь плечом о стену и задумчиво крутя в пальцах золотую монету.       — Я уже начал думать, что тебя снова отправили танцевать до рассвета, — сказал он, усмехаясь. — Или похитили французы для переговоров о цементе.       Нил тяжело выдохнул, снимая перчатки и засовывая их в карман.       — Пожалуй, лучше бы похитили. Было бы проще, чем этот бал.       — Балы для того и существуют, чтобы мы все вспомнили, насколько ненавидим политику. — Моззи распахнул перед ним дверь. — Заходи. Сегодня ты заслужил отдых.       Они вошли в небольшие покои, отделанные тёмным деревом и тяжёлыми бордовыми портьерами. Здесь пахло воском свечей, вином и книгами. На столе уже стояли две бутылки: одна с золотистой этикеткой сантеллийского урожая, другая без опознавательных знаков. Моззи всегда любил загадки.       — Угадай, какая из них вино, которое твой отец ещё не пробовал, — сказал он, хитро прищурившись.       Нил снял пиджак и с облегчением опустился в кресло.       — Моззи, давай начнём с чего угодно, только не с переговоров.       Князь рассмеялся, доставая два бокала.       — Без проблем. Хотя если ты вдруг захочешь пожаловаться на то, как тяжело быть самым красивым принцем Европы, я готов выслушать. За отдельную плату.       Нил закатил глаза.       — Какую плату?       — Возможно, одну твою картину. Пусть даже маленькую.       Нил рассмеялся, наконец, искренне и легко.       — Ты неисправим.       Моззи тоже улыбнулся шире.       — Зато в этом моя стабильность. Иди сюда.       Он протянул Нилу бокал. Принц взял его, и их бокалы мягко звякнули друг о друга.       — За свободу. Хотя бы в этой комнате, — сказал Нил.       — И за то, чтобы миром однажды управляли люди, которые умеют слышать музыку.       Вино зазвенело в стекле, мягко рассыпаясь по бокалам янтарным светом. За окнами мерцало море, и шум волн казался самой честной музыкой этой ночи.       Они выпили. Вино оказалось мягким, с нотками чёрной смородины и лёгким дымком дуба.       Моззи отставил бокал и с улыбкой сказал:       — Знаешь, друг мой, если однажды устанешь от всего этого золота, портов и титулов… приезжай ко мне в поместье. Будем выращивать виноград. Без политики.       Нил усмехнулся.       — До первого визита французского посла в твой виноградник.       — Ну, конечно, — Моззи развёл руками. — Но мы будем их встречать с вилами. Или с винами. Как получится.       Нил рассмеялся, впервые за весь вечер искренне и легко.       — Моззи… Спасибо. Просто за то, что ты есть.       — Не благодари. Я всё равно запишу этот вечер тебе в долг. — Моззи подмигнул. — С тебя уж точно одна картина. Хотя бы маленький этюд с твоей подписью.       — Жадина, — фыркнул Нил. — Ты планируешь собрать себе галерею?       — Естественно. Твои картины стоят столько, что я смогу выкупить весь французский цементный концерн.       Они рассмеялись, и в этой маленькой комнате шум бала, чужие взгляды и тяжесть титулов отступили далеко-далеко. А Нил подумал, что может быть, всё ещё не так безнадёжно, пока у него есть Моззи, вино и мечты о свободе.

***

      Моззи что-то тихо рассказывал Нилу о новой шутке, которую он собирается разыграть на одном из советов. Нил слушал, улыбаясь, позволяя себе, наконец, забыть обо всём. В эту ночь он вновь почувствовал себя не только принцем, но и просто молодым человеком, который имеет право смеяться и мечтать.       Тут дверь скрипнула, и в проёме показалась тёмная кудрявая голова.       — Надеюсь, вы тут не строите заговор против короны? — раздался голос Блена.       — Смотря против чьей, — не моргнув, ответил Моззи. — Заходи, Принц-Соловей. У нас тут дегустация и терапия для наследника.       Блен вошёл, без формальностей, в расстёгнутом пиджаке и с усталой, но настоящей улыбкой.       — Я думал, ты в своей мастерской, Нил. Потом услышал, что ты исчез из зала и понял, что ты сбежал туда, где безопасно. — Он сел на подлокотник кресла рядом с братом и взъерошил ему волосы. — Умно.       Нил вздохнул, но не протестовал.       — Я просто устал быть «наследным» каждую минуту.       — Ты всегда можешь быть просто братом и другом, — мягко сказал Блейн. — Хотя бы в этой комнате.       Моззи налил вина в третий бокал.       — Вот это я понимаю братская дипломатия. Теперь у нас полноценный заговор.       — Только без цемента, — хмыкнул Брейлан. — И без маркиз.       — И без танцев, — добавил Нил, откидываясь в кресле. — Больше никаких танцев.       Бокалы снова звякнули. И в этой тёплой тишине, в комнате, укрытой от глаз и интриг, три человека делили вино, усталость и молчаливое понимание того, что в этом мире важнее всего - быть рядом, когда один из вас почти не выдерживает.       А за окнами всё так же шелестело море, и ночь, наконец, стала принадлежать им.