Джинни

До Хэллоуина больше недели, но пакеты с праздничным оформлением уже занимают место в тесной подсобке. А потому Чанбин решает, что вечеринка в «Лампе» начнется чуть раньше. Искусственная паутина, совсем хрупкая на ощупь, окутывает стойку. С полки для сиропов повисает ехидная летучая мышь. На входной двери, прямо посреди разбитого пятна, теперь живет плюшевый паучок — будто именно так и задумывалось. А чуть позже приходит Йеджи. В руках она держит финальный штрих, без которого не обходится ни один уважающий себя Хэллоуин. — Рюджин полночи вырезала, — гордо заявляет подруга, устраивая на подоконнике большую тыкву с жутковатой рожицей, — Думаю, внутрь положим электрическую свечу. Я принесу из дома завтра. Чанбин накидывает сверху кусочек паутины. — Решили по поводу стен? Йеджи тихонько вздыхает, присаживаясь рядом с тыквой. — Сошлись на том, что хотим оформить их поинтересней. У тебя нет знакомых художников? Есть один, думает Чанбин. Но «знакомый» — чересчур смелое заявление. Лучше отогнать мысли про него подальше. В последнее время они больно запутанные и вгоняют в раздрай. К сожалению, следующий вопрос подруги рушит план к чертям. — Как там твой Джинни? Вы встретились? — Пока нет, — Чанбин отвешивает тыкве легкий щелбан, — И не уверен, что встретимся. — А кто такой Джинни? Ауч. Они… даже не заметили, что больше не одни. — Ой, — шепотом роняет Йеджи. Феликс натянуто улыбается, медленно стягивая с себя пышный вязаный шарф. Он по очереди смотрит на них обоих. Не нужно было вообще его упоминать. Чёрт знает, что за неведомая сила вселяется в Чанбина, когда он выпаливает: — Это оператор секса по телефону, окей? Я позвонил туда случайно, когда заказывал молоко, еще в сентябре. Ошибся на одну цифру. Теперь я… иногда звоню ему, чтобы поболтать. Прямо-таки слышно, как Феликс растерянно хлопает ресницами в тишине. — Подожди-ка, — Йеджи сползает с подоконника, — Но ты сказал, вы познакомились в приложении? Бин мотает головой. — Это ты сказала. Я просто не поправил тебя. Виснет долгая минута тишины. Чанбин прикрывает глаза, устало потирая виски. Он знает своих друзей слишком хорошо. Впереди пресс-конференция — в его лицо направят десяток невидимых микрофонов и заставят отвечать на вопросы. Сам виноват, мог бы и промолчать. Слышны шаги. Йеджи отодвигает стул с громким и неприятным скрипом. — Так, давайте сядем. Все равно никого нет.

***

Говорить о Джинни вслух — чертовски странно, и это еще слабо сказано. А присутствие Феликса не делает легче. Хотя, тот не выглядит печальным, скорее… озадаченным. Сообразив каждому по тыквенному латте, Йеджи возвращается за столик. Допрос в самом разгаре — Ликс задает вопрос за вопросом. — Значит, ты звонишь ему каждый день? — Почти. — Сколько ты уже потратил? — Не считал. — И вы ни разу… — Нет. — А о чем вы тогда… — Да обо всем. Я рассказываю про свой день. Про свою жизнь. Мы обсуждаем все на свете. Как с обычным человеком. Феликс хмурится, прокручивая кольца на пальцах. — Бин, тебе не кажется, что это… ненормально? Почему ты ничего не рассказывал? — Я знал, что объяснить будет трудно, — помявшись, оправдывается Чанбин, — Поэтому и не упоминал. — Мой бывший однокурсник раньше работал в сексе по телефону, — делится Йеджи, — Может, он знает этого Джинни? Я могу спросить. — Вряд ли они знакомы между собой, — с сомнением отвечает Ликс. Допив кофе, Йеджи прощается, целует их обоих в щеки и уходит — Рюджин ждет ее в машине. Молчание за столиком наваливается с двойной силой. Чанбин буравит взглядом картинку на толстовке Феликса — там изображен единорожка-панк. На боку у него татуировка с фразой «Даже не надейся, парниша». Спасибо за красноречивый намек, Вселенная. — Он тебе нравится, да? Этот Джинни. — Мне неловко… Чанбин осекается, решая не договаривать свою мысль. Слишком поздно. — Неловко говорить об этом со мной? Потому что у меня к тебе чувства? Признание бросается так невзначай, будто другу оно ничего не стоило. И все же, его голос едва заметно, но подрагивает. — Ликси, мне жаль… — Прекрати, — тот на секунду накрывает его ладонь своей, — Я сейчас говорю с тобой, как твой друг. Мне кажется, ты ввязался во что-то мутное. Это похоже на зависимость. Ты в курсе, что пока ты открываешь ему душу, парень просто зарабатывает деньги? Чанбин уже не уверен, кого именно он пытается убедить: — Ты ведь не знаешь его. — А ты? Невесело усмехнувшись, Феликс наклоняется к нему через стол. — Знаешь, что я думаю? Ты бежишь от настоящих отношений, Чанбин. Даже с Джихо — я столько раз наблюдал, как ты задерживался в кофейне, вместо того, чтобы пойти домой. А теперь ты выбрал влюбиться в человека, которого ни разу не видел. На том конце провода может быть буквально кто угодно. Хоть женатый натурал с детьми. Бинни, блин… очнись. Друг направляется к стойке, убирая волосы в хвост. Ему пора перехватывать смену, а Чанбину — идти домой. В горле застыл вязкий ком. Глоток остывшего латте не помогает. Может, Чанбин нарочно поделился правдой о Джинни сегодня. Может, ему хотелось слегка протрезветь. У двери он оборачивается, чтобы попрощаться. Феликс завязывает лямки фартука, глядя на него с мягкой, печальной улыбкой. — Можно попросить? Не называй меня Ликси, пожалуйста.

***

«Это похоже на зависимость». Грустно, но разве Феликс не попал в точку? Именно таким Чанбин себя и чувствует — безнадежным наркоманом, подсевшим на голос в трубке. Правда, Джинни перестал быть просто голосом. Говорить с ним — как терпеливо корпеть над мозаикой, хоть и без единой гарантии, что она когда-либо соберется. Может, кусочки, которые вручили Чанбину, были фальшивыми, и тогда все старания напрасны. А может, нет. Лежа в холодной темноте спальни, он мысленно изучает картинку, которую успел собрать за последние недели. Джинни рисует (все, что заставило его сердце ёкнуть). Он искренне верит в любовь, не боясь, что его посчитают наивным. Еще он чуткий и добрый человек, и кажется очень смелым, хотя называет себя трусишкой. У него есть собака по имени Кками. Его безудержный смех без шансов поднимает настроение. Рядом с ним так легко быть собой. А еще… «Я думаю о тебе все время, Чанбин». Может, Джинни говорит эту романтичную фразу всем клиентам подряд. Может, она прописана в его рабочей инструкции. Может… От этих бесконечных «может» Чанбина уже воротит. В ладони вибрирует телефон — пришло крайне внезапное смс. Джихо: Не уверен, что ты возьмешь трубку, поэтому пишу. Кажется, я обвинил тебя во всех грехах. Это было несправедливо. Мы с тем парнем целовались пару раз, и мне стыдно за это. Но больше ничего не было. Хочу, чтобы ты знал. Я искренне желаю тебе счастья. Прости. Сегодня у них с Джихо была бы годовщина отношений. До чего паршивый день. И ведь имеется же проверенное лекарство от тоски и опостылевших будней. Чанбин хочет воспроизвести его голос в памяти, но вместо этого опять слышит Феликса: «Он просто зарабатывает деньги». «Ты бежишь от настоящих отношений». «Очнись». А затем он слышит: — Соединяю. Одно слово — как долгожданная инъекция сладкой дозы. Чанбин… безумно соскучился. — Добрый вечер. Знакомый голос сквозит меланхолией — никакого флирта, никаких шуток. Так непривычно. — Здравствуй, Джинни. — Я… очень рад, что ты позвонил. Как прошел твой день? Похоже, они оба готовы притвориться, что последний разговор не закончился на драматичной ноте. Чанбина это вполне устраивает, на сегодня переживаний уже хватило по горло. Теребя завязки домашних штанов, он рассказывает: — Мы украсили кофейню к Хэллоуину. Я посадил на дверь паучка, теперь не так заметно, что она разбита. А еще мне написал бывший. Сегодня должна была быть наша годовщина. Кажется, мы не держим зла друг на друга. — Ты звучишь немного грустным. Ты тоже, думает Чанбин. — Я просто понял, что у меня еще никогда не было празднования годовщины, ни в одних отношениях. Они либо заканчивались раньше, либо… наваливались дела, и всем было не до этого. Было бы здорово однажды узнать, как это ощущается. — Чанбин, я хотел поговорить с тобой кое о чем, — шепчет Джинни, — Но хочешь, сначала порепетируем годовщину вместе? Мы можем… нарисовать образ и побыть в нем. Чуть-чуть поднимем твое настроение. — Мне трудно фантазировать по телефону, помнишь? — Помню. Но я помогу. Закроешь глаза? Спорить с ним — себе дороже. Чанбин устраивается на подушке, послушно закрывая глаза. — В этой фантазии ты будешь моим парнем? Джинни отвечает без раздумий: — Или мужем. Думаю, мы встречались пару лет, а потом ты сделал мне предложение. Расскажешь, как это было? Чанбин озвучивает первое, что приходит в голову: — Я повез тебя на побережье под предлогом обычной прогулки. Мы ходили по песку, держась за руки, и фотографировали океан. Когда солнце начало таять, я опустился на колено и достал бархатную коробочку с кольцом. Возможно, Чанбин окончательно чокнулся, потому что… он на самом деле видит, как пенятся мягкие волны, лаская песчаный берег. Чувствует теплый ветерок, шевелящий волосы. В груди приятно щекочет предвкушением чуда. Сегодня — один из самых счастливых дней в его жизни. В их жизни. — Я так запищал, что чайки приняли меня за своего и собрались вокруг нас. Но это не испортило момент. Конечно, я ответил «да». Даже не дал тебе ничего сказать! — А потом мы занялись сексом на пляже? Джинни тихонько смеется. — Ты очень уговаривал меня, но нет. Чайки, помнишь? Я не смог при них. Мы поехали домой. По пути я звонил родителям и друзьями, чтобы похвастаться кольцом. Чанбин представляет серебряное кольцо с крошечным, бледно-розовым камнем в форме сердечка. Для помолвочного — самое то. — Расскажешь про день нашей свадьбы? Думаю, все важные решения принимал ты. — Хорошо, что ты это понимаешь. О, приготовления заняли полгода, но это стоило того. Мы поженились глубокой осенью, в пасмурный, но тёплый день. Забронировали внутренний двор отеля и пригласили всех наших близких. Я вплел в волосы алые хризантемы — одну оставил тебе для бутоньерки. Мы дали клятву оставаться вместе навсегда. Вокруг было так красиво: огненно-рыжие деревья, цветные фонтаны… — Не помню никаких деревьев. Я смотрел только на тебя. Ты выглядел изумительно. — Кто бы говорил! Я не мог дождаться, когда закончится праздник. Но под ночь мы так устали и объелись, что завалились дрыхнуть в номере отеля, даже не сняв костюмы. Эх. Никакой брачной ночи. — Думаю, наутро мы исправили это недоразумение. — О, да. Весь день исправляли. Получается… сегодня третья годовщина нашей свадьбы, дорогой муж. Ты работал? — Да, но я сбежал чуть пораньше, чтобы заскочить в цветочный. Взял букет алых хризантем. — Запомнил… — Конечно. Стою в прихожей, снимаю кеды и неуклюже прячу его за спиной. — Я подглядывал за тобой в окно, поэтому успел увидеть цветы. Но я все равно жутко рад. Бегу встречать. Обвиваю руками твою шею и… чмокаю в нос. С годовщиной, милый. — С годовщиной, Джинни. Это тебе. — Ах, они такие чудесные. Я побегу ставить их в вазу. А ты пока стой в прихожей и не двигайся! — Почему это? — У меня для тебя сюрприз, дорогой муж. — Ничего себе. Кстати, как ты одет? — Ммм. На мне твои домашние черные штаны, я их украл. А сверху неприлично короткий кружевной топ, в честь праздника. Ты все еще в прихожей? — Конечно, я же воспитанный. Жду, когда ты вернешься. — Я поставил цветы в вазу и возвращаюсь к тебе. Мы ведь живем у тебя? У нас уютная квартира? — Ну, тебе повезло с мужем, Джинни. Родители подарили ему двухкомнатную. — Ах, так вот, почему я за тебя вышел. Как она выглядит? — Квартира небольшая, но правда уютная. Стены и полы светлые, а мебель темная, для контраста. В нашей спальне есть кровать, большой шкаф с зеркалом, бумажный торшер и меховой ковер под ногами. А в гостиной… — …мой творческий уголок? — Точно. Думаю, там стоит мольберт и твой рабочий стол, на котором разложена всякая утварь — краски, карандаши, скетчбуки. — Нам с тобой как раз в гостиную. Закрой глаза, Чанбин. Я беру тебя за руку и веду за собой. Не открывай, пока я не скажу! — Хорошо, иду. — Еще чуть-чуть… Уже почти… Пришли. Я разворачиваю мольберт в твою сторону. Он тяжелый, но не помогай мне, иначе увидишь раньше времени. Вот так… Теперь открывай глаза. — Открыл. На что я смотрю? — Это наш с тобой портрет! Мы прижались друг к другу щеками и улыбаемся, такие счастливые. — Очень красиво, Джинни. А как ты выглядишь на картине? — Так же, как и сейчас — у меня темные волосы до плеч и взгляд оголодавшей пантеры. Это ты так говоришь, когда застаешь меня у холодильника в три часа ночи. — Думаю, обычно я к тебе присоединяюсь. — О, мы любим поесть посреди ночи. Кстати, насчет еды… Сюрпризы еще не закончились. Идем на кухню. — Я жутко голодный. — Давай, садись за стол. Я немного отодвину букет, чтобы не мешал. А теперь я ставлю перед тобой тарелки с твоей любимой вкуснятиной. Ребрышки, маринованная в вине говядина, немного запеченных грибов… — Джинни, а кто это готовил? — В смысле кто?! Я! — А почему в углу стоит пакет из мясного ресторана «Гриль Стэйшн»? — Ой, эмм… Так! Кому ты веришь, своим глазам или любимому мужу?! — Любимому мужу, конечно. — Вот и все. Я сажусь напротив тебя и блаженно вздыхаю, глядя на хризантемы. Они чудесные. — Я ничего не отвечаю, потому что мой рот набит ребрышками. — Кушай-кушай. Ты устал после работы. Как прошел твой день, милый? — Сегодня от гостей не было отбоя. Мы получили тройную выручку. — Ура! А я закончил важный заказ и отправил его клиентке. Помнишь, я рисовал иллюстрации для книги? — Конечно, помню. Ей понравилось? — О, да. Другие художники не соглашались работать, сам понимаешь, такой необычный роман — про запретную любовь пингвина и морской звезды. Но я не из тех, кто дискриминирует. Она заценила результат и даже заплатила сверху. — Ты молодец, Джинни. Я горжусь тобой. — Спасибо, милый. Потом я натер квартиру до блеска, сходил в «Гриль Стейшн» за… Эммм, то есть приготовил еды своими руками. И ждал тебя. Получается, сейчас уже вечер, да? За окном темно и холодно. А у нас тепло. — Конечно, тепло. На кухне пол с подогревом. В ванной комнате, кстати, тоже. — Поэтому Кками обожает кататься пузом по полу. — И я. — Да, еще я погулял с Кками, чтобы наш вечер был свободен. Может, посмотрим фильм? В гостиной есть телевизор? — Нет, обычно мы включаем кино на компьютере и смотрим с дивана. — Точно-точно. Это тот самый диван, где ты иногда позируешь мне. — Голым? — Да, ты постоянно раздеваешься, хотя я не прошу. Но ничего, я же профессионал. Поэтому держу себя в штанах. У меня столько твоих обнаженных набросков! — Надеюсь, мои родители их никогда не увидят. И твои тоже. — Я прячу их, когда они приезжают в гости, не бойся. — Фух. Какой фильм посмотрим? Твою любимую «Сонную Лощину»? — Можно. Мы как раз закончили есть. Ох, мой живот так раздулся. Посмотри! Ужас! Придется завтра идти на пробежку по парку. — Это ты давай без меня. Я завтра выходной и планирую заниматься ничем. — Какой же ты ленивый свинтус. До гостиной-то хоть доберешься? — Уже иду. — Я за тобой. Выключаю свет на кухне и догоняю тебя в коридоре. Берегись! Прыгаю тебе на спину! — Ловлю. — Обвил тебя руками и ногами. Неси. Все, пришли! Роняй меня на диван, только осторожно. Включишь фильм? — Конечно, мой принц. Мы его давно скачали. Я погашу свет в гостиной, включу фильм и заползу к тебе на диван. — Давай скорей. Я без тебя не могу и секунды прожить. Ложись на бок, большой ложкой. Обнимай меня сзади и наслаждайся дивным запахом моих волос. — Новый шампунь? — О, ты заметил? Да, со вкусом имбирного пряника. Кстати, я накрыл нас пледом. — Плед ярко-синий с белыми звездочками? — Конечно. Я купил его, потому что у тебя был такой в детстве. Ты очень обрадовался. И по-моему прослезился. — Он такой мягкий. А фильм уже идет? — Давно идет. Бледный и зашуганный Икабод Крейн ищет таинственного Всадника. Но мы с тобой отвлеклись на болтовню. Тебе понравилось, как мы провели вечер, милый? — Это была наша лучшая годовщина. — Согласен. Обними меня покрепче. Хочу забыть, что остальной мир существует. Есть только ты и я. И мы. — Я прижму тебя к себе. Нахрен мир. Джинни, а можно я… — Нужно, Чанбин. — Хочу хорошенько помассировать твои плечи. Ты сегодня приготовил мне столько сюрпризов. Наверняка утомился. — Ммм… Я выгнусь в спине, подставляясь под твою ласку. Мне уже плевать на фильм. Я ничего не слышу, кроме твоего дыхания. — Повернешься ко мне лицом? — Я тут, касаюсь твоих губ своими. Мои ладони на твоем лице. Я поцелую тебя сразу с языком, потому что очень скучал. Твои щеки такие горячие сейчас. Целуй меня, Бинни… целуй… целуй еще. За окном резко гудит автомобиль. Чанбин вздрагивает, открывая глаза. Он так погрузился в декорации фантазии, что целиком выпал из реальности. Его сердце колотится, ноющей пульсацией отдавая в низ живота. Образовавшаяся проблема требует разрядки. Доигрался. — Ты так тяжело дышишь. Чего ты хочешь, Чанбин? Скажи мне. Чанбин трет покрасневшее лицо ладонью. Надо отдать себе должное — терпел он на удивление долго. — Тебя. Я хочу тебя. — Я тоже тебя хочу, — на выдохе говорит Джинни, — Кем мне быть? — Оставайся моим мужем. — Тогда пойдем в спальню, скорей. Блятьблятьблять. Приспустив штаны, Чанбин обхватывает член ладонью. Он снова закрывает глаза, позволяя воображению разыграться. — Я уже на кровати, утягиваю тебя за собой. Как ты хочешь, Бинни? Хочешь, я встану на четвереньки? Или… — Нет, я хочу видеть твое лицо. Ложись на спину. — Хорошо, милый. Я уже разделся. Не могу больше терпеть, иди ко мне. — А у нас есть… — Нам ничего не нужно, — загнанно шепчет Джинни, — Я смотрю тебе в глаза, Чанбин. Глажу твое лицо. Расскажи, что ты делаешь со мной? Чанбин представляет его — темноволосого парня с пухлыми губами и милой родинкой. Они только вдвоем, в обволакивающей темноте, празднуют годовщину их свадьбы. Остальной мир, лишний и неважный, стоит на паузе. — Я закину твою ногу себе на плечо, так тебе будет приятней. Я войду в тебя очень медленно, хочу подразнить, но совсем чуть-чуть. Потому что сам еле терплю. — Я чувствую тебя… Ты такой твердый, боже. Так сильно меня хочешь? Даже спустя столько времени вместе? — Я всегда буду тебя хотеть, Джинни. Чёрт… Внутри тебя так узко. Так горячо. — Двигайся, прошу. Прикусив губу, Чанбин начинает двигать ладонью, вслушиваясь в рваное дыхание на том конце. — Сильней, милый, — с мольбой выстанывает Джинни, — Бери меня, я твой. Мне не больно. Мне хорошо. — Мне тоже… Блять, мне так хорошо с тобой. — Ещё, ещё, ещё… Жалобного скулежа Джинни достаточно, чтобы подбросить Чанбина к черте. Он и не думал, что имитировать удовольствие можно так… реалистично. — Я… чёрт. Я не продержусь долго. — Кончай в меня, давай… пожалуйста. Мысленно Чанбин там — лицом к его лицу, в обжигающей узости дрожащего тела, пока его собственное сводит долгой судорогой. Искры разлетаются и гаснут в темноте. Чанбин вытирает ладонь салфеткой, взятой из ящика тумбы. На том конце звучит робкое: — А ты можешь… Смятая салфетка летит на пол. — Что, Джинни? — Нет, нет, ничего, — он тараторит, — Тебе понравилось? Похоже… ему нужно помочь. — Ты тоже хочешь кончить, да? Что мне сделать, Джинни? — Не думай обо мне, Чанбин. Смешно. Жаль, Бин никогда не спрашивал, что его заводит, сейчас бы знания пригодились. Придется импровизировать. Реальность вновь посылается нахрен. Джинни, его любимый муж, рядом — голый, разрумянившийся и все еще твердый, как и он сам. Простыня под ними влажная от пота. Пустяки. Поменяют завтра. — Теперь я лягу на спину. Иди сюда. — Но ты не должен… — Быстрей, — рычит Чанбин, — Нам же обоим было мало. Я хочу еще, а ты? Джинни шумно сглатывает. — Я тоже хочу еще. Хочу тебя оседлать. Можно? — Нужно. Давай, опускайся как следует. До самого конца, Джинни. — Ммм. — Вот так, молодец. Теперь насаживайся на меня, малыш. Сделай себе хорошо. А я буду любоваться тобой. Я знаю, тебе это нравится. Слышен ритмичный шорох. Джинни часто и неровно дышит. — Б-боже, да… Говори такое еще, не молчи. Чанбин облизывает пересохшие губы. Он сам почти задыхается. — Ты так красиво двигаешься, Джинни. Я возьму твой член в ладонь и буду дрочить тебе в такт. Или мне остановиться? — Нет, пожалуйста! — Ты такой ненасытный. Меня это охренеть как заводит. Я сожму твои бедра и буду вбиваться в тебя изо всех сил. Так, чтоб шлепки были слышны соседям. Хочу, чтобы ты наклонился и стонал мне в рот, пока я трахаю тебя снова, и снова, и снова. Хочу, чтобы ты никогда не забыл эту ночь. Джинни надрывно хнычет, будто сейчас расплачется. — Господи, Чанбин… Блять… Под его хриплый протяжный стон вспышка вновь настигает Чанбина — еще ярче, чем в первый раз. Голову кружит фейерверком экстаза. На секунду ему чудятся пухлые губы, тянущиеся к нему за поцелуем. По краешку сознания бежит мысль о проигранном споре. Несколько минут проходят в молчании. Декорации, уже не нужные, исчезают одна за другой. Нет больше кружевного топа и домашних штанов, снятых второпях. Нет обручального кольца на безымянном пальце. Кровать кажется еще холоднее, чем была до. Растаявший голос шепчет: — Бинни, я… Чанбин кусает губу до боли. Пусть Джинни скажет что-то другое. Пусть промолчит. Пожалуйста, ради бога. Только не то, что он думает. — …люблю тебя. Нет, нет, нет. Джинни не хотел быть жестоким, он просто забыл выйти из роли. Не надо ему подыгрывать, нет. — Я тоже тебя люблю, Джинни. Слышен сдавленный всхлип. — Мы… ляжем спать в обнимку, милый? А завтра проснемся вместе? Он звучит так радостно. Так нежно. Настоящий профессионал своего дела. Чанбин вытирает щеку запястьем, делая вид, что никакой слезы не было. — Конечно, Джинни. Спи сладко. — Тогда… доброй ночи. Сбросив звонок, Чанбин опускает дрожащую руку на покрывало. В ушах звенит тишина.