whichever hurts the most

а это ведь… неплохая идея? осознание приходит к воксу и от восторга его чуть не замыкает. — вал… а почему бы и нет? — что? — от удивления из голоса аластора на секунду пропадают помехи. — что? — валентино вторит, но с гораздо большим энтузиазмом, садясь прямо, — момент! принесём аппаратуру сюда, или переместимся в студию? — нет, — вокс тут же прерывает его поток мыслей, — никакого оборудования. это не пойдёт в эфир. по крайней мере, не сейчас. это будет хорошим компроматом, но на крайний случай. в конце концов, вокс будет непосредственным участником процесса, а это может попортить имидж. да и к тому же, сам процесс его привлекает куда больше, чем фиксация его на камеру. на один лишь его стол уже направлены как минимум три линзы, висящие под потолком. этого хватит. — но ты оставайся, — вокс скалится в сторону валентино. трахнуть аластора, это одно. а трахнуть аластора у кого-то на глазах — совсем другое. по мере продолжения их диалога, аластор становится всё смурнее и смурнее. его эта перспектива не радует от слова совсем. он с ужасом осознаёт, что она его пугает. навряд ли вокс собирается нежничать во славу их былой дружбы. остатки электрического заряда ещё гуляют по телу, но это не такая боль. ток, удары, да даже пуля в голову — это он может выдержать. это привычная боль. то, что собирается сделать вокс, это совершенно другое. чёрт с ней с болью, это унизительно. и ведь он знает, что секс, это одна из немногих вещей, в которой аластор абсолютно неопытен. вещь, к которой он не питает никакого интереса, вещь, которая его отвращает. просчёт. ещё один. аластор был уверен, что на такое он не пойдёт. провода, крепко держащие его тело, приходят в движение, бесцеремонно поднимая в воздух и бросая на стол, даже не размениваясь на близстоящую кровать. надо сказать что-то колкое, что-то, что прекратит веселье этого уёбка, но всё, что приходит в голову, звучит уж слишком неубедительно и жалко. попытка вырваться тоже жалкая, но аластор не может её не предпринять, брыкаясь, когда провода оборачиваются вокруг его лодыжек, раздвигая ноги до болезненного предела. — не сопротивляйся, — почти ласково бормочет вокс, проводя кончиками пальцев по чужой груди, — только хуже себе делаешь. ну, в смысле, тебе и так будет не очень весело… бля, кого я обманываю, тебе пиздец. он смеётся громко и надрывно, впиваясь когтями в кожу прямо через костюм, прямо туда, где незажившая рана, пуская ещё один разряд по чужому телу. боль мгновенно пронзает, вырывая короткий вскрик, переходящий в сдавленное рычание. аластор дёргается, стараясь отстраниться, хотя в данный момент это бесполезно. боль не та, которой он с лёгкостью может управлять, не та, которой он так привык владеть, прятать её за своей постоянной улыбкой. он ненавидит вокса, ненавидит эту ситуацию, в которую себя загнал, по инерции ненавидит самого себя и это чёртово, слишком чувствительное тело. его взгляд беспорядочно мечется туда-сюда, пытаясь найти решение или выход, стараясь не встречаться с чужими глазами. валентино понимает, что спорить с решением вокса сейчас бесполезно. это немного грустно, он, в отличие от вельвет, не привык обходиться одной лишь камерой телефона. но делать нечего, поэтому он покорно достаёт его, подходя ближе, ловя на видео сначала аластора полностью, потом проходясь по его телу снизу вверх, делая акцент на лице и болезненном, кривом оскале. аластор шипит, его выгибает, но хотя бы в этот раз боль обоюдна, потому что валентино коротко вскрикивает, отступая назад, роняет телефон. — аккуратно с этим, — буднично предупреждает вокс, сдирая слои одежды с верхней части тела аластора, — с камерами ебаться он умеет. — да уже догадался, — обиженно ворчит валентино, поднимая гаджет с пола, открывая запись. как только в кадре появляется лицо радио демона, всё идёт черно-зелёными помехами, — а как тогда? — вал, отъебись. это твоя инициатива, твоя проблема, — он откидывая останки красного пиджака куда-то в сторону, выставляя рваную рану напоказ. сейчас, в моменте, ему слишком наплевать. валентино закатывает глаза, но послушно перестаёт комментировать, и только снимает процесс дальше, отступив назад, не давая аластору заглянуть в объектив. это, кажется, работает. аластор чувствует тошноту, подступающую к горлу, старается отвлечься, но от взглядов вокса по телу расползается неприятное ощущение уязвимости. в голову лезет глупое сравнение с хищником, преследующей мягкую, беспомощную добычу, а он в этой ситуации как раз та самая мягкая, беспомощная добыча. от этого делается ещё противнее, если такое вообще возможно. он давно не чувствовал такой паники. обычно, находясь в заведомо проигрышном положении было проще принять это как факт и двигаться с такой позиции. сохраняло нервы и гордость. но принять то, что его сейчас изнасилуют, он не может. мозг работает на пределе возможностей, истерически пытаясь придумать хоть что-нибудь, что может сработать, но вариантов попросту нет. аластор редко бывал настолько близок к истерике и впервые настолько близок к тому, чтобы начать просить. чёрт с ним, он и начал бы, если бы думал, что это сработает. но он понимает, что сейчас вокса не остановит ничего, даже если ад внезапно пошатнётся и провалится ещё ниже, вместе с ним, всей этой башней и городом. просто лежи. будь спокоен. расслабься и переживи, это скоро кончится. вокс даже не удосуживается освободить его от одежды полностью, что как будто бы только унизительнее. раздирает штаны на промежности, лоскуты ткани падают к его ногам. когда холодный воздух касается обнажённой кожи, аластор, вопреки собственным советам, брыкается снова, исключительно рефлекторно, пытается свести ноги, перевернуться на бок, сделать что-нибудь. вокс с силой удерживает его за бёдра, сжимая их до синяков, провода врезаются в тело с новой силой. — тише, тише, — он низко хрипит, его колотит от предвкушения, — только усугубляешь своё положение, ал. или ты хочешь, чтобы я сделал ещё больнее? он не спрашивает всерьёз. он сделает так больно, как только сможет, вне зависимости от того, как аластор себя поведёт. одна рука остаётся на бедре, вторая идёт вверх, по впалому животу, груди, достигая ранения. — слушай… а ты чего замолк? тебя же только что ни заткнуть было, — он спрашивает с хитрым прищуром, в следующее же мгновение запуская когти внутрь, впиваясь в мясо, раздирая и так уродливую рану сильнее. воздух, который аластор успел набрать грудь, мгновенно покидает его сдавленным стоном. истерический смешок срывается с губ неосознанно, помимо его желания. боль не уходит, она постоянна, пронзает изнутри раз за разом, не давая передышки. она слишком сильная, она ослепляет, затуманивает разум. — нет, я серьёзно, — вокс продолжает свои издевательства, наслаждаясь видом, впитывая возбуждение, которое накрывает его с головой, — больше нет комментариев? иссяк? рука утопает по самое запястье, он на слепую раздирает ткань мышц, пуская ещё один разряд. больно. больнобольнобольно. весь его мир сейчас — один сплошной непрекращающийся поток боли. на секунду он забывает обо всём, где он, что с ним делают, всё, о чём он может думать, так это о том, чтобы боль поскорее отступила. ослабла. чтобы это просто прекратилось, чтобы вокс наконец просто трахнул его и успокоился. слюна стекает вниз по щекам, тело становится по-странному лёгким, в глазах темнеет. боль прекращается. — эй! только за тем, чтобы вспыхнуть по-новой. в этот раз короче, и гораздо менее мучительнее. его наотмашь бьют по щеке, кожу стягивает тонкая плёнка собственной крови. — не отключаться, — вокс приказывает, и при этом звучит так оскорблённо, будто аластор это специально делает, — вал, у нас есть что-нибудь для этого? валентино хмыкает, отвлекаясь от своего занятия, роется в сумочке. конечно, у него есть. не каждый из его работников способен вынести шестнадцатичасовые съёмки без небольшой помощи. в сторону вокса летит блистер таблеток. что-то, что они вместе с вельвет намешали. — двух для его веса должно хватить, — информирует, прикидывая на глаз. вокс хватает предмет налету, без промедления выдавливая два розовых сердечка на ладонь. пытается пропихнуть аластору в рот, но тот крепко сжимает зубы, до скрипа. ему вот наоборот, очень хотелось бы отключиться. пускай даже на момент. вокс притворно устало вздыхает, снова кладёт руку на чужую грудь. ещё один хороший разряд и аластор откроет свой блятский рот в крике. тот понимает ход чужих мыслей и, к своему величайшему стыду, сам разжимает челюсти. быстрее, чем успевает подумать и осознать, насколько жалко это выглядит. тело, желающее избежать дальнейших пыток, работает в обход рационализма. если до этого в штанах вокса было просто тесно, теперь это стало абсолютно невыносимо. сломанный — это хорошо, покладистый — лучше, но добровольно сдающийся — идеально. сдержав вздох удовольствия от мысли, он запихивает таблетки в чужой рот, крепко держит, ждёт, пока аластор покорно проглотит, прежде чем отстраниться. — ну вот, можешь же, когда хочешь, — он снисходительно гладит его по лицу, как послушную собаку. — а ты, я так посмотрю, даже выебать кого-то без посторонней помощи не способен? — у аластора, наконец, находится голос, хотя казалось бы, лучше бы дальше молчал. для собственного блага. вокс в ответ только громко смеется, злоба искрит в этом звуке оголёнными проводами, он замахивается, чтобы ещё раз ударить. — не торопи события, — он шепчет, наклоняясь так близко, что экран слепит глаза, — ебать тебя ещё никто не начал. — да… — аластор тянет, пытаясь придать своему лицу привычное выражение абсолютного спокойствия, но уши, плотно прижатые к голове и глаза, то и дело переключающиеся на руки вокса, полностью его выдают, — ты уже представляешь, каково это будет? как-то это… жалко. ждать семьдесят лет чтобы что, завалить меня? как-то… не амбициозно. не твой размах. — может и жалко, — вокс спокойно соглашается, — но, чёрт, оно того стоит. ты недооцениваешь ситуацию. я тебя не просто завалю… блять, я всю твою спесь из тебя вытрахаю. ты у меня ещё в ногах валяться будешь, — переходит на шёпот, ведя когтистыми пальцами по чужому горлу, — будешь умолять не делать больно. обязательно будешь… когда не сможешь больше сдерживаться. будешь- — тебе самому не стыдно? — аластор надрывно, но вполне себе искренне смеётся, — ты что, в моё отсутствие фанфикшеном увлёкся? когти впиваются в тонкую шею, перекрывая доступ к кислороду, а значит и дальнейшим остроумным ремаркам. — я ведь знаю, что тебе нечем больше крыть, — он произносит медленно, делая небольшую паузу, — но, бля, ты даже сейчас не можешь держать свой поганый язык за зубами? руки ему нужны, поэтому заместо пальцев обвивается плотным ошейником провод. это не игривая асфиксия, а что-то, что походит на попытку задушить. аластор извивается, царапая когтями поверхность стола. от такого не умрёшь, но приятного всё равно мало. любая попытка вздохнуть кончается провалом, лёгкие очень скоро начинают гореть огнём, боль, оставшаяся после издевательств над его раной, всё ещё пульсирует по телу. он выгибается в спине, зло, раздражённо брыкаясь, но не достигает никакого успеха, кроме как разве что сам же прикладывается затылком по столу. тем временем вокс отступает назад, методично начиная освобождать от одежды уже себя. вручную, без проводов. медленно, напоказ, развязывает галстук, снимает пиджак, сука складывая его на стул, жилетку, проделывая с ней тоже самое, потом брюки. всё это у обычного человека заняло бы дай бог минуту, но вокс тянет удовольствие, отдаваясь процессу, всем своим видом показывая, как он сосредоточен на порядке, а не на аласторе, и уж тем более не на том, чтобы периодически давать ему возможность продышаться. тело сковывает судорога. организм не может отключиться, не может перестать гнать наполненную углекислым газом кровь по венам, не может дать мозгу отмашку перестать работать. но при этом совершенно не понимает, что ещё делать в такой ситуации, поэтому в ещё одной попытке вырваться, мышцы каменеют, болезненно сводит суставы, лёгкие орут о том, что им совсем не нравится то, что с ними творят. аластор застывает в болезненном положении, с перекрученным телом, упираясь виском в стол. вокс ждёт. уже раздет до одной рубашки и боксеров, но всё равно не двигается с места. пристально смотрит на чужое лицо, на то, как в панике бегают глаза. он терпелив, не делает абсолютно ничего до того момента, как на него наконец не смотрят. ему кажется, он может кончить только от одного этого взгляда, злого, но такого беспомощного. обходит стол по кругу, не без удовольствия отмечая, что глаза аластора пристально следят за его движениями. садится на холодную поверхность, так близко, что может легко дотянуться, сжать в руке трепыхающееся оленье ухо. — хорошо сидим, — скалится, наблюдая за тем, как злоба начинает собираться влагой на чужих ресницах. царапает ухо у основания, чувствуя мягкий мех на ладони, — ну что, будем срабатываться? аластору хочется вцепиться в горло вокса зубами. почувствовать кровь на языке, услышать его предсмертные хрипы. но он сейчас не в том положении. пускай. он уже вынес достаточно унижений сегодня, ещё одно не сделает большой разницы. по крайней мере это то, как он себя успокаивает, согласно прикрывая глаза, не имея возможности даже кивнуть. вокс доволен и благосклонно ослабляет хватку на шее. аластор судорожно делает глоток воздуха, тут же заходясь в болезненном кашле. судорога отступает, тело трясёт, кислород распирает лёгкие непривычно сильно, глаза начинают слезиться. исключительно из-за физических ощущений, разумеется. — н-да… для радиоведущего дыхалка у тебя плоховата. в этот раз аластор благоразумно молчит, хотя и у него мысли по поводу некоторых качеств вокса, как медиа оверлорда, имеются. позволяет его рукам исследовать своё тело, прикладывает все силы, чтобы не вздрагивать, когда они подбираются слишком близко к его ране. чувствует, как вниз по рёбрам стекает кровь, но даже это не так тошнотворно, как эти прикосновения. вокс передвигает своё тело, снова оказываясь между аласторовых бёдер. он ждал этого так долго, что теперь, когда он лежит здесь, раздетый и связанный, вокс не знает что делать. всё вот так просто? у него начинает ныть в боку. там старый, один из первых полученных им в аду шрамов. не от сражения, а от мать его аластора, ещё тогда, когда вокс считал его другом. когда на просьбу вырезать из себя кусок плоти и сожрать его, вокс не мог ответить аластору ничем, кроме согласия. да ещё и с энтузиазмом. становится мерзко. неужели аластор его до сих пор так и видит? жалким, по щенячьи зависимым? он наклоняется вперёд и широко мажет языком по краю раны. аластор дёргается, глушит крик, медленно пропуская его через плотно сжатые зубы. вокс, тварь такая, хоть бы предупредил. — нет… — тварь такая вздыхает, утирая подбородок о запястье, — не понимаю, что тебе в этом вставляет. гадость редкостная. — серьёзно? — аластор говорит, отойдя от короткой вспышки боли, — ты до сих пор на этом зациклен? подумать только. вот чем твоя голова занята, что для остатков извилин места не остаётся? — и всё же, у тебя отвратительный вкус, — игнорируя ответ и возвращаясь к занятию, вокс теперь полностью утопает языком в ране. потом склоняется над чужим лицом, хватает за челюсть, когти больно давят, помогая снова раскрыть пасть. кровавый язык тут же проникает аластору в рот, а потом и в глотку. извивается змеёй, давит на гланды, вызывая тошноту, и вкус металла этому совсем не помогает. аластор выворачивает голову, клыки вонзаются в инородный объект. вокс зло шипит, немедленно отстраняясь, а через секунду пленному в челюсть прилетает увесистый удар. на столько увесистый, что ему кажется, он заработал себе вывих челюсти. неспособность закрыть рот полностью подтверждает эту неутешительную теорию. — сукин сын, — вокс, совершенно не к месту, смеётся. такой наглости можно было позавидовать, — ты мне чуть язык не откусил. хватает его за подбородок, надавливает на место ушиба, вызывая больший дискомфорт, с удовольствием наблюдая за тем, как лицо аластора искажается уродливой гримасой. склоняется, шепчет, всё с тем же нездоровым восторгом в голосе. — ещё раз такое выкинешь — зубы повыдираю. на удивление, угроза действует. аластор только вздрагивает, потом устало прикрывает глаза, не пытаясь больше повторить такую глупость, хотя пальцы вокса совсем близко. челюсть болит, горло горит, а голова всё ещё кружится от недавних игрищ с удушением. единственное, что немного успокаивает, это то, что вокс, кажется, удовлетворён. хотя это лишь вопрос времени. — рефлекс, дружище, — аластор тянет, пытаясь улыбнуться шире, но получается просто отвратительно, — сам себе попробуй что-то такого размаха в глотку пропихнуть. — эй, не перекладывай, — слышится недовольный, почти что обиженный голос со стороны, — у вокси с глоткой всё в порядке, в отличие от некоторых. — вал… — вокс тяжело вздыхает, потирая переносицу. по крайней мере то место на экране, где она в теории должна была располагаться. — что? сравнить твой язык и мой член… — вал! — теперь уже открыто прикрикивает, жалея, что под рукой нет ничего, чем можно в него запустить, — ты просился снимать, а не комментировать. валентино обиженно фыркает, складывая верхнюю пару рук на груди. вокс на секунду забывается, смотря на него, улыбаясь искренне, не по садистки, но быстро вспоминает то, зачем они здесь, собственно собрались, возвращая своё внимание аластору. ублюдок даже сейчас улыбается. криво и насмешливо. но это не перекрывает того, как жалко он выглядит. губы, перемазанные в его собственной крови, пот, проступивший на лице, жилка, нервно бьющаяся на лбу. но даже в таком уязвимом положении он всё ещё умудряется держаться. это злит ещё больше. хочется стереть с его лица это самодовольное выражение, сделать его таким жалким и напуганным, на сколько возможно. собственно, этим вокс наконец-то и собирается заняться. когти ложатся на голые бёдра, царапают кожу, спускаясь ниже. аластор протестующе шипит, пытаясь снова свести ноги, но провода, до это ослабшие, раздвигают их с новой силой, так, что ни свести, ни даже в коленках согнуть. он пытается успокоить бешеное сердцебиение, расслабиться, сделать глубокий вдох и выдох. это кончится. когда-нибудь это кончится. он смотрит в потолок, дистанцируясь, чувствуя прикосновения, отчаянно пытаясь убедить себя в том, что это происходит не с ним. это не его разложили на столе, не его пытали, не ему засадили по лицу. это какая-то другая, жалкая, несуществующая версия его. была бы воля вокса, он бы взял аластора как есть. без смазки и подготовки. но опыт подсказывает, что в таком случае процесс станет болезненным и для него тоже. поэтому идёт на какие-никакие, но уступки, запуская в чужое тело сначала два когтистых пальца. это не он. не он не может сдержать вскрика, не он позорно стонет от боли, не он напрягается всем телом, когда острые, будто специально для этого момента наточенные когти царапают внутренности. вокс упирается свободной рукой в стол сбоку от головы аластора, нависает над ним, заглядывая в лицо, с силой толкаясь глубже, до куда позволяет анатомия ладони. сгибает пальцы, вырывая ещё один стон, медленно ведёт рукой назад, чувствует, как по когтям начинает течь кровь. до сих пор не до конца верит в то, что делает, смеётся от восторга, резко вырываясь, раздирая мягкие ткани сильнее. — ал… ты так хорош в слезах. нет. нетнетнет, он не плачет. это же просто глупо. невозможно. от пары царапин? никогда. пускай эти царапины — самое болезненное, что он чувствовал за последние несколько десятилетий. пускай он сейчас был согласен хоть на ток, хоть на удушение, хоть на всё это разом, только чтоб вокс оставил его нижнюю часть тела в покое. но слёзы — никогда. не при нём. вокс смотрит на его лицо, на плотно зажмуренные веки, на подрагивающие ресницы, на то, как дергается скула, украшенная набухающей гематомой. он наклоняется ближе, медленно слизывает влажную дорожку с чужой щеки. аластор вздрагивает, пытается отстраниться, но только упирается спиной в твёрдую поверхность. — посмотри на меня, — вокс шепчет тихо, почти нежно, — я ведь мог бы быть мягче, знаешь? если бы ты не упирался. если бы не строил из себя недоступную суку. когти снова утопают в истерзанном проходе. — но не-е-ет. тебе нужно было корчить сильного. ни в чём не нуждающегося. а ведь всё было так просто, — толчок внутрь, согнуть пальцы, вырвать руку, уже вместе с кусками плоти, — сказать «да, винсент», — голос переходит в шипение, процедура повторяется уже с тремя пальцами, что значительно сложнее уже для самого вокса, но с достаточным количеством физических усилий получается, — и всего этого с тобой не происходило бы. я могу быть хорошим. я могу приносить столько удовольствия, сколько ни попросят. вал подтвердит, — протолкнуть пальцы, вывернуть руку, разодрать ещё целую часть кишки, — но ты… ты теперь уж терпи. сам виноват. аластор дергается, скулит, не подавать виду совершенно не получается. чужие слова не доходят до сознания, он слишком давно не ощущал ничего подобного. тело реагирует, не слушаясь хозяина, в попытке хоть как-то выжить. смех вокса, собственные стоны, всё смазывается в тоскливую какофонию звуков, еле слышную, потому что уши ему будто заложило ватой. — ха… хв- хва-тит, — он выдавливает из себя за два раза, уже наплевав и на то, насколько это жалко, и на то, насколько бессмысленно. а возможно и не так бессмысленно. на секунду вокс останавливается, смотря на аластора широко распахнутыми глазами. а потом заходится в таком громком хохоте, что его было бы слышно и через вату, и через бетонную стену, шириной в сто аласторов. — что, прости? я не расслышал. повтори-ка? аластор жмурится, к нему возвращается способность мыслить. до него доходит, что он сказал, и он до крови закусывает губу, всё ещё упрямо сверля взглядом потолок. держится за остатки собственного достоинства. на несколько долгих мгновений воздух между ними заполняется звенящей тишиной, но вокса это не устраивает. он хватает аластора за волосы, резко вздёргивая, притягивает ближе. — повтори, ал, — приказывает, помехи практически заглушают его собственный голос, — я жду, ублюдок. он заставляет себя посмотреть на вокса, прямо в лицо, несмотря на то, как ему хочется спрятать взгляд. провернуть такой трюк с вывихом челюсти — задачка непростая, но всё-таки воксу аккурат посреди экрана прилетает плевок. вокс не злится. он даже не удивляется, только чуть наклоняет голову, как-то странно смотря на своего пленника. — ага... — выдыхает он тихо, медленно утирая слюну, — понял тебя. хватка в волосах усиливается, его сначала тянут вверх, а потом хорошо так прикладывают головой об стол, до звона в ушах. вокс смотрит сверху вниз, за безразличием мелькает раздражение. действо не приносит должного удовлетворения, поэтому он снова тянет вверх, выдирая аластору хорошую порцию волос, снова всаживает его виском в твердую поверхность. опять ничего. поэтому он делает это снова. это уже даже не изнасилование. простое, понятное им обоим, избиение лежачего. вокс ебашит с такой силой, будто пытается разбить не череп аластора, а сам предмет мебели под ним. третий раз, четвёртый, десятый. успокаивается только тогда, когда устаёт рука, а злоба более-менее выпущена. аластор едва не теряет сознание, но проклятые адреналиновые таблетки не дают свалиться в темноту. виски пульсируют, перед глазами расплываются чёрные круги, из носа медленно капает кровь. — ну, — вокс в последний раз дёргает его за волосы, перед тем, как отпустить, — мне, лично, полегчало. не дожидаясь ответа, приводит в движение провода, переворачивая чужое тело так, что ему теперь открыты спина и окровавленная задница. по-хозяйски оглаживает ягодицы, оставляя на них красный след ладони. и аластор без сомнения умер бы от стыда, но мысли в голове растряслись после спонтанного дисциплинарного акта, и ему ещё нужно собрать их в кучу. — ты не переживай, — вокс звучит убийственно спокойно, пристраиваясь сзади, снова пробуя пальцами проход. не такой тугой как было, но всё ещё без сомнения недостаточно подготовлен, — мы ещё поговорим. вся ночь впереди. опять. почему это опять происходит? разве было мало боли сегодня? разве вокс не может успокоиться хотя бы на день? и почему это настолько больнее всего прочего? драные раны кричат, когда их снова беспокоят. в этот раз вокс не пытается сделать больно специально, но и не нежничает, что значит приятного всё равно мало. аластор пачкает всё красным. стол, провода, самого вокса. но последнему всё равно, он методично двигает рукой вперёд-назад, наблюдая за тем, как новые дорожки крови показываются каждый раз, когда его когти покидают чужое тело. в конце концов, ему это надоедает. он подтягивает аластора ближе, позволяя его ногам коснуться пола. аластор набирает воздуха в грудь, понимая, к чему всё идёт. он сможет. он переживёт, перетерпит. нужно просто лежать тихо, не давать воксу тех реакций, которых он хочет, и всё будет хорошо. но когда он чувствует что-то, что без сомнения чужой член, плотно вжимающийся в его тело, весь самоконтроль слетает к чёрту. он не может этого позволить. вот так надругаться над собой, самым гадким образом. поэтому он брыкается, пытается лягнуть вокса, отползти. паника распирает грудь, он впервые хочет кричать не от боли, а от ужаса. этого попросту не могло произойти. и не понятно, что хуже. то, как легко провода удерживают его, или то, как вокс совершенно никак не реагирует. его холодность аластор ощущает телом. нет злорадных комментариев, его не бьют, не шепчут что-то притворно-милое. как будто он здесь один на один с бесчувственной машиной, а не реальным человеком, который когда-то считал аластора за друга. — выглядишь жалко. не угроза. не насмешка. просто будничная констатация факта. и в этот раз солёную пелену на глазах даже не получается оправдать физической реакцией тела. не надо. пожалуйста, не надо. всё что хочешь, просто не это. но это всё внутри. на поверхности аластор остаётся настолько тихим, насколько может, когда в него наконец толкаются. горло сковывает судорога, первым толчком вокс выталкивает из него то немногое, что ещё не успело перевариться в желудке. рвота выходит с противным булькающим звуком, растекается по столу прямо под его лицом, но испачканные щёки — последнее, что его сейчас волнует. вокс слышит происходящее фоновым шумом. ему сейчас тоже не до этого. тугость чужого тела болезненна, но он всё равно готов кончить хоть сейчас. это триумф. победа. теперь аластор по-настоящему повержен, во всех возможных аспектах. и блять, как же это хорошо ощущалось. семьдесят ебучих лет того стоили. вокс согласился бы прождать ещё столько же, просто чтобы снова ощутить это тепло, разливающееся по телу, отдающим дрожью в конечности и гулом в голову. это абсолютное поражение. никогда аластор не чувствовал себя настолько униженным, ни на земле, ни после смерти. голова повёрнута в сторону, он смотрит перед собой потерянно-истеричными глазами, ощущая, как последние крошки самоконтроля ускользают. какой уже смысл? ему сейчас не до рационализма. даже в самом слаженном и отточенном механизме есть слабые места. и если вдарить по ним всем разом, посыпятся искры. он сыпется. с позором. но казалось бы, куда уж сильнее позориться. сначала это смех. тихий, почти не слышный, истерический. слёзы начинают течь только после. они тоже тихие, аластор не кричит, не рвёт голос, просто позволяет воде течь по лицу, мешаясь с массой, которую он выблевал. давно забытое чувство, когда ты на секунду позволяешь эмоциям взять верх, а потом уже не можешь их остановить. это точно не он. это даже не какая-то версия его. аластор ушёл, закрылся где-то глубоко в недрах своего подсознания, оставляя у руля жалкую оболочку, не способную прятать свои истинные чувства. вокс замирает в немом восторге. даже в самых смелых его мечтах, до такого у них с аластором не доходило. он избивал его, насиловал, в пределах комнаты и публично, но слёз никогда не представлял. представлял злобу, оскорбления, попытки бороться, но такой жалкий уход в покорность не видел, даже валяясь с коротким замыканием. и ему тут же хочется проверить, как такой аластор будет себя вести. он вцепляется ему в загривок, наклоняется, динамики тихо шипят: — двигайся. в него впивается растерянный, испуганный взгляд. вокс скалится шире, пуская по руке ток, исключительно в качестве мотиватора. — я сказал, задницей своей работать начал. сейчас же, — голос приобретает угрожающие интонации, экран прибавляет в яркости. он ожидал, что аластор откажется. снова вырвется из этого состояния и пошлёт его нахуй. или просто продолжит лежать без движения. но его вновь удивляют. он судорожно нащупывает ступнями поверхность пола, приобретая какую-то точку опоры, делает ровно то, что от него требуют. движения неловкие, отчасти из-за того, что каждое сопровождается новым всплеском боли, отчасти из-за неудобного положения тела. — ты… — вокс задыхается восхищением. идеально. лучше, чем в самых влажных фантазиях. он оттягивает голову за волосы назад, заставляя смотреть на себя, — я даже не представлял, что сам великий аластор может быть таким послушным. ты мне так гораздо больше нравишься, знаешь? его улыбка, та, которую он не может перестать показывать при всём желании, теперь вкупе с красными глазами и мокрой от всевозможных жидкостей мордой, выглядит абсолютно неправдоподобной. как у какой-нибудь новой шлюхи валентино, которая первый день на работу вышла. шлюха. какое хорошее слово. абсолютно не подходящее аластору и от этого только более унизительное. — шлюха, — он вторит своим мыслям, — ты моя шлюха, аластор. моя личная сучка. понимаешь? он видит, как на мгновение в аласторовых глазах что-то взволнованно проясняется, но так же быстро с лица исчезает какое бы то ни было понимание происходящего. и это снова просто тело. и это начинает злить. если бы он просто хотел трахнуть тугую дырку, было множество более доступных вариантов. — повтори. что ты, блять, такое? — он требует, вдавливая чужую голову в стол. но тело не говорит. даже после ещё одного разряда. даже после ещё одного удара. вокс ненавидит аластора. или кто бы там сейчас под ним ни лежал. почему, имея абсолютную власть, он снова теряет контроль? почему простого упёртого молчания хватает, чтобы вывести его из себя? — хорошо… — он цедит, в голове зарождается новый план, — хорошо. можем использовать твой рот для чего-нибудь другого. вал, тебе там не скучно? у валентино имеется множество кинков. легче перечислить те, которых у него нет, на самом деле. вуайеристкие наклонности и отрицание собственного удовольствия тоже там числятся, поэтому он выглядит абсолютно довольным ситуацией, получая от плотно стоящего члена, упирающегося в ткань белья, мазохистское удовольствие и он совершенно точно не скучает. но с радостью подыгрывает. — а что, нужна рука помощи, вокси? — вальяжно подходит, бёдра медленно покачиваются из стороны в сторону. — да так. подумал, ты найдёшь чем занять ему пасть. предложение заманчивое. но валентино кажется более обеспокоенным, чем воодушевлённым. поднимает бровь, задумчиво чешет подбородок. — слушай… я бы с радостью, честно. но он же мне член откусит. вокс хмыкает, скептически окидывает аластора оценивающим взглядом. конечно, сейчас он вполне покорен, даже слишком, но кто знает, что ему в голову ударит в следующую секунду. а если всё дойдёт до того, чего валентино боится, воксу придётся выслушивать его нытьё и жалобы ещё с месяц. и это только после того, как он регенерирует. но мысль валентино уж слишком нравится. — сейчас всё организуем, — он щебечет, заговорщически улыбаясь, — ты пока продолжай. вокса дважды просить не надо. он удобнее перехватывает аластора за бёдра, коротко напоминая ему продолжать двигаться, сам подаётся вперёд, входя в привычный себе ритм. резкие отрывистые толчки, каждое движение сопровождается шумными вздохами снизу. — смотри, как он старается, — вокс одобрительно хмыкает, скользя взглядом до отчаянно зажмуренных глаз, — скажи, неплохо? валентино посмеивается, отходя к стеллажу, демонстрирующему небольшой фрагмент их с воксом коллекции игрушек. задумчиво смотрит на представленные кляпы, подцепляет тот, что с широким металлическим кольцом. — для девственника может и неплохо, — возвращается, попутно прихватив бутылку воды с тумбочки. подходя к аластору, брезгливо смотрит на то, что он устроил на столе. откручивает крышку, выливая добрую половину содержимого прямо на его лицо. вода мешается, течёт, честно сказать, только усугубляет ситуацию, но то, как аластор, не ожидавший такого жеста, отчаянно отплевывается и промаргивается того стоит. ну, с этим валентино может работать. привычным жестом силком пропихивает кляп между зубов, затягивает туже, чем надо, от чего кожа в уголках губ опасно натягивается, грозясь пойти трещинками. оставшееся содержимое ему так же бесцеремонно вливают внутрь, большая часть тут же вытекает, но хотя бы рот у него теперь более-менее чистый. вокс с одобрением следит за работой валентино. вальяжный жест, легкомысленно-хищный взгляд, привычная игривость. все признаки того, что сейчас у него отличное настроение. для валентино это просто очередной перепихон. вокс понимает это, конечно. это у него с аластором история. а для валентино его пленник — просто ещё одна душа, в которую посчастливилось пихнуть свой хуй. аластор дёргается скорее рефлекторно, нежели пытаясь показать какой-то протест. эти двое за него уже всё решили, его мнение не то, что не учитывалось, оно тут попросту не существовало. его поле зрения перекрывают бёдра валентино, обтянутые латексными лентами, когда он садится рядом с его головой. — даже непривычно как-то, — вал вздыхает, играясь с мехом на оленьих ушах, — обычно он пиздит без умолку. — так и я о том, — за годы жизни с ви, вокс натренировался вести диалог во время прибывания в чужом теле, — ему идёт, не думаешь? — я предпочитаю разговорчивых, — он жмёт плечами, будничным жестом освобождая себя от того небольшого количества одежды, которая на нём была, — но и это тоже неплохо. говорить во время траха тоже надо уметь. — научим, — вокс отмахивается, — ты давай поторапливайся. я почти всё. — ты же только вставил, — над ним беззлобно смеются, утягивая голову аластора ближе, — слабак. — вал, мы с тобой только что три раунда отебашили. — а меж тем я, лично, всё ещё полон сил. — это мне должно что-то доказать? я и так знаю, что ты озабоченный. валентино не видит смысла спорить с объективно правдивым высказыванием, решает вместо этого сосредоточиться на чём-то поинтереснее. — дышим носом, cervatillo, — он советует, перед тем как толкнуться аластору в горло. аластор старается, но дышать в принципе для него сейчас проблемная задача. тошнота снова подступает, благо, желудок уже пустой. на языке чувствуется горечь, в ноздри бьёт резкий запах чужого тела, то ли обмазанного маслом, то ли облитого одеколоном. что-то цветочное, кажется, лаванда. аластору невольно вспоминается собственная фиксация на этом запахе, которую он имел как раз в период своего общения с воксом. мысли о том, что его теперь имеют с двух сторон он отгоняет как может. металлическое кольцо во рту не даёт сжать зубы, поэтому все звуки позорно вырываются из его заполненного горла во всей красе воксу на радость. — слушай, а он ничего такой, — валентино говорит, подушечки пальцев гладят по бритому затылку, — нет, сосёт отвратительно, но личико можно продавать. только с причёской что-нибудь сделать для начала. — не-е-ет, — вокс тянет со смехом, похлопывая аластора по костлявому боку, — извини, вал. этот остаётся только для моего использования. слова прерываются рваными вздохами, он действительно близко, ближе, чем хотелось бы, но отказывать себе в удовольствии не собирается. наваливается телом, шум в голове усиливается, в коленки пробирается дрожь. аластор шипит, выгибается телом, когда на свежие раны попадает сперма. по ощущениям, ему в кишку как будто впрыснули шприц кислоты. слёзы текут с новой силой, он уже даже не думает о том, как выглядит со стороны. вокс с довольным стоном отстраняется, чуть не падает, удерживая себя в вертикальном положении, хватаясь за край стола. валентино выглядит незаинтересованным, только плотнее перехватывая аластора за волосы, орудует его головой как третьесортным мастурбатором. — ну как оно? — вокс, скалясь, справляется. — ужасно, — он вздыхает, не прекращая своих движений, — тренировать, тренировать и ещё раз тренировать. слушай, может правда зубы передние ему выбить? сразу станет удобнее. — может быть потом, — от пережитого оргазма мысли всё ещё путаются, поддёрнутые дымкой, — пока давай без экстрима. мне его зубы нравятся. — тебе всё в нём нравится, — валентино хмурится, внезапно отталкивая аластора в сторону, — нет, я так не могу. он же совсем неумелый. вокс, ты с ним закончил? — пока да, — он неопределённо машет рукой, — хочешь попробовать с другой дыркой? валентино качает головой, обходя стол по кругу. — переверни мне его. вокс послушно исполняет, провода оживают, перемещая аластора на спину. валентино устраивается на его бёдрах, с разочарованием смотря на вялый, даже не близко твёрдый член. — дай закурить, — требовательно протягивает руку в сторону вокса, не имея желания сейчас искать куда он закинул свою пачку. — нет, — вокс резко отрезает, понимая, куда движутся мысли валентино, — он от твоего дыма совсем улетит. он и так… не полностью здесь. — и что предлагаешь мне делать? тянет предложить ему орудовать по-старинке, но что-то подсказывает, что от предложения дрочить кому-то, ему прилетит промеж глаз. от его медлительности валентино раздражается только больше, берёт всё в свои руки, подбирая брошенный ранее блистер, пихает аластору в горло ещё две таблетки, проталкивает пальцами, заставляя проглотить. — ты чего творишь? — недовольно спрашивает, не припоминая, чтобы давал валентино право решать, что делать с его пленным. — теперь не улетит. сигарет мне, вокс. и он сдаётся, неохотно достаёт пачку, помещая сигарету валентино между губ, даёт небольшой заряд, поджигая. тот коротко кивает, делая первую затяжку. задерживает дым в лёгких, укладывая своё тело прямо поверх аластора, выдыхает ему в лицо, с интересом наблюдая за реакцией. пока ждёт эффекта играется, заправляет ему волосы за ухо, ведёт пальцами по его плечам, груди, небрежно трогает соски. аластор чувствует, как сердце начинает бить гораздо сильнее, чем ему положено. от дополнительной дозы адреналина все чувства обостряются, становится сложнее дышать, поэтому воздух, наполненный розовым дымом, он глотает с удвоенной жадностью. это не помогает, так как что бы там не содержалось в парах, ведёт голову кругом, тепло, разливающееся по телу, жжёт, он с ужасом осознаёт, что правда возбуждается против собственной воли. — сразу надо было так делать, — валентино подмечает, чувствуя движение в районе собственных бёдер, — глядишь, был бы по-сговорчивее. — а в чём тогда веселье? — ты так жесток, — он смеётся, садясь прямо, бесстыдно трётся о чужое возбуждение, — разрешаешь? — как будто тебе нужно моё разрешение, — вокс двигается ближе, перехватывая валентино за запястье, тянет на себя, переплетая их языки. валентино довольно стонет в поцелуй, наконец насаживаясь, наслаждается привычным чувством наполненности. они заняты друг другом, и аластору было бы скучно, если бы не было так плохо. за относительно короткое время его успели поиметь всеми возможными способами, а теперь ещё и это. зная хоть что-нибудь о валентино, можно было бы подумать, что его тело уже давно потеряло любую узость. однако, как аластор осознаёт, такое предположение было бы далеко от правды, с отвращением ощущая, как на него действует стимуляция. он не любит секс. ему противно думать о нём, видеть его, заниматься им. тем более, с кем-то вроде вокса и валентино. и ему ещё противнее от того, что впервые за этот вечер, он чувствует удовольствие. и он цепляется за него. потому что как бы противно и унизительно это ни было, удовольствие лучше боли. лучше паники, лучше страха. он дышит свободно, потому что вокс наконец-то занят чем-то помимо его истязаний. валентино не нужно смотреть, чтобы понять, что им наслаждаются. слишком хорошо знает своё дело. он движется быстро, рывками, нижняя пара рук держится за тело аластора, верхняя обвита вокруг шеи вокса. про полон сил он, положим, приврал. тело чувствительнее обычного, да и осознание того, что он находится в позиции власти, раззадоривает сильнее. он хочет внести свой вклад, да и к тому же, кто ещё может похвастаться таким пунктом в списке сексуальных партнёров, как аластор? кроме вокса и теперь самого валентино. — ты посмотри на него, — вокс замечает, оторвавшись, — аластор! а кто мне пиздел про то, что не ебётся? выглядишь вполне довольным ситуацией. он издевается, оставляя валентино, чем тот недоволен, но быстро отпускает. вокс расстёгивает ремешок на затылке, освобождая чужой рот только за тем, чтобы пихнуть свой язык и туда тоже. аластор тут же предпринимает слабую попытку отвернуться, но его крепко держат, преступно длинный язык вьётся внутри, от лица-экрана исходит практически обжигающее тепло. вокса не волнует не самый приятный вкус, он знает, что как бы противно ни было ему, аластору сейчас гораздо хуже. валентино выгибается дугой, обхватывает рукой собственный член, ведёт размашисто и быстро, в голове приятно пустеет. из двух зол аластор предпочёл бы, чтобы с ним и дальше так обращались, как с игрушкой, нежели реальным человеком, чьи чувства и эмоции берутся в расчёт только за тем, чтобы сделать больнее. он чувствует дрожь чужого тела, потом что-то липкое и тёплое, разливающееся по животу. ну, хотя бы не в открытую рану спустил, и на том спасибо. вокс тоже замечает, нехотя отстраняется. — и ты ещё мне что-то говорил про выносливость. — умолкни, — валентино беззлобно смеётся, утирая пот со лба, встаёт на пол, — ты тут ещё надолго? он нехотя косит на часы под потолком. показывают полвторого ночи. а завтра с утра ещё столько дел. аластор слышит их разговор, но не вслушивается в слова. тело, оставленное без внимания, наконец расслабляется. он пытается пошевелиться, свести мир вокруг себя в фокус. замечает, что провода на нём теперь просто лежат, нежели удерживают. он поднимает голову, подтверждая, что двое оверлордов сейчас заняты друг другом, стоя у двери, страстно прощаясь на ночь. вокс натянул свои брюки обратно, что не может не радовать. с тихим стоном садится прямо, игнорируя протесты организма. ему одновременно и холодно и жарко, голова гудит, синяки и раны ноют. но это не повод терять лицо. он трёт глаза, сползая со стола, приказывая ногам исполнять свою функцию, несмотря на то, что все мышцы уже на последнем издыхании. вокс наконец выпроваживает валентино, несколько секунд пусто пялясь в закрывшуюся за ним дверь. потом поворачивается, удивлённо искривляя бровь. ему казалось, после такого аластор ещё долго будет в лёжку. чтож. — чего вскочил? — спрашивает с напускной строгостью. он ведь не позволял. аластор смотрит на него начинаемым взглядом. кровь под носом запеклась, глаза красные, улыбка выглядит кривее обычного из-за челюсти. аластор, кажется, тоже это замечает. не считая нужным отвечать на вопрос, плотно обхватывает подбородок рукой, резким движением вправляя его на место. несколько раз открывает и закрывает рот, облизывает губы. потом наконец соизволяет обратиться к воксу, голосом привычно будничным, будто между ними только что не произошло ровным счётом ничего. — душ. вокс прищуривает глаза в ответ, пытаясь осознать то, что услышал. аластор так же невозмутим, как и всегда. это могло бы восхитить, если бы не было так раздражающе. — что, прости? — душ. — аластор повторяет, не меняясь ни в лице, ни в голосе, — понимаю, тебе доставляет удовольствие данный… внешний вид, — делает неопределённый жест вокруг своего тела, — однако в скором времени всё это начнёт смердить. уверен, это не понравится никому из нас. — ты… — от такой наглости вокса пробирает на нервный смех, — серьёзно? тебя сейчас именно это волнует? прямая спина, плечи расправлены, подбородок горделиво приподнят. если бы не отметины на голом теле, не отличишь от любого другого дня. — не вижу причин волноваться о чём-то, чего не могу контролировать, понимаешь ли, — аластор спокойно объясняет, даже не пытаясь прикрыться, — называется рациональность. — рациональность, ха, — вокс ухмыляется, делая шаг навстречу, — и где ж она была несколько минут назад? — … момент слабости, — напускное спокойствие предаёт его, но всего на секунду, — ты недоволен? мне показалось, тебе понравилось. — понравилось — не то слово, — вокс качает головой, обдумывая, что делать дальше. помыть аластора действительно стоит. но кто сказал, что и это нельзя превратить в развлечение. аластор невольно вздрагивает, когда вокруг него снова обвиваются провода, бесцеремонно бросая на стул и тащат вслед за воксом из комнаты. по прибытии в ванную его так же легко забрасывают в душевую кабину. вокс выглядит абсолютно спокойным, и это напрягает. аластор не успевает принять хотя бы сидячее положение перед тем, как его ударяет струёй ледяной воды. он шипит, пытается прикрыть лицо руками, но вокс с силой хватает его за волосы, не давая этого сделать, направляет поток прямо на него. вода попадает в глаза и нос, аластор пытается вывернуться, сделать вдох, но только усугубляет своё положение, запуская воду в дыхательные пути. вокс отпускает, наблюдая за тем, как аластор падает обратно на кафель, сипит, шумно пытаясь откашляться и вместе с тем вздохнуть. может, у него сегодня передоз по страданиям аластора. а возможно, он просто устал. но сцена эта не приносит того удовлетворения, которого он ожидал. и пока его пленник корчится, отхаркивая жидкость из лёгких, он просто стоит над ним, ничего не говоря. наконец, аластор приводит дыхание в норму. устало откидывается спиной на стену, но не чувствуя дальнейших издевательств переводит вопрошающий взгляд на вокса. что это за внезапные акты милосердия? вокс смотрит в ответ. на аластора, на воду, окрашенную красным под ним, на плотно прижатые уши и мокрые волосы, липнущие к его лицу, на ошмётки одежды, которые он на нём оставил. пожалуй, он правда устал. ему надо так себя оправдать, потому что о других возможных мотивах думать страшно. — домывайся, — он коротко говорит, гораздо менее весёлым голосом. бросает дешевую лейку аластору под ноги, — я тебе не сиделка. и, резко развернувшись на каблуках, уходит, оставляя аластора в долгожданном одиночестве.