Silence

***

      В комнате всё ещё пахло ванилью и дымкой от свечей. Остатки праздника прятались в складках пижамы и простыней. Но крошки от торта или слегка резковатый запах дешёвого парафина нисколько не волновали Уилла. Как и простуда, что подкралась к нему раньше, — она не могла испортить этот волшебный день. Сегодня Байерсу исполнилось целых восемь лет! Мальчик устроился поудобнее, утонув в подушках, и крепко прижал к груди новую игрушку — невероятного тигра с яркой, почти живой шерсткой. Подарок Джонатана, старшего брата.  Мама ненадолго замерла у порога, потом с тихой улыбкой подошла к кровати. У Джойс была особая слабость к младшему сыну. Если могла, она всегда задерживалась, укладывая его спать — привычка, что не исчерпала себя с годами, несмотря на недовольство Лонни. А сегодня — тем более. Её ладонь легла ему на голову; пальцы мягко прошлись по волосам, лёгким и тёплым, как пушинки. — Жалко, что папа не поел с нами торт, — вздохнул Уилл, глядя на свои тонкие руки. Потом взгляд метнулся к столу — там, под пёстро-жёлтой бумагой, лежали краски. Не самые дорогие, но великопные, с таким количеством новых оттенков, что сердце мальчика радостно забилось от нетерпения. — Оставим папе пару кусков? Ему должно понравиться. Джойс поправила одеяло, глубоко вдохнула. Взгляд её на мгновение потускнел, и Уилл уловил в нём что-то вроде грусти, хоть и не до конца понял почему. Ему и самому стало немного тоскливо — Лонни снова был где-то далеко, занят своими делами, в его день рождения. Год назад, когда ему исполнилось семь, всё было точно так же: в тот день отец уехал к родственникам в другой штат. — Конечно, — тихо сказала мама и, улыбнувшись, смешно сморщила нос. Она взяла с прикроватной тумбочки небольшую книгу — сборник легенд. Страницы шуршали, как старые письма, а внутри скрывались истории — жуткие, но захватывающие, собранные со всех уголков Америки. Уилл взял эту книгу ещё в пятницу, но так и не решился начать: не хватало капли храбрости, даже несмотря на огромное любопытство. Он надеялся, что потом прочтёт её вместе с Джонатаном. Как в те вечера, когда папа сердился, а они вдвоём прятались в комнате и притворялись, будто весь мир остался за дверью. — Ну и сказки же у тебя, милый, — сказала Джойс с тёплой усмешкой, приподняв бровь. — Может, всё-таки прочесть тебе «Хоббита», как обычно? Байерс задумчиво набрал щёки воздухом и покачал головой. Язык вредно забился в ямку десны — прямо туда, где совсем недавно выпал очередной молочный зуб. Мама запрещала делать так, притворно грозно щуря глаза и ворча, что зубы тогда вырастут, как забор мистера Хэнка — кривые и косые. — Сегодня особенный день. Я уже достаточно взрослый, мам. Прочитай какую-нибудь историю оттуда. Тем более, я их все знаю. Мы уже читали с ребятами в школе, — его голос дрожал совсем чуть-чуть: от страха и приятного предвкушения одновременно. А ещё — слегка от собственной лжи, и не только насчёт этих историй. Но в жизни Джойс и так было много трудностей, и нагружать её ещё и отсутствием каких-либо друзей в школе мальчик не собирался. Ему действительно хватало лишь одного Джонатана. — Ну, раз так… выбери, какую желаешь, — предложила мама и протянула ему книгу. Сборник пах лёгкой тенью пыли и чем-то загадочным. Пожелтевшие страницы завораживали и даже слегка пугали — но не в плохом смысле, а в приятном и волнующем. Уилл знал, что в большей степени лишь потому, что рядом была Джойс. Байерс пролистал несколько страниц и остановился, когда наткнулся на чёрный рисунок чудовища. На весь разворот книги было изображено крылатое существо с копытами и непропорционально длинными когтистыми руками. Мальчик моргнул, пристально вглядываясь в мех монстра. Лицо представляло собой смесь чего-то козлиного и человеческого — с жуткими, выразительными глазами. Уилл ткнул дрожащим пальцем в бумагу и протянул сборник обратно маме. — «Легенда о Дьяволе из Нью-Джерси» — о том, что прячется в болотах, когда становится темно и душно, — начала Джойс, улыбнувшись. Голос её звучал ровно и медленно, будто она расплетала шелковую нить. Байерс притянул одеяло к носу, наслаждаясь ароматом лавандового кондиционера для белья, что развеивал любые страхи. — Давным-давно, в самом сердце Нью-Джерси, в маленькой деревушке на окраине леса, в затхлом домике родился ребёнок, — прочитала она, чуть подражая торжественному голосу неизвестного диктора. — Дьявол из Джерси был когда-то обыкновенным мальчишкой. Но его мать, женщина с сердцем холодным, как зимний лёд, одурманенная безумием, заперла сына навсегда — то в погребе, то на чердаке. Так он рос, не зная солнца и ветра, слушая лишь скрип половиц и собственное дыхание. Годы боли и ярости преобразили мальчика. Тело вытянулось, шаги стали бесшумны, а глаза заблестели звериным светом. В одну грозовую ночь он вырвался на волю и скрылся в лесах. Джойс немного прищурилась, нашла глазами нужную строчку и снова погрузилась в чтение. Голос её стал тише — от этого только страшнее. Уилл, затаив дыхание, вжался в подушку; оно сбилось, стало тонким и быстрым, как лёгкий ветерок. — С тех пор, как он сбежал в леса, люди начали исчезать, — читала Джойс. — Сначала пастухи у костра, потом охотники, чьи следы вели вглубь чащи и вдруг обрывались, будто их стерли. Говорят, он движется быстро, как ветер, и прячется в тени, пока жертва не сделает последний вдох. Те, кто встретил его взгляд, клянутся — глаза у него, как тёмные колодцы, в которых можно упасть и никогда не выбраться. Мама аккуратно захлопнула книгу — так осторожно, будто боялась потревожить ещё не рассказанные истории. Потом подняла взгляд на сына. — Вот так, — мягко закончила она. Байерс слушал, прижимая тигра к груди, и в нём билось нечто, чего он сам едва ли понимал: не только страх, но и странное, обжигающее любопытство. Оно горело ярче, чем страх. Когда история закончилась, последняя тень заглянула в комнату. Мальчик заговорил иначе, чем прежде — почти шёпотом, с той детской решительностью, которая всегда подталкивает к свету: — А если... он не такой уж злой? — вдруг спросил Уилл. — Всё ведь началось с одиночества и страха. Он просто одинок, а его считают дьяволом. Джойс окаменела. Женщина видела, как в его зрачках отражается ночник, как в них плавают маленькие сомнения и большие надежды. Её недоумение растаяло, уступив место чему-то ласковому и трепетному. — Что же ты знаешь об одиночестве, милый? — полюбопытствовала мама. В её голосе не было укора — лишь мягкое приглашение. — Мне... кажется, знаю, — выдохнул Байерс, немного заплетаясь в словах. Он думал о несчастном существе, вынужденном по воле судьбы обитать в страшных лесах. — Знаю, что одиночество делает всех грубее. Но ведь даже тогда можно научить по-другому... Я бы показал ему, — смущённо улыбнулся он, чувствуя, как цепкие глаза Джойс изучают его лицо. — Показал, что такое дружба и тепло, что можно быть другим. Если кто-то научит его любить, он перестанет быть чудовищем. Женщина ощутила, как в груди поднимается не удивление, а странная, щемящая гордость. Мама потянулась к его тёмно-пшеничным волосам, что непременно потемнеют с возрастом, и слегка потрепала макушку. Ладонь легла на разгорячённый лоб — будто Джойс проверяла, действительно ли сын здесь, в своей комнате, а не где-то среди тех легенд, что живут в воображении. — Ты думаешь, сможешь его изменить? — шепнула она. Сын посмотрел серьёзно — так, как смотрят дети, когда в чём-то уверены. — Ну... не знаю. Но я бы попытался. Я бы не дал ему остаться одиноким, — тихо добавил Байерс. Прикроватный ночник судорожно замигал, включаясь и выключаясь добрых десять секунд. Сын испуганно ахнул и повернулся к нему. Тёплый оранжевый свет ночника в виде ромашки осветил детское напряжённое лицо. Джойс встала, решив проверить розетку — причину замыкания. Но, не выпрямившись до конца, застыла с протянутой рукой. Всё было в порядке. Ничего не могло замкнуть. Женщина тихо засмеялась — беззвучно, без задней мысли. В этом смехе было и умиление, и далёкий, почти инстинктивный страх. Она поправила одеяло у шеи мальчика, чувствуя под пальцами его вечернюю усталость. В этом ребёнке было нечто такое, что могло растопить даже древние легенды. Выходя из комнаты, Джойс ещё раз посмотрела на странно мигающий светильник. Потом на сына, уже засыпающего, убаюканного не страшилкой, а собственным желанием верить в лучшее. — Добрых снов, Уилл, — прошептала она одними губами, закрывая за собой дверь.

***

      Джойс Байерс вцепилась нервно подрагивающими пальцами в свой локоть и быстро притянула сигарету к губам. Горьковатый дым обжёг горло, но она упрямо втянула его глубже. Она ощущала, как тяжело стучит в висках и от стресса гадливо кружится голова. Женщина слегка прикрыла веки — и перед взором вновь встал образ невинного лица сына. На самом деле, не проходило и минуты, чтобы она не думала об Уилле. У Джойс чисто физически не получалось загрузить своё сознание чем-то иным, кроме мыслей о пропаже младшего ребёнка. Произошло то, чего она так опасалась все эти пять лет — с начала апокалипсиса. Пожалуй, теперь Байерс как никто другой понимала, что пережили те самые матери, потерявшие свои семьи. Бродившие туда-сюда, подобно призракам, переполненные горем и болью от потерь. Рядом громко выдохнула Карен Уилер и хлебнула свой крепко заваренный чай. Джойс кинула на неё мимолётный взгляд и бросила окурок под ботинки. Она подумала, что в прошлой жизни вряд ли бы смогла подружиться с этой кудрявой блондинкой.       Такие, как Уилер, жили в идеальных белых домах, одевались с иголочки и каждое воскресенье ходили в церковь. А женщины вроде Байерс точно не смогли бы вести гламурные разговоры о моде и идеальном домашнем быте. Но чёртов конец света стёр былой мир и изменил каждого до неузнаваемости. Карен прибыла в лагерь больше трёх недель назад с двумя дочерьми. После пропажи Уилла она — одна из немногих, кто не отстранился от Джойс. Тенью следовала за ней, стараясь помочь и выслушать очередную нагрянувшую истерику. Женщина догадывалась: всё это лишь потому, что Уилер пережила похожий опыт в прошлом. Впереди показалась внушительная фигура их лидера — Хоппера. Байерс выпрямилась во весь рост и опёрлась на капот пикапа позади. — Джим, — нервно кивнула женщина, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь глубоко хмурое выражение лица лидера. — Есть какие-либо новости? Сдвиги? Мужчина раздражённо мотнул головой, и его напряжённые плечи слегка поникли. С момента атаки, в которой погибло так много членов лагеря, а после — исчезновения Уилла, тени под его глазами только углублялись. Весь лагерь словно застыл; траурное настроение нависло, как тяжёлые, кровавые тучи над всеми. — Мы прочесали ещё шесть миль от места разлома. Обошли все возможные укрытия, где только мог спрятаться Уилл — ничего. Одни трупы да голодные твари. Там до сих пор бушует изнаночное пламя... Джойс, я не думаю, что мальчик смог бы... — замялся Джим, беспокойно почесав густую бровь. Хоппер упёр руки в бока и отвернулся, изучая дрожащие палатки. Было видно: лидер просто не хотел встречаться взглядом с Джойс. — Люди начинают жаловаться, что лагерь движется медленно. Пока они слушаются меня, но скоро паника и страх совсем сотрут им границы. У Байерс вырвался неконтролируемый смех. Ей показалось, что со стороны он напоминает вопли отчаянных ворон. Женщина смахнула лохматую чёлку с глаз — и вздрогнула от прикосновения к пояснице. Уилер начала успокаивающе водить узкой, тяжёлой ладонью по её спине. Джойс взглянула на подругу — и та послала ей хрупкую, утешающую улыбку. Пузырь меж рёбер, который с каждым днём надувался ужасом и безграничной болью, начал лопаться от бессилия. Поддержка даже всего мира или собственное самобичевание не вернули бы ей Уилла. Байерс прижала ладони к глазам на секунду — и решительно вскинула подбородок. Заперла панику и любую неуверенность куда-то далеко, вглубь. — Они все думают, что я сумасшедшая мамашка, которая отрицает смерть своего ребёнка. Шепчутся, что я подвергаю лагерь опасности из-за своих бредней. Даже мой Джонатан так думает, я знаю... — прошептала она на одном дыхании. Джим нахмурился и вскинул руку, но Джойс не дала ему перебить себя. — И я искренне понимаю страх этих людей, но знаешь что, Хоп? Я не просто верю, что мой Уилл всё ещё жив... Я это знаю. — Ты не можешь быть уверена на все сто процентов, Джойс, — скептически произнёс лидер, потянувшись к карману грязноватых джинс. Хоппер достал сигарету, торопливо зажал зубами фильтр, затем чиркнул зажигалкой. Сизое облачко дыма скользнуло в сторону Джойс — прямо в её каштановые волосы. Мужчина тут же отшатнулся, отворачиваясь. — Прошло слишком много времени. В этих краях и мне было бы непросто остаться в живых одному. Что уж говорить о неподготовленном подростке? Сзади вдруг зазвенел умеренный звон железных колокольчиков. Байерс не нужно было оборачиваться, чтобы понять: в пяти метрах от них начали собираться люди. Они нерасторопно бросали свои дела, выходили из палаток. Больше не звучал оживлённый гул разговоров — всё погружалось в горькую тишину, с которой проходило каждое собрание. Лидер поднял глаза, всматриваясь в толпу. — Ты не можешь подвести людей, Хопп, — понимающе кивнула Джойс. Ногти начали беспокойно цеплять зудящий заусенец на большом пальце, и она с каким-то мрачным удовольствием оторвала его. Женщина даже не ощутила вспышки боли — просто растёрла жирную каплю крови между пальцев. — Но, разве ты бы не пытался, на моем месте? Будь хоть прозрачный, шанс на то, что Сара жива? Я ни за что не отступлю. Мой сын где-то совсем один, среди чудовищ. Ему страшно и плохо, но он жив. Джим, я уверена на все сто процентов, потому что Уилл особенный. Лагерь не может стоять на месте, ты прав. Поэтому я отправляюсь обратно — туда, где произошла атака. И, чёрт возьми, я буду идти до конца. Буду думать, как мог бы пойти мой мальчик, — и в итоге найду его. Байерс замолчала. Судорожно прикусила язык, пытаясь успокоиться. Внутри растянулось липкое чувство упущения. Женщина, хоть и была благодарна лидеру за то, что тот исследовал огромную местность в надежде найти Уилла, понимала — толку от этого сущие гроши. Джойс должна была сама взять ситуацию в руки и искать сына, а не отсиживаться в хилой палатке, истеря и выдыхаясь. — Ты не справишься одна, Джойс. Не дури, — отступил вдруг Хоппер. Джим долго вглядывался в её лицо и внезапно фыркнул себе под нос. — Попрошу Мюррея временно вести людей. А ты пока отоспись и собирайся. — Женщина поражённо расширила глаза, а лидер невесело ухмыльнулся. — Я действительно хочу верить тебе. Но как только ты исследуешь всё сама, мы тут же отправимся без промедления на юг. Без споров. — Да, конечно... да, — пылко закивала Байерс. Хоппер ещё мгновение тяжело топтался на месте. Его серые, напоминающие дождливые тучи глаза встретились с её. Он явно хотел что-то сказать, но остановил себя, сконфуженно направившись в толпу. Байерс сдавленно выдохнула и повела плечом. Тело ощущалось напряжённым и скованным, как никогда раньше. Адреналин и непрекращающийся стресс не отпускали её несчастную плоть, посылая раз за разом фантомные вспышки тока по венам. Рука на спине вернула женщину в реальность. Джойс обернулась к Карен и невольно поджала губы. За все три недели их знакомства она ни раз замечал, насколько у подруги поникшие, едва ли не лишённые всякого света глаза. Не зная, что можно сказать в такой момент, Байерс чувствовала, как Уилер полностью и без остатка понимает и принимает её боль. Словно они разделяли небывалый ужас между собой — и от этого становилось немного, но всё же легче. — Слушай, Джойс… я мало понимаю во всём этом, но я всей душой молюсь за тебя. И если ты говоришь, что твой мальчик где-то жив — значит, так и есть, — подала голос Карен, перед этим гулко и тяжело сглотнув. Красивое лицо подруги неуловимо дёрнулось, и Джойс вцепилась в её предплечье — в знак благодарности за эту веру, за дружбу. Уилер всосала верхнюю губу и начала усиленно моргать, пытаясь удержаться от слёз. — В этом аду я не справилась… потеряла своего ребёнка. И с тех пор для меня невозможно свободно дышать. Я не могу есть, пить и вообще что-то делать без этой боли. Она со мной навсегда, и шанса исправить что-то уже нет. Но у тебя, Джойс, такого быть не должно. Ты найдёшь своего сына. И вернёшь его. Не задумываясь и отмахнувшись от внутренней неловкости, женщина притянула более высокую подругу в объятия. Карен плакала, но кроме сиплых вздохов из её рта ничего на это не указывало. Похоже, Уилер привыкла крепко держать всё в себе, не позволяя лишний раз даже всхлипнуть. Перед глазами встал образ испуганного Уилла, и Джойс сильнее прижалась к худому плечу подруги, зажмурившись. — Да… спасибо, Карен. Я сделаю это, — обломано проговорила Байерс, ощущая, как и собственные ресницы тяжелеют. — Я верну его.

***

      Они покинули обгоревшую кофейню, стоило солнцу подняться над багровым небосводом. И вновь почти не говорили. Но даже так — это уже не было чем-то невыносимо тяжёлым. Уилл чувствовал, будто ему открыли новый доступ к кислороду после произошедшего вчера. Осознать до конца, что одичавший не являлся его врагом или чудовищем, оказалось дико странно. Более того, Байерс ощущал рядом с Майком такую защиту и безопасность, которую можно было сравнить разве что с семьёй. Спаситель стал для парня новым лучом надежды в этом погибающем мире — знаком того, что даже в самый обречённый миг не всё потеряно. Но была и отвратная новость. К собственному сожалению, Уилл всё больше задумывался о том, что начал стремительно и необратимо привязываться к этому немногословному и явно опасному одичавшему. Стоило парню представить хоть на миг, как в один из дней Майк покидает его, становилось сложнее дышать. Невидимые тиски стягивали грудь Байерсу лишь от одной только мысли. Пыль от масштабных пожаров — едкая, серая — застилала глаза, забиралась в горло, вместе с едкими спорами. После ночей изнанка имела ещё больше влияния на окружающую среду. Уилл шёл за спиной спасителя, стараясь дышать реже и не спотыкаться. Каждый шаг по щебню разбитого асфальта отдавался в висках жутким эхом. «Вот и всё, — тревожно вертелось в голове парня навязчивой каруселью. — Сейчас он развернеться, посмотрит на меня своими пустыми глазами и скажет, что это бесполезно. Скажет, что мы только зря тратим его время. И пойдет дальше один, всё–таки оставив меня — с эти адским пейзажем и монстрами, которые сожрут меня в одно мгновение». Байерс украдкой поднял взгляд на одичавшего. Майк двигался всё так же — шаткой походкой, но с какой-то дикой уверенностью, лёгкостью, будто тело само знало путь. Кровавые следы всё сильнее темнели на потрёпанной куртке, и в этом было что-то такое, что вызывало противоречивое восхищение. Уилл всё утро не мог перестать всматриваться в узкое, бесстрастное лицо спасителя. Но как бы ни пытался, так и не смог найти в нём искорки жизни, которые едва, но всё же мерцали вчера. Единственным и веским доказательством того, что хоть что-то изменилось в их динамике, оставался плющевый медвежонок — надёжно спрятанный в его рюкзаке.       Напряжение между ними было странно вязким и тягучим, словно раскаленный сироп. Для парня оставалось загадкой, чувствовал ли то же самое спаситель? Ощущал ли Майк это так же, как Байерс? Это давление, почти осязаемое, как ток, что бил по коже, когда их пальцы случайно соприкасались при передаче банки тушёнки? Или это было выдумкой его больного сознания? И теперь, помимо безграничной благодарности и лёгкого страха перед одичавшим, внутри зарождалось нечто иное — огромное, горячее чувство, способное разрастись по всему естеству и вытеснить всю тьму изнутри. Но, несмотря на это, парень ни на мгновение не забывал о семье и лагерях. Мама, брат — возвращение к ним оставалось его главным приоритетом. И, по правде говоря, Уилл понимал: их союз с спасителем вряд ли мог продлиться долго. Всё может закончиться в тот момент, когда они покинут эту кишащую чудовищами территорию. Поездка на авто упростила бы поиски лагерей. Да и к тому же, как бы сильно Байерс ни привязался, он не хотел навязывать себя против воли Майку. «Машина, — мысленно взмолился парень, цепляясь взглядом за Куджо, идущего рядом с одичавшим. — «Нам просто нужна машина. Не сильно ржавая и с бензином. Пусть даже разбитая, лишь бы завелась, прошу». Поиск транспорта оказался настоящим испытанием. Они потратили около двух часов, обошли весь центр городка, осмотрели десятки машин — всё тщетно. Изнанка, пожары и прошедшие годы разрушительно сказались на любой технике. И всё же, несмотря на опасения Уилла, его худшие страхи не сбылись. Спаситель не был раздражён, и не отступал. Напротив — упрямо и решительно двигался вперёд, будто это была его собственная идея, а не просьба Байерса. — Здесь, — вдруг остановился одичавший; голос его, после долгого молчания, прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Уилл вздрогнул от неожиданности и споткнулся о собственные ноги. Пёс с задором обернулся и активно завилял хвостом, приняв это за дурачество. Парень рассеянно погладил кончиками пальцев шерсть Куджо и обратил внимание на Майка. Байерс ощутил, как немного кипит на щеках от смущения за собственную нерасторопность и потерянность. Но спаситель, кажется, даже не одарил его взглядом. От этого он почувствовал какое-то глупое и неразумное неудовлетворение. В душе, против воли, жила надежда, что после вчерашнего инцидента что-то изменилось. Но, к сожалению, наверное, это было бесполезно. Парень вздохнул густой полуизнаночный воздух и повернулся в направлении кивка одичавшего. Они оказались на территории частных домов. В одном из них, за полуразрушенным забором, в глубине заросшего чахлым бурьяном двора, виднелся приземистый силуэт внедорожника. Он был грязный, облупленный полусгнившими листьями и изнаночной слизью, но вроде… целым. Стёкла на месте, колёса спущены, но не срезаны. Сердце на секунду ёкнуло, а после стукнуло с такой силой, что перехватило дыхание. Майк бесшумно перелез через забор, Куджо проследовал за ним, как тень. Уилл, запинаясь от волнения и царапая ладони о ржавый металл, кое-как перевалился вслед. Они неспешно приблизились к машине. Спаситель провёл рукой по капоту, смахнув слой слизи и грязи. Под всем этим проглянула тёмно-зелёная краска, совсем не тронутая ржавчиной. — Кажется… целый, — пробормотал парень, не веря в их счастье. Одичавший не ответил. Он стремительно обошёл автомобиль, проверяя двери. Естественно, они были заперты. Майк заглянул через стекло. Салон, как заметил уже Байерс, был в относительном порядке. — Сейчас, — прорычал тихо спаситель, доставая из небольшого кармана рюкзака тонкий металлический прут. Уилл обеспокоенно прикусил ноготь, затаив дыхание. Он наблюдал, как одичавший ловко работал у водительской двери. Чужие пальцы действовали точно и уверенно. Внутри Байерса всё сжималось от необычной, но дико мощной вспышки восхищения и давления. Вот он — чёртов, решающий момент, который мог окончательно отделить его от возможности искать лагеря. Сейчас щёлкнет замок, Майк откроет дверь, попробует включить зажигание… а аккумулятор мёртв. Или двигатель не крутится. И тогда, устав наконец, спаситель развернётся, бросит сквозь зубы «хлам» и уйдёт. Идея машины умрёт, а с ней, возможно, и их хрупкий союз. Раздался звонкий щелчок, и с тихим скрипом открылась передняя дверь. Одичавший сел на водительское сиденье, откинув провода под рулём. Его спина была донельзя пряма и напряжена — весь он как натянутая тетива. Уилл не мог дышать. Даже пёс уселся рядом с автомобилем, уткнувшись мордой в колесо, словно тоже ожидал результата. Майк наконец замкнул провода — вспыхнула крохотная искра. Но больше ничего. Парень едва не застонал от нахлынувшего разочарования. К его изумлению, спаситель и не думал сдаваться: попробовал ещё раз, поменяв провода местами. Через секунду двигатель с хриплым, сиплым кашлем дёрнулся, а после замер. Очередная попытка увенчалась успехом — кашель перешёл в неуверенное урчание, затем в хриплый, но уверенный рёв. Из выхлопной трубы повалил сизый дым, пахнущий бензином и… чем-то вроде надежды для Байерса. Двигатель работал! Неровно, с перебоями — но работал. Парень выдохнул кислород, которого, как понял, не вдыхал целую минуту. По его лицу растеклась широкая, чудовищно нелепая улыбка. Немыслимо, но в груди родилось немыслимо сильное желание — кинуться и расцеловать одичавшего. Стереть губами холодную, пустую маску с его лица. Вдохнуть своим дыханием капельку жизни в Майка и растопить эти льдинки в бездонных тёмных глазах. Пусть даже это действие повергнет того в возмущение и ярость. Эта смена настроения, казалась, всё же лучше, чем тревожное безразличие. Одичавший вышел из автомобиля и встал перед ним, заслонив багровое небо. Уголок его потрескавшегося, пухлого рта дёрнулся — один из немногих знаков, что он всё же что-то чувствовал. Уилл, не сумев с собой совладать, робко встретился с тёмно-карими глазами. Лицо спасителя по-прежнему ничего не выражало, но во взгляде плавала искра. Те самые всполохи, что были и вчера? Не было понятно, было ли это только удовлетворение — или, может, что-то ещё. — Едем? — коротко спросил Майк, его густая чёрная бровь вздёрнулась. Байерс заворожённо кивнул. Он сильно прикусил щёку изнутри, замечая, как близко они стоят. Но странно — никто не спешил развеять это напряжение. Одичавший резко выдохнул, и его тёмные, окаймлённые густыми ресницами глаза прищурились. От этого пристального внимания румянец, концентрирующийся на щеках, стремительно забрался под воротник. Парень понял, что сам начинает дышать совсем бешено, а стук сердца лишь набирал обороты. Майк вдруг едва заметно кивнул — похоже, каким-то своим внутренним размышлениям. Рот спасителя слегка приоткрылся, и Уилл, замерев, ждал продолжения. К неожиданности, лицо одичавшего осветила блеклая ухмылка — к которой хотелось притронуться, насытится ею до краёв. Байерс уже знал, что запечатлит её на долгие годы в памяти, если не навсегда. — Возможно, ты и прав насчёт новой причины. Затем рука Майка с широкой ладонью, и грязью под ногтями — дёрнулась, точно с сомнением, и на долю секунды обхватила плечо Уилла. Прикосновение было молниеносным и практически невесомым, но оно в разы отличалось от всех касаний Майка. Даже от этого по телу парня успел пробежаться электрический разряд, и колени ослабли. — Едем, — еле ворочая языком, промямлил Байерс. Парень слегка подрагивал, но уже не от страха. Куджо громко залаял, разрушая весь момент, и Уилл тихо всхлипнул от внезапности. Пёс возбуждённо подпрыгивал на месте, радостно виляя хвостом. Он ткнулся мокрым носом в тыльную сторону ладони Уилла. Байерс потерянно улыбнулся, поднял голову к спасителю, желая разделить это с ним, но тот уже отвернулся. Одичавший обошёл его и направился к пассажирскому сиденью — миг был полностью утерян. Парень расстроенно выдохнул и направился к машине. Куджо без нареканий запрыгнул на заднее сиденье, усыпанное разнообразными пустыми пакетами и обёртками. В голове всплыл немного замутнённый образ белоснежного Честера. Интересно, мог ли Уилл обрести такую же глубокую связь с Куджо, какая была у него с питомцем? Было бы невероятно!  Парень мысленно по-доброму посмеялся над такой идеей и быстро устроился за водительским сиденьем. Оказавшись в замкнутом пространстве с Майком — так близко, что руку можно было не выпрямлять, — тут же стало до одури жарко. Уилл нервно сглотнул ком в горле и почти с благоговением осторожно опустил руку на рычаг коробки передач. Его пальцы вспомнили это движение — скользнули вправо, затем вперёд. Произошло сцепление, и он плавно отпустил, одновременно добавляя газу. Машина резко дёрнулась и поехала, медленно выкатываясь из заросшего двора на усыпанную всевозможными обломками дорогу. Каждый качок отдавался в его чертовски взвинченной спине. И затем из лёгких парня вырвалось торжествующее хихиканье. Чистый звук радости. Впервые за долгое время он ощущал, что всё идёт именно так, как надо. — Э-э-э... сцепление чутка ведёт. — сказал Байерс. Как он уже знал, говорить хоть что-то, даже сущую ерунду, уже было важно. В их-то случае — точно.       Спаситель сидел с идеально прямым позвоночником, яростно буравя взглядом виды за лобовым стеклом. Он выглядел так, словно они находились на территории врага и в любую минуту могли быть атакованы. Молчание ощущалось густым и чуть давящим. Как лёгкое чувство некомфорта, что централизовалось у затылка, посылая мерзковатые мурашки по шее. Если между ними что-то и изменилось, то уж ледяная стена никак не спешила таять. Парню вновь просто необходимо было что-то сказать — неважно что, только бы заполнить эту звенящую пустоту. — Меня... меня брат учил, — не успев как следует подумать, резво начал Уилл. Звук собственного голоса показался ему слишком громким и неуместным. — Это было в лагере, почти год назад. Джонатан научил меня, когда работал ответственным за поставку дров. По ночам, в тайне от мамы, мы выезжали за изгородь, на старом уазике, — он нервно улыбнулся и вцепился зубами в нижнюю губу, погружённый в дорогие воспоминания. — Я раз пять заглох, прежде чем тронуться. А Джонатан даже не ругался и не язвил — только громче прибавлял радио и пытался улыбаться, бесконечно твердя мне: «Давай, ещё раз, Уилл! У тебя всё получится, плавнее, просто плавнее». Байерс замолчал, украдкой поворачиваясь к одичавшему. Тот не шевельнулся, и так ничего бы не свидетельствовало, что он заинтересован в этой нелепой болтовне. Парень и бы заткнулся, если бы на долю секунды не поймал ледяной взор. Взгляд был быстрым, но мазнул по лицу Уилла с нехилой интенсивностью. До жути проницательный и живой. Майк будто не просто слушал его от безысходности, а буквально впитывал каждое слово. Словно очередная попытка завести разговор была уже не так нелепа. Ободрённый этим молчаливым вниманием, Байерс вёл машину уже увереннее, объезжая разбитые автобусы и другие забытые транспорты. Кровавые пейзажи за стеклом вызывали лёгкие приступы мигрени совместно с тошнотой. Веяло безнадёжностью от каждого проносившегося дома, магазина и даже от пустующей дороги. Внутри салона сильно пахло бензином и изнаночной пылью, что аж начинало жечь слизистую носа. — Джонатан на самом деле вообще не любитель водить, — парень приподнял губы, но от печали всё неуклонно превращалось в гримасу боли. — До всего он планировал переехать в какой-нибудь большой город и заниматься фотографиями. У него было сотни моих фото и мамы. Джон... он круче, чем я. Умнее... Вы бы поладили, уверен! Руки неконтролируемо задрожали, и Уилл стыдливо шмыгнул носом. Глаза неприятно защипало, он прерывисто выдохнул, зная, что находится в шаге от слёз. У них действительно было так много планов на эту жизнь. В голове стукнуло, как же хорошо, что от лагеря отбился именно он, а не брат. Замечательно, что Джон остался в относительной безопасности вместе с мамой. Но если подумать, то брат умнее него, а значит, и шанса попасть в такую ситуацию было бы в разы меньше. Байерс изогнул брови, пытаясь отогнать все панические мысли. Боже, как же ему хотелось увидеть родные лица. Парень ребром ладони протёр влажные щёки, замечая, как одичавший, не моргая, смотрит на него. Возможно, он всё так же оставался обузой для спасителя, но уже не таким пустым местом? Майк сморщился и поджал губы в тонкую линию. Что-то мелькнуло в выражении его лица — глубокая тень тоски, словно он вспомнил то, чего отчаянно не хотел. Он слегка покачал головой, похоже, желая выбросить эти страдания изнутри. И когда Уилл уже решил, что ещё пока рано ждать откровения от одичавшего, тот заговорил. Голос спасителя был по-прежнему низковатым, с немного обрывистым и странным произношением от долговременного молчания. Но больше не улавливалось привычной резкости — он был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Я тоже не люблю... водить, — на мгновение Майк замолк, но тут же продолжил. — Мне было тринадцать, когда всё закрутилось. Отец умер в первую неделю, но он и не смог бы приспособиться к чему-либо, — одичавший жёстко усмехнулся, и плечи его дёрнулись. — Мать... моя мама всю жизнь простояла на кухне и за руль никогда не садилась. У сестры были права, но её задело осколком — она не могла водить. Спаситель снова скривился, между его бровей появилась грубая складка. Походило на то, что ему становилось труднее дышать. Майк опустил взгляд на крепко сжатые кулаки. Парню хотелось прикоснуться к бледной, покрытой белёсыми рубцами коже. Но сейчас он страшился больше не отвержения, а скорее того, что потушит эту вспышку искренности. Байерс невероятно нуждался в том, чтобы иметь хоть крупицы знаний о том, как жил раньше одичавший. Уилл сжал челюсть и стиснул ладони на руле до ноющей боли. — Машина была наша, семейная. С полным баком. Отец облизывал её, уделял внимание похлеще, чем нам. Вокруг всё горело, люди паниковали, кричали — но необходимо было уезжать. Быстро, — парень незамедлительно заметил тряску Майка. Его руки дрожали, и, к ужасу, это даже походило на лихорадку. Байерс чувствовал, как собственное сердце бухает вниз. От сострадания и боли сжималась глотка. — Я сел за руль. Никогда не трогал его до этого. Просто видел, как отец делает это. Тронулся и поехал, сбил соседскую ограду. Мама рыдала рядом, сёстры визжали на заднем сиденье. А я просто вёл — куда глаза глядят. Учился на ходу, едва тормозил, когда люди бросались под тачку. Перестал слышать, как семьи умоляли сзади увезти кого-то из них. Уилл окаменел, не смея даже громко вздохнуть. Он вёл машину чисто на автомате, боясь упустить хоть одну деталь. В автомобиле, перед собой, он видел уже не опасного и холодного одичавшего, а испуганного тринадцатилетнего мальчишку. Майка, который в один день своей юности взвалил на хрупкие плечи всё: жизнь матери, сестёр, ответственность за металлическую коробку, ставшую их единственным спасением. — Позже, кончился бензин, — тише произнёс спаситель. — Через время и они... кончились. А я остался, с блядской машиной, которую научился водить только затем, чтобы их спасти. А спасти не смог. Он замолчал, и в салоне повисла тишина. Но теперь она была совсем другой — трещала ужасом и страданиями минувших дней. Больше не было пусто. Тяжело, да, но, по-другому. Уилл смотрел на дорогу, но как бы ни моргал — видел мальчишку, у которого отняли всё. И внезапно всё встало на свои места. Практически весь пазл собрался воедино. В считанное мгновение Байерс понял, откуда эта холодность, дикость, это отречение от нормальной части мира. У одичавшего вырос панцирь. Панцирь, что пророс из самой кожи, лишь бы защитить того невинного ребёнка — только бы меньше ощущать боль. — Что бы ни было, ты сделал всё, что мог. И, как бы не хотелось, но не всё зависит только от нас, — вкрадчиво, до смущения эмоционально сказал Уилл. Было неуютно, что он не имел возможности прямо и открыто заглянуть Майку в глаза. Хотя бы взглядом показать ту долю безграничного восхищения, что испытывал. Но в замкнутом пространстве машины Байерс мог достучаться только словами. Мог ли свет всё ещё пробиться сквозь панцирь спасителя? — Ты же спас их тогда! Ты подарил им шанс, и такое драгоценное время. Без тебя у них могло и не быть даже такого. От накатившихся слёз вид дороги неуклонно расплывался. Недолго думая, парень медленно затормозил. Язык во рту будто распух, а в сознании жужжали, подобно обеспокоенным пчёлам в улье, — мысли. — Я думаю... думаю, что ты герой, Майк, — замявшись, воскликнул Уилл. Он нарочито повёл плечом, отмахиваясь от собственного смущения. Одичавший незамедлительно повернулся к нему. По его бесстрастному лицу оставалось лишь гадать, это от неожиданной остановки или же от слов Байерса. — Ты помог своей семье, когда они нуждались в тебе. И спас меня... Господи, ты ведь причина, по которой я до сих пор живу, Майк. Слова выходили несвязные, донельзя несуразные, и парень с силой прикусил язык. Лицо пылало — как и всё внутри. Он почти впервые говорил с кем-то так откровенно. Если быть честным, то даже с близкими Уилл всегда чувствовал инстинктивную обязанность контролировать всё, что творилось в его разуме. Рассказывать лишь часть того, что ощущал — только бы не напугать и не поставить никого в неудобное положение.  А вот со спасителем такого не ощущалось. Майк во многом отошёл от нормальной жизни, но всё так же был и оставался человеком. И вот, преодолевая свою робость, парень так хотел, чтобы одичавший понял и признал свою же важность! Пусть даже путём его нелепых высказываний. Тем более, Байерс не лгал ни на процент.       У спасителя расширились зрачки, и, кажется, сбилось дыхание. Нет, у него совершенно точно было неровное дыхание! Воздух нервно и быстро вырывался из сухих, пухлых губ Майка. Его адамово яблоко судорожно подпрыгивало, с промежутками на громкое сглатывание слюны. Одичавший выглядел безумно впечатлённым маленькой тирадой Уилла. Вокруг неприглядной тьмы бездонных его зрачков засияли янтарные искорки — крохотные прожилки света, такой силы, что они начинали припекать кожу парня. Зуд от румянца был настолько мощным, что даже хотелось расчесать и остудить этот пыл. Байерс сравнил бы это с нехилым ожогом. Переполненный эмоциями и бесстыдным, таким цепким вниманием, он отвёл глаза к своим ногам. — Ты так думаешь?.. — глухо поинтересовался спаситель. Мрачный взгляд Майка мимолётно мазнул по губам Уилла. А затем ещё — и ещё раз. Парень нахмурился, обескураженный этой непонятной заминкой. Ему показалось? Одичавший ещё больше выпрямился на сиденьи, стукнувшись коленями о коробку передач. — Конечно, да, Майк, — вторил его тону Байерс. Булькающие хрипы застряли в горле, и он растерянно обхватил живот руками. В районе солнечного сплетения взрывались едва ли не галактики. На заднем сиденье шумно поскуливал в полудрёме Куджо, параллельно фыркая. К полнейшему шоку, одичавший слегка приблизился к нему, наклонив голову. Грязные, абсолютно спутанные вихри его чёрных волос спрятали глаза — стали некоторой занавесой с ожившим взглядом. Уилл взволнованно облизал рот и впился ногтями в собственные бока. Губы Майка задрожали и мягко поплыли вверх. Ещё не совсем открытая улыбка, но как никогда — что-то близкое к ней. Широкая ладонь с длинными, тонкими пальцами сжалась вновь, но в следующую секунду раскрылась и потянулась к Байерсу. Парень уставился на бледную, усыпанную множеством ссадин и шрамов руку, как на чудо, почти не осознавая происходящее. Спаситель тянулся к нему? Означало ли это, что тот не сожалел о том, что было вчера?       Уилл пару раз выдохнул через нос, заставив себя прекратить пялиться, как безумец. Он отнял руку от живота и, трясясь всем телом, прижал ладонь к чужой. Тепло от кожи одичавшего грело, как крохотное солнце. Байерс захлопнул свой от изумления безвольно открывшийся рот. Пальцы вокруг его ладони жёстко дрогнули и крепко обвились. Уилл не смел оторвать взор от их рук — ему казалось, что стоит моргнуть, и всё окажется галлюцинацией. Парень прокашлялся, беря себя в руки, в попытке отогнать оцепенение. Но тут резко, в самой черепной коробке, вспыхнула оглушительная, пронизывающая боль — словно в его тело влили расплавленную лаву и в ту же секунду парализовали. Перед глазами разноцветно зарябило и начало темнеть. Отключались все чувства и ощущения; Байерс мог сконцентрироваться лишь на горячей руке, что держала его. Но после пропало и это — осталась одна агония, от силы которой хотелось едва ли не умереть. Что за чёрт? Он потерял сознание? Объективно Уилл понимал, что это априори что-то нереальное. И не успев как-то привыкнуть к этой боли, он ощутил, как она оборвалась — так же внезапно, как и появилась. Где-то совсем вдали послышался звук удара часов.