Куколка

      Чимин сидит в поезде, лбом приложившись к мутному окну. Хочется спать, но его слегка тошнит, и от того самочувствие совершенно неважное. Ехать всего ничего, так что Чимин пытается прикрыть глаза, чтобы не видеть странное внимательное выражение лица Чонгука напротив.       Чимин понятия не имеет, что у того на уме, но, кажется, он хочет поговорить о случившемся. А Чимин совершенно не готов к этому. Точно не с ним. Но и на Юнги смотреть невозможно.       Словно весь его образ заботливого, чуткого, искреннего друга рассыпался в одночасье. Перед глазами стоят его руки на чужих бёдрах, стон, прокатившийся по этажу. Его губы на тонкой шее.       Чимину дурно. Всё это время Юнги притворялся другим человеком. Лгал в лицо. Не интересны отношения? Посвятил себя заботе о сыне? Ага, дважды. Где-то в промежутке между обжиманиями с омежками. А может, и не только обжиманиями. Новый виток подступающей тошноты заставляет Чимина поморщиться.       — Эй, ты как? — спрашивает Юнги, кладя руку ему на плечо.       Ему хочется сбросить ладонь, но он терпит, не хочет устраивать сцен, по крайней мере, на людях.       — Нормально, — отмахивается Чимин и поджимает губы.       — Выглядишь неважно, — пытается достучаться до него Юнги.       — Просто много выпил. Ты же знаешь, я… — взгляд встречается с чонгуковым. — Плохо переношу алкоголь.       Чужие глаза смотрят пристально. Но… словно виновато?       — Точно, прости, что оставил тебя… я просто зашёл и увидел, как вы с Чонгуком развлекаетесь, подумал, что только помешаю, — слишком задорно говорит Юнги и слишком громко, так, что альфа напротив всё слышит, хоть и не подаёт виду.       Чимин злится. Прикусывает губу. И даже думает, что, будь Юнги вчера рядом, с ним бы не повторилось того ужаса, о котором он просто-напросто успел забыть за этот год. А после сразу приходит осознание — будь Юнги с ним в тот вечер, Чимин так и не узнал бы, какой он лжец.       — Видимо, вы вчера нехило погудели, — Юнги пытается разрядить обстановку своим нелепым смешком.       Чонгук краснеет щеками, пытается поймать взгляд Чимина, но тот напротив пытается избежать зрительного контакта, прячется.       — Да, нехило, — кивает он и отворачивается к окну.       Юнги ничего не понимает, но видит, насколько дискомфортно продолжать этот диалог, поэтому отступает, усаживаясь на кресле. И больше не подает голоса.       До тех пор, пока не захлопывается дверь квартиры. Чимин бросает обувь у порога и спешит со своими сумками в комнату. На самом деле, ему хочется запереться там и не выходить оттуда до утра. На самом деле, Чимин ощущает себя настолько разбитым, настолько разломанным, наверное, как никогда прежде. Старые приступы снова дали о себе знать, да ещё и единственный близкий человек… Чимин чувствует себя не просто паршиво. На самом деле, он чувствует себя так, что лучше бы и не существовал вовсе.       «Только не снова», — крутится в голове противная мысль. Если он вернётся в тот ужас, который он испытывал в последний год брака, Чимин боится, что просто не сможет нормально жить. Он уже почти проскальзывает в комнату, но Юнги быстро ловит его за локоть.       — Чимин? Что-то случилось… вчера? — обеспокоенно интересуется тот, а Чимин хочет закатить глаза, но сдерживается.       — Нет, не случилось. Просто я сильно напился. Похмелье, — оправдание звучит логично, к нему больше не должно быть вопросов, но Юнги не отступает.       — Ты… плакал? — неуверенно спрашивает он, рассматривая чужое опухшее лицо.       Раздражение и обида в груди разжигают пожар, и Чимину кажется, он уже не в состоянии его сдерживать. Смотреть в это полное неискренней заботы лицо. Чувствовать его прикосновение.       — Всё нормально. Я же сказал. Ты можешь душу не травить? — он выдёргивает руку. Прикусывает губу, думая, что, кажется, он очень сильно переборщил и выдал свою обиду. А говорить о ней совсем не хочется.       Юнги опешивает. Открывает рот, хмурясь.       — Ч-что? Не понял… Я чем-то тебя обидел? — непонимающе выдыхает он. — Прости, что бросил, правда… Случилось что-то плохое? Чонгук что-то…       Внутри словно ураган. В голове мысли вьются роем. Разве Юнги виноват? В чём? В том, что постоянно притворяется кем-то, кто дорожит Чимином? Кем-то, кто считал его своим другом. Называл его другом. Но Чимин просто не может ему даже выразить, на что и почему он обижен. Просто потому что это будет выглядеть как мерзкое неприятие. А Чимин чувствует совсем не это.       Он раскрывает дверь и пытается исчезнуть за ней.       — Просто поговори со мной, что не так? — настаивает Юнги, тут же проходя за ним следом.       И тогда всё лопается. Снова. Но теперь не в слезах и истерическом вопле, как вчера. Теперь всё иначе. С этим человеком Чимин привык говорить. С ним он научился выражать эмоции, не прятать их. И от того больнее, потому что в ответ он едва ли получал хоть каплю взаимности.       — Да хватит, Юнги! Хватит строить из себя это подобие друга! Просто иди в свою комнату или в свою кухню, или поезжай забирать своего сына из детского сада! Что тебе от меня нужно? Что ты хочешь от меня услышать? — голос почти сразу срывается. И, кажется, Чимин переоценил себя. Совсем скоро его плотина вновь не выдержит и прорвётся новым потоком слёз. — Что ты сделал не так? А что ясделал не так, раз не заслужил до сих пор твоей искренности? — эмоции через край. В глазах темнеет. Или просто слёзы уже норовят соскользнуть с опухших век? Юнги цепенеет, стоя в дверном проеме. Лицо белеет. — Что ты из меня тянешь всё, а сам, как долго будешь скрывать, что трахаешь омег? — слишком грубо. У Чимина аж внутри всё леденеет, когда он понимает, как выразился. Но его уже не остановить. — Как скоро ты собирался рассказать мне об этом? Никогда?       Широко распахнутые глаза полны страха, паники. Юнги не знает, куда деваться, словно Чимин поймал его с поличным на месте преступления, и от этого ещё больнее давит в груди.       — Не хочу больше играть в твои игры, ясно? — истерически вскрикивает Чимин, смотря на него гневно. — Если я для тебя пустое место, если я по-прежнему не достоин откровенности, то зачем я вообще здесь? Мне съехать? Так и скажи! Сегодня же соберу свои вещи, и… — последняя точка.       Внезапно он представляет, что действительно уйдет. Что действительно потеряет его, и становится больно. Нестерпимо больно, так, что он просто глухо всхлипывает и прикрывает рот ладонью. Понимает, что сейчас глупо разревётся.       — Я не… — выдавливает Юнги ошарашенно. Хмурится, но делает шаг навстречу.       Чимин отходит. Не хочет близости. Сейчас к нему прикоснись, и он разлетится на тысячи осколков.       — Чимин, послушай… Я не знаю, как и откуда ты узнал, но… Я не хотел… — Он жестами показывает «успокойся», словно Чимин какой-то взбесившийся зверёк.       Он отнимает руку от лица, выдыхает, но понимает, что всё ещё на грани. Тело само по себе двигается назад, словно опасаясь. Гневный взгляд исподлобья пронзает.       — Не хотел, чтобы я узнал? Почему же? Почему, Юнги? — требует Чимин. — Назови причину. Скажи, почему ты предпочёл врать мне в глаза?       — Я не врал тебе, — удивлённо ахает Юнги. — Разве ты спрашивал?       — Но и ты молчал. Делал вид, что отношения тебе не нужны, постоянно говорил об альфах в оскорбительном ключе, а на самом деле…       — На самом деле что? — упирается Юнги, сверкая взглядом.       — На самом деле ты…       — Трахал омег, так ведь ты сказал? — гудит Юнги, поджимая губы. Его руки сжимаются в кулаках. — Просто объясни, что тебе с того, кого я трахаю? Не тебя же, так что какое тебе дело?       Чимин задыхается своим возмущением.       — Ты серьёзно? — сердце словно крошится внутри. — Думаешь, меня так ранила твоя ориентация? Думаешь, я из тех, кто может оскорблять и оскорбляться из-за этого? — кривится он.       Юнги просто разводит руками.       — Тогда что же? Ведёшь себя… Как всегда. Я к тебе приставать не буду, не волнуйся. Но… Я взрослый человек. И имею право самому выбирать, как и с кем мне…       — Да замолчи! — кричит Чимин, ощущая, как грудная клетка содрогается от острой боли. От того, какие раны наносит Юнги. — Не говори больше ничего! Я тебя услышал. Просто… Просто… Больше не надо, хорошо? Не надо, блять, мне врать. Не надо делать вид, что… — слова застревают в горле. Становится дурно. Пальцы сводит судорогой. Снова.       Теперь всё яснее некуда.       Он бросает взгляд на дорожную сумку. Прикусывает губу. И тут же идёт к шкафу. Уже не может смотреть на Юнги. На верхней полке пылится его чемодан. Один единственный, в котором он перевёз свою одежду. Сейчас уже всё нажитое туда не поместится. Он становится на цыпочки и пытается стянуть его.       — Делать вид, что я «нормальный»? — горько усмехается Юнги. — Больше не буду. Не волнуйся.       — Я же сказал, замолчи! Мне невыносимо это слышать! — в истерике кричит Чимин и сдёргивает наконец-то тяжёлый предмет, вынуждая его с грохотом рухнуть на пол, прямо перед чужими ногами. — Я всё уже услышал, ясно? Мне достаточно всего, что ты наговорил, более чем!       Юнги в шоке смотрит на раскрывшийся чемодан. Поднимает взгляд на Чимина и буквально краснеет на глазах. Тревога пробивает его тело, а руки нервно трясутся.       — Т-ты… Что ты делаешь? — не веря, сипит он, широко распахивая глаза. Буквально цепенеет, глядя в одну точку.       — Я… Я… — хрипит Чимин, едва сдерживаясь от новой волны истерического плача. — Ухожу, — тихий писк. Даже не слово.       Грудь Юнги вздымается высоко от его глубокого ошеломлённого дыхания.       — Потому что я… Потому что… — Всё ещё не сводит взгляда с пустого чемодана, куда через мгновение летят вешалки с какими-то рубашками.       — Вот именно, Юнги. Ты даже не знаешь… — сдавленно сипит Чимин, и его голос полон отчаянных слёз.       — Поверить не могу, что ты рушишь нашу дружбу из-за этого, — шепчет Юнги, и глаза его блестят от влаги.       — Дружбу? — Чимин болезненно усмехается. — Ты считаешь, что твой друг способен возненавидеть тебя из-за такой хрени. Такой уж ли я тебе друг? — очередная вещь летит внутрь чемодана. — Раз ты такого мнения обо мне… Не нужно больше притворяться, что я был для тебя хоть чуточку значим. Больше мне ничего от тебя не нужно. — Последняя фраза совсем глухая, потому что ком в горле просто не даёт произнести и звука.       — Что? Как ты можешь так говорить? После всего…       — После всего ты думаешь, что я какой-то придурок-гомофоб, который не в состоянии принять тебя? Спасибо, Юнги, я всё услышал уже о себе. Ты всё сказал. Можешь идти.       Юнги гипнотизирует взглядом чужие вещи, разбросанные внутри и мимо чемодана. Думает.       — Что всё это значит? — шепчет он. А после смотрит на заплаканного Чимина и мотает головой. Он слегка дёргается, чтобы подойди ближе. Или напротив, отступить. — Что значит: «я думаю»? Разве не поэтому ты злишься? — хмурится.       Чимин кусает губы. Замирает с очередной вещью в руках. Солнечный свет пробивается сквозь светлые занавески. Лёгкая пыль сверкает и танцует в воздухе. Они смотрят друг другу в глаза какое-то время.       — Я не злюсь. Я разочарован. Я… Чувствую себя преданным, — Чимин ещё много как себя чувствует, но теперь он просто не может себя заставить говорить. Словно язык прилип к нёбу.       — Но почему? — удивлённо выдыхает Юнги и отшатывается. — Как тебя это вообще касается?       Чимину на мгновение мерещатся, что всё это не закончится никогда. Фраза как тупой удар в грудь. И теперь кажется, что он всегда будет чувствовать это дыхание за своей спиной.       — У тебя появился другой?       — Это тебя никак не касается.       Чимин словно проваливается обратно — в ту самую комнату, в тот разговор, в ту боль. Когда он пытался сохранить последние крупицы своей семейной жизни. Когда человек, некогда бывший центром его вселенной, постепенно отпустил его руку, чтобы оставить его одного в кромешной темноте.       Пол под ногами будто отзывается дрожью. Он вдруг осознаёт — вот оно. Сейчас. Снова. Словно сам мир ускользает, а ему на замену приходит только холод и острая, жгучая боль в лёгких. Так, что не продохнуть.       Это случается не внезапно, как вчера. Впервые Чимин будто предвосхищает своё падение с обрыва.       Сердце бьётся где-то в горле. Воздух становится вязким, как патока, его слишком мало, он утекает из лёгких. Но теперь Чимин понимает. Узнаёт эту волну. Узнаёт приближение.       Нет. Только не здесь. Не сейчас.       И как только осознаёт, что воздуха нет, что всё тело пробирает тремор, он срывается с места, в страхе, что всё же рухнет вниз. А Юнги не должен видеть его таким. Только не он.       Несколько шагов до окна. Занавески почти срываются с карниза от того, как он рывком их дёргает. Ручка трещит, когда Чимин, не успев полностью провернуть, тянет за неё, что есть сил.       Хрип рвётся из гортани, когда он почти свешивается с подоконника. Хватает воздух, будто захлёбывается. Пальцы до бела вцепляются в раму. Но он не может дышать. Не может. Не может.       — Эй! Чимин? — голос Юнги звучит испуганно, но Чимин не оборачивается.       — Не трогай! — кричит он, почти срывая голос. — Не подходи, нет! — жмурится до пятен перед глазами, кусает губу до ощущения яркой боли.       Но не прекращается. Тело трясётся, сердце колотится. Голова кружится, и Чимину кажется, он падает вниз, прямо из окна. В этот момент сознание резко сужается, и он откидывается назад, удерживаясь на ногах.       Он держится за подоконник, уткнувшись лбом в раму, и рычит от злости, что не может перебороть это. Не в состоянии контролировать собственное тело.       — Чимин… Что с тобой? — сиплый голос Юнги будто возвращает в реальность, и Чимин цепляется за него, как за последнюю надежду.       Лёгкие наконец раскрываются от напора воздуха, который он жадно вдыхает. Голова кружится, но уже от опьяняющего кислорода.       — Не подходи… — умоляет, но всё же чувствует, как мрак отступает.       — Это приступ? — взволнованный и неуверенный тон звучит почти насмешкой.       Конечно, так оно и начинается. Сперва волнение. Забота. А после… После только презрение и отвращение.       Он дрожит. И сдерживает истерический крик не потому, что хочет быть сильным — а потому что не может позволить себе быть слабым ещё и перед Юнги. Теперь увидеть эту жалость в чужих главах равноценно признанию, что Чимин был прав, и Юнги окажется тем, кто легко отвернётся.       Рука касается спины, и Чимин отдёргивается, словно от огня.       — Чимин, дыши. Считай до двадцати. Вслух, — Юнги звучит ужасно перепугано, но Чимин, как и всегда, слушает его совета.       Он поворачивает голову, смотрит на него. Внутри нет истерики — только глубокое разочарование, смешанное с неподдельной благодарностью.       Считает, как и сказали. Опускается на пол, сползая по стене. И хрипло шепчет. Раз. Два… Не сводя взгляда с Юнги. Сейчас этот человек — опора. Якорь, за который можно держаться. Вчера всё случилось слишком быстро, внезапно, но теперь есть Юнги. Тот, кто может удержать в реальности. И от этого спокойно, но в то же время гадко. Потому что этот человек всё ещё ощущается не тем, кем Чимин его знал.       Когда он доходит до двадцати, он глубоко дышит и понимает, что всё закончилось. Ему всё ещё страшно, но это не то. Не тот кошмар, который он уже слишком привык испытывать, и вместе с тем, успел забыть, как это. Взгляд ловит фокус, и мысли снова приходят в реальность. В эту действительность, где Юнги смотрит шокировано, не в силах задать вопрос.       — И как давно это… — он пытается что-то узнать, но для Чимина это значит только одно.       Юнги всё понял. Понял, какой Чимин на самом деле сломанный и противный.       — Извини, — шепчет Чимин. — Ты не должен был этого видеть.       Юнги отдёргивается от неожиданности. Настолько безразлично звучат слова. Сжимает губы, тяжело выдыхает. Его голос срывается, но он старается говорить спокойно:       — Ладно. Давай... давай остановимся. А то кажется, если продолжим, то действительно всё разрушим.       Чимин не хочет на него смотреть. Всё разрушат? А что-то осталось целое?       Взгляд Юнги такой, будто хочет сказать ещё тысячу слов, но удерживает их, прикусив язык.       — Я многого не понимаю, у меня много слов и ещё больше чувств, — говорит он тускло и нерешительно. — Но я... я вижу, что ты не в состоянии. Тебе слишком плохо, и я не знаю, во мне ли причина или в ком-то другом…— Он делает шаг назад. Медленно, почти с опаской, словно боится услышать треск тонкого льда под ногами. — Ты на пределе, — его голос становится тише. — И, возможно, сейчас совсем не время всё выяснять. И нам обоим нужно остыть и прийти в себя.       Чимин всё ещё смотрит, вперив в него свой взгляд. Слушает и пытается понять, о чём вообще ему говорят.       — Нам нужен перерыв. Мне, чтобы обдумать, что я сделал не так. А тебе... чтобы просто подышать, — Юнги делает паузу. Глотает ком в горле, отступая и почти спотыкаясь о всё ещё раскрытый чемодан. Глядит на него и морщится. — Я не хочу, чтобы ты уходил. По крайней мере до тех пор, пока мы не объяснимся друг с другом, будучи более… Трезвыми. Но если тебе нужно пространство… Оно будет. Я могу уехать. Оставить тебя одного до вечера. Поспи, прими душ, приведи мысли в порядок… Ладно? — вопрос звучит с надеждой. Он действительно надеется, что Чимин послушается его предложения.       А тот только кивает. Соглашается, потому что выбора особого и нет. Он слишком вымотан. И даже думать ни о чём не хочется. И этот чёртов чемодан, который он на эмоциях вытащил, становится совсем безразличен.       — Но ты, пожалуйста... если станет хуже… Скажи, ладно? Напиши, если тебе нужна будет помощь… С этим… Я тебя не бросаю, хорошо? Не… — Юнги звучит слишком виновато, и почему-то Чимин совсем не рад этой интонации в чужом голосе. Хотя разве не этого он добивался, пытаясь осудить его? — Чёрт, я… Я пытаюсь сделать как лучше, но боюсь оставлять тебя одного теперь… Потому что не знаю, чего ожидать, словно… Чёрт, Чимин, я даже представить себе не мог, что ты…       Чимин морщится от этих слов.       — Почему ты боишься? — спрашивает он растерянно.       — Я… Я не знаю, я не хочу излишне драматизировать, но буквально несколько минут назад я подумал, что ты хочешь выпрыгнуть из окна, и я… — Юнги кусает губу. Видимо, просто не знает, как сказать то, что крутится на языке, чтобы не заставить Чимина чувствовать себя хуже.       — Нет… — машет головой тот. — Совсем не хотел. Не беспокойся об этом. Это просто… мои проблемы. Не забивай голову.       Он пытается отмахнуться, чтобы избавить себя от этого ощущения, что всё пошло крахом после того, как Юнги увидел эту его сторону. Так не должно быть.       — Ха, — горько усмехается Юнги. — Ну… хорошо, если так…       Он оборачивается и опускается за какой-то рубашкой. Собирает разбросанную одежду, но не задерживается, чтобы не влезать в чужое пространство, просто складывает всё на стул и отодвигает чемодан в сторону, к стене. Идёт к двери и, перед тем как выйти, тихо добавляет:       — Отдохни… Мы обязательно со всем разберёмся. — А после, не долго думая, шепчет: — Всё будет хорошо.       И уходит, оставляя за собой только тяжёлую тишину. Но теперь закрытая дверь не означает покинутость. Юнги же сказал, что он вернется. Что они поговорят. Что… Всё будет хорошо.       Некоторое время Чимин продолжает сидеть на полу у раскрытого окна, пока в квартире слышится присутствие. А когда он остаётся один, позволяет себе выдохнуть и почувствовать какую-то убаюкивающую пустоту.

***

      Он открывает глаза, когда закатное солнце светит прямо в лицо. Слегка морщится, осознавая, что проспал почти весь день. Но на душе стало гораздо спокойнее. Как после пропущенного учебного дня в средних классах.       Ты болеешь, температуришь, папа даёт лекарство рано утром, а просыпаешься только к вечеру, но чувствуешь себя гораздо лучше, хоть и слегка потрёпано. Чимин даже слегка взмок под толстым одеялом и весенним солнцем.       Волосы липнут ко лбу, во рту как-то вязко, но он определённо ощущает себя гораздо менее разбито, чем ещё сегодняшним утром.       Когда он выскальзывает из комнаты, дом оказывается пустым, хотя Юнги, кажется, уже давно должен был привезти Мингю. Сердце снова начинает биться слегка аритмично и глухо, когда в голову закрадывается непрошенная мысль о том, что его компанию для ребёнка могли счесть небезопасной. Кажется, что всё действительно пошло крахом за какой-то вечер.       Однако он пытается не тревожиться заранее. Не есть себя этими домыслами и дождаться возвращения Юнги, чтобы в действительности всё прояснить.       Горячий душ помогает избавиться от состояния помятости, освежает и помогает мозгу до приятного очиститься. Когда он выходит из ванной комнаты, в доме слышен громкий голос Мингю, и попытки Юнги успокоить его возгласы.       — Тише, дядя Чимин себя неважно чувствует. Не шуми, малыш, — вполголоса говорит он, прикладывая палец к губам.       Чимин подглядывает за ними из коридора, ожидая, когда его присутствие будет обнаружено. Юнги стоит на корточках в прихожей, снимает с сына маленькие сандалики. А мальчик сидит на маленьком стульчике и терпеливо ждёт, когда ему наконец дадут зайти домой.       — Он заболел? — озабоченно спрашивает Мингю уже на порядок тише.       — Да, вроде того, — неопределённо отвечает Юнги и оборачивается, волнуясь о том, чтобы не разбудить Чимина.       В этот момент их взгляды встречаются, и он на миг замирает. Чимину кажется, что он не должен был быть здесь. Что ему следовало оставаться в комнате. Что вообще лучше бы… Он просто собрал вещи и уехал в какой-нибудь мотель. Может, Юнги было бы так проще. Проще без «больного» Чимина. Как и Минджуну, очевидно, стало проще.       — Привет, — говорит Юнги бархатно. — Ты как? — его голос сквозит заботой.       — Нормально… — ровно отвечает Чимин, отводя взгляд. — Я… пойду в комнату, вы наверняка хотите провести время вместе, семьёй… — Плечи передёргиваются, когда он произносит последнее слово.       — Дядя Чимин, вы болеете? — спрашивает Мингю, тоже поворачиваясь на чужой голос. — Вам плохо? Хотите я почитаю вам перед сном сегодня?       В любой другой день Чимин бы умилился. Расплылся бы в улыбке и просто предложил поступить наоборот — чтобы он почитал для Мингю. Но теперь он ощущает себя лишним, слишком отдельным, чужеродным.       — Нет, малыш, всё в порядке. Просто немного устал, — он пытается улыбнуться. Получается немного натянуто, но Мингю, вроде, даже не обращает внимания на это.       Кажется, он и сам слишком утомился в гостях. И заскучал по папе. Его ручки быстро обхватывают Юнги за шею, и тот рывком поднимается с ребенком, опутавшим его тело, как маленькая обезьянка.       — Будем купаться? — задаёт он риторический вопрос.       Они исчезают за дверью в детскую, а Чимин ощущает себя наблюдателем. Кем-то со стороны. Он и раньше чувствовал это, но никогда ещё так остро. Ещё никогда он не боялся находиться рядом, быть участником разговора. Он смотрит какое-то время на закрытую дверь, моргает несколько раз. Даже порывается сделать шаг, чтобы постучать, зайти внутрь, предложить помощь, так же как он делал это на протяжении многих месяцев. Но теперь всё странно и сложно. Он будто стоит где-то снаружи и смотрит на фильм не о нём.       Он отступает назад, прикрывает глаза и выдыхает.       — Всё в норме. Всё будет хорошо, — шепчет сам себе. Руками обнимает себя, гладит по плечам.       И уходит в свою комнату. Ждать обещанного разговора.       Внутри всё ещё творится хаос, и поэтому он пытается переключить внимание с томительного ожидания на что-то полезное. Собирает разбросанные вещи, бережно надевает их обратно на вешалки, аккуратно складывает. Когда взгляд падает на чемодан, руки подрагивают. Убрать? Оставить?       Чем закончится этот разговор с Юнги? К чему они придут? Ему придётся уехать? А чего хочет он?       Чимину хочется нахлестать себе по щекам. Со всей силы, ударить наотмашь, потому что он раздражает сам себя в этот момент. Ведёт себя как какой-то… Ребёнок. Он снова пытается не думать, не зацикливаться, не прокручивать, но это почти не получается, и от того становится тошно. Почему всё вмиг стало таким сложным? Почему он был так счастлив позавчера, а теперь…       Будто всё снова катится под откос.       Чемодан так и остаётся стоять в стороне, и он принимается за разбор своих сумок, которые так и остались валяться у входа с самого приезда. Одежду из поездки быстро определяет для стирки. Все остальные мелочи раскладывает по полкам.       Когда Чимин открывает один из ящиков в комоде, он замечает шкатулку. Он её привёз год назад из их с Минджуном квартиры. Руки подрагивают, а сердце ухает вниз. Там — его прошлое. То, с золотистым блеском. Которое он так и не смог продать. Совсем дёшево его оценили, так что Чимин оставил себе. На память.       Дрожащими пальцами он касается матовой пластиковой поверхности шкатулки. А после, недолго думая, всё же отстёгивает крючок, держащий крышку. Внутри нет ничего особенного. Там были многие памятные вещи. Какие-то вкладыши от жвачек, которые ещё с детства Чимин хранил. Записки от старинного школьного друга. Маленькие открытки и даже высушенный бутон кустовой розы. Чимин вспоминает, что сам его как-то сорвал в парке. Обручальное кольцо уже мутное от множества царапин, но всё равно блестит на внутренней стороне. Он касается его пальцем, ощущает холод. Думает взять, чтобы надеть, но останавливает себя.       Взгляд падает на маленькую полоску теста на беременность. Чимин отчётливо помнит, сколько он делал их тогда. Почти каждую неделю, хотя, учитывая, сколько они пытались, можно было и каждый день. Результат всегда был один и тот же, — отрицательный. Но не этот.       Этот был другим. Две красные полоски, показавшиеся на нём, стали для Чимина чем-то вроде обещания лучшей, полноценной жизни. Сейчас он даже не понимает, зачем сохранил его. Он ведь был ошибочным, и это подтвердилось сразу же, как он оказался на приёме у врача. Этот тест теперь напротив — напоминание о разрушенной мечте. И точка отсчёта. Когда мир начал крошиться.       Тихий стук в дверь вынуждает вздрогнуть и очнуться. Чимин быстро убирает всё на места, захлопывает комод и оборачивается к приоткрытой двери.       — Ты в порядке? Я… Могу войти? — нерешительно спрашивает Юнги. Он выглядит слегка утомившимся, и Чимин даже удивляется. Сколько времени прошло с тех пор, как он начал убираться?       — Д-да, проходи, — Чимин отходит на шаг от двери, хоть он и не мешал её открыванию. Словно хочет выдержать дистанцию с Юнги.       — Надеюсь, я не слишком поздно… — вполголоса говорит тот, отрезая их от тишины остальной квартиры. — Мы можем поговорить здесь… Или на кухне, или у меня? По правде, мне скорее всего захочется курить через несколько минут после начала, так что…       Чимин сомневается. В собственной комнате он бы предпочёл не ощущать запах табака.       — Это твой дом, делай, что хочешь, — пытается безразлично пожать плечами он. Разве он может запретить?       Юнги хмурится. Смотрит исподлобья.       — Зачем ты так… Я же… Я же просто хочу всё выяснить и решить, что нам делать дальше. Зачем ты делаешь вид, будто я тебе враг? — спрашивает он тоскливо, разочарованно. — Или… Ты считаешь меня таким теперь?       Это шокирует. Вынуждает чувствовать себя виноватым. Потому что нет, Чимин не считает Юнги врагом. Он не хотел сказать своими словами ничего плохого. Лишь констатировал факт. Но слов он так и не находит, чтобы объясниться.       — Можем… Прогуляться? — вопрос звучит внезапно для них обоих. — Мингю спит?       Юнги замирает на мгновение, медленно приходя в себя. Успокаивается.       — Да, он спит… Можем выйти прогуляться.

***

      Они выходят на улицу почти тайком. Тихо прикрывают дверь квартиры, и, когда покидают подъезд, оказывается, город и сам собирается ложиться спать. Небо ещё не чёрное, но уже синее, фонари успели зажечься, и Чимин вспоминает такую же свою прогулку всего каких-то пять дней назад. Вспоминает свои слёзы, а затем и последующий разговор.       Теперь он не один. Рядом идёт Юнги, почти вразнобой, и уже выуживает толстую сигарету из пачки. Всё такую же, с желтым фильтром.       — Я не знаю, с чего начать, — говорит он тихо, нервно крутя её в руках. — Думал, что смогу как-то прийти к ясности, если сделаю перерыв, но… Всё равно всё в кашу.       Чимин передёргивает плечами. С чего начать? А на чём они остановились?       — Я тоже… — почти шепчет. — Сегодня утром у меня было так много слов, чтобы выразить, но теперь всё будто остыло, и у меня словно голова просто опустела разом…       — Я боюсь даже спрашивать, — Юнги поджимает губы, не поторопится подкуривать, будто ждёт повода. — Может… давай вернёмся к чувствам… Я хочу понять, почему тебя так ранило то, что ты узнал обо мне.       Чимин хмыкает. И видит на пути ту самую площадку, с качелями и без света. Не спрашивая, сворачивает с тропинки.       — Сейчас я уже и сам мало понимаю, что это было. Я не должен был говорить и половины того, что сказал тебе. Просто тогда… Всё было таким свежим. Словно стояло перед глазами. И… Когда я увидел тебя, — он сглатывает, хмурясь. Продолжить объяснять, значит сказать всё. Всё, что испытал тогда. Про номер в том числе, а значит, и про своё прошлое. А готов ли он признаться вслух, что с ним происходило? Что он сломанный и противный? — Ты молчал. Ты никогда не говорил и даже намёка не давал, что… Что ты такой. И я ощутил это, будто ты никогда не считал меня кем-то достойным, чтобы знать о тебе. Будто ты притворялся другим человеком.       Юнги угукает хрипло. Принимает и понимает это объяснение?       — Это не так, — тихий протест. — Ты наверняка не понимаешь, что… Наше общество не принимает таких, как я. Я в целом, знаешь, не слишком подхожу под твоё понимание “нормальности”. Я не такой, как другие омеги. Я не стремлюсь замуж, я ушёл от мужа, хотя мог сохранить брак, рассказав о беременности. Я, чёрт, я вообще не такой, как они. И очень сильно отличаюсь от тебя. Поэтому… Зная твои взгляды на многие такие вопросы, я просто боялся начать говорить об этом. Сказать правду, посвятить тебя в эти тайны, для меня равносильно прыжку в темноту. Как если бы я мог расшибиться в лепёшку, потеряв тебя, или упасть на мягкое. Или… Свалиться в чан с дерьмом, которое ты мог бы на меня вылить…       — Но я ведь не такой… — спорит Чимин, слегка повышая голос. Он спотыкается и оборачивается. Смотрит прямо Юнги в глаза. — Я ведь никогда не осуждал тебя хоть за что-либо. Даже если мои взгляды, как говоришь, отличаются от твоих, мне это никогда не мешало просто быть… За тебя? — постепенно границы, стеснение, сходят на “нет”. Чимин чувствует, как расслабляется, становится увереннее. И даже почти не запинается. И даже дышать становится легче.       Юнги выглядит подавленным. Они наконец заходят в темноту детской площадки и садятся на разные качели. Зажигалка щёлкает, освещая чужое лицо. Чимин смотрит на чужой профиль и ждёт ответа, медленно покачиваясь на сиденье.       — Я… — звучит выдох после шумной затяжки. — Я не знаю, правда. Наверное, был. У нас никогда не было таких моментов, когда надо было становиться на чью-то сторону. Ни во взглядах, ни вообще. Поэтому… Я не мог быть уверен, понимаешь? Да, ты не давал повода не верить, но и… Обратной уверенности во мне не было. И это не твоя вина, Чимин. Я не обвиняю, нисколько! Просто говорю, как есть, — он хочет оправдаться, сигарета тлеет, зажатая меж его пальцев. — Дело не в том, что я не мог доверять тебе, а в том, что я в принципе не мог никому доверять. У меня почти нет близких, поэтому я просто боялся, что я… Всё испорчу. Что я разочаруюсь и… Я был близок к этому сегодня утром, но всё равно хотел верить и хотел сделать всё поправимым, понимаешь?       Чимину стыдно. Конечно, он понимает. Но куда ему было деться от того, что он испытывал тогда? Когда единственный близкий человек вмиг становится… Чужим. Он просто сгорел в этом пламени обиды. И никто не смог бы его спасти из этого пожара.       — Мне жаль… — выдавливает он сипло, склоняя голову ниже. Его руки зажаты где-то между коленей, сцепленные в замок. На улице тепло, но ему словно зябко. — Жаль, что ты был в этом заблуждении… Что…       — Ты не должен. Правда, Чимин. Я понимаю твои чувства, просто хочу, чтобы ты понял и мои, — тихо перебивает Юнги. Чимин кивает. Он принимает этот ответ, и даже становится легче от того, что был не прав в своих выводах. Но и чувство вины, за то что был резок и груб, остаётся осадком на душе. Он хочет извиниться, но Юнги перебивает: — Но вот что меня беспокоит больше всего… То, как на тебя это повлияло… — слова звучат весомо и словно уличают его. В один миг в глазах тускнеет.       Снова страх и снова стыд за эту сцену. Перед Чонгуком, перед Юнги. Какие-то сутки, и Чимин рушит всё этими истериками. Чимин ощущает, как лёгкие затапливает вязкой жидкостью, а в висках стучит барабан. От себя никуда не деться. Не убежать. Ты такой, какой есть, и никто это терпеть не сможет.       — Чёрт, — выдыхает он, сжимая в пальцах край сиденья качелей. — Чёрт, мне правда жаль, что это случилось. Ты не должен был… Вернее, я надеялся, что больше этого со мной не случится, потому что… С тобой раньше не было. А теперь, я не знаю, Юнги. Я говорю об этом и уже боюсь, уже… Начинается… — Он перепугано оборачивается. Хочет, чтобы это прекратилось, чтобы не снова. Надо остановиться, срочно. Прямо сейчас. Но от этого понимания только хуже.       — Уже? Сейчас? Прямо сейчас? — он звучит напряжённо, ужасно обеспокоенно, но Чимина это не успокаивает. Совсем.       Юнги вскакивает с места, выбрасывает окурок куда-то в сторону и подходит к Чимину. Медленно, словно спрашивая разрешения, приближается и протягивает руки.       Чимин смотрит на него снизу вверх и ощущает, как дрожит. Боится протянуть ладони в ответ. Не знает, к чему это приведет и, тем более, не понимает, как это может помочь ситуации.       — Я не понимаю, почему… Просто, когда я вспоминаю об этом, думаю о том, что ты узнал, и теперь можешь… Чёрт. Я знаю, что это отвратительно, Юнги. И я знаю, что… Но просто не могу с этим ничего сделать, понимаешь? — зубы начинают стучать друг об друга, будто ему становится холодно. А тело очень сильно трясёт. — Я так боюсь, что ты скажешь мне… Уйти, что я… Чёрт, я так боюсь потерять тебя… Б-боюсь, что т-ты… Ах, — воздуха мало, а глаза в миг наливаются слезами. — Ты единственный, кто был рядом. Ты спас меня, когда я остался совсем один, но теперь… Я не хочу стать обузой.       Юнги коротко выдыхает. Бегает взглядом по Чимину, и становится ещё хуже. Будто под микроскопом.       — Возьми мои руки, Чимин, пожалуйста, если можешь… — шёпотом просит он, широко раскрывая глаза. — И дыши. Дыши и слушай меня, хорошо? — Чимин робко протягивает дрожащие ладони вперёд, хватает руки, цепляется крепко, почти панически. И с усилием набирает воздух в лёгкие. — Чимин, я с тобой. — Выдох. — Я очень дорожу тобой, слышишь? — медленно, почти по слогам. Чётко и громко. — И я хочу тебе только блага. Я тебя не оставлю. Пока ты сам не решишь уйти, я буду на твоей стороне. Ты очень дорог мне. Ты мне нужен.       — Я не думал, если бы я знал… Я бы не стал… — глухо хрипит Чимин. Нет, это не волна. Это просто парализующий страх. Говорить об этом. Просить помощи. Потому что уже был человек, который говорил тоже самое, но просто… Ушёл.       — Чимин, дыши. Не говори, окей? Тебе нужно успокоиться. Вдыхай и выдыхай. И слушай. — Чимин кивает, смотрит доверительно. Вдыхает. — Ты не отвратительный. Это не нормально, но ты не виноват. И ты просто должен научиться с этим справляться. Просто справляться. Дышать, возвращать себе покой. Хорошо? — говорит ласково, бережно. — Я буду с тобой в любой момент, когда буду нужен. И… Я никогда не скажу, что мне тяжело. Правда, Чимин, поверь. Главное, научись дышать. Снова. Ты знаешь как.       Чимин кивает. Дышит. И ощущает, как страх отступает. Медленно, но верно. Глаза в глаза в ночном сумраке. Тишина и воздух. Горячие пальцы в крепкой хватке.       — Спасибо, — шепчет он, собираясь просто разрыдаться от облегчения. Потому что теперь Чимин не боится быть отвергнутым. Точно не Юнги. Только не им. — Т-ты сказал правду? Ты ведь… Ты не обманешь меня, ведь так?       Юнги видит его таким, какой он есть. Ранимым, уязвимым, нуждающимся. Но не кривится. Не закатывает глаза. А только кивает, порывисто склоняется к Чимину, чтобы заключить его в свои объятия. Его грудь вздымается резко. В груди сердце — сумасшедшее.       — Никогда не врал, правда. Прости, что утаил, но я бы никогда не соврал тебе. И я сейчас говорю только правду, будь уверен, Чимин. Ты не обуза. Ни в коем случае. Для меня ты такая же опора, какую ты ищешь во мне.       И всё же Чимин плачет. Не горько, не истерично. Но глухо. Так, что и Юнги почти не слышит. Он тихонько всхлипывает и обнимает в ответ.       — Спасибо, — сиплый шёпот. — Правда… Ты слишком добр ко мне…       — Невозможно быть слишком добрым. Доброты всегда меньше, чем необходимо. Да и… Чимин, ты заслуживаешь каждой минуты потраченного времени.       Юнги крепче прижимает его к себе. Пытается унять его слабую дрожь.       — Минджун ушёл, потому что устал, — признаётся Чимин. Впервые говорит истинную причину. Сознаётся. — Потому что ничего не менялось, а эти… Приступы участились. Я понимаю, почему он сделал это, и вместе с тем… Чувствую, что меня предали тогда.       Он растворяется в чужом тепле. Это место — чужие объятия — слишком комфортное. Там Чимин дышит полной грудью, и голос почти не срывается. И даже слёзы, не те, что оставляют после себя выжженное пепелище, а те, что омывают его душу от грязи прошедших дней.       — Потому что так и есть, Чимин. Это и было самое настоящее предательство… — говорит он так, будто приходится повторять давно заученный материал. — Но не потому, что ты был «проблемный», а потому, что он… Выбрал себя. — Он прикусывает губу, боясь говорить дальше. Давать пустые обещания. Голос напряжён: — Я тоже не идеальный, ты не думай. Когда сегодня случилось это, я очень испугался. Когда не понял, что происходит, и думал, что ты действительно хочешь уйти… Я просто, такой: «вдруг я всё испортил и не смогу ничего исправить?» — Руки Чимина стискиваются сильнее на его спине, когда он говорит эти слова.       — Нет, Юнги, правда, нет, мы же уже всё исправили, да? — спрашивает он, слегка отстраняясь, заглядывая в глаза. — Я очень дорожу тобой…       — И я, я тоже дорожу тобой. И я не знаю, как правильно, но я хочу хотя бы попытаться быть рядом, ладно? — Он слегка отстраняется. Видит, что Чимин спокоен. Даже больше не трясётся. — Только ты не должен с этим жить один. Я совсем не специалист, но насколько я знаю, это ведь не навсегда. Ты можешь быть свободнее, не бояться близости. Ты ведь хочешь, чтобы оно больше не возвращалось… правда?       Чимин поджимает губы, шмыгая носом. Кивает.       — Конечно, хочу. И весь этот год я был свободен и по-настоящему счастлив. Именно поэтому я так испугался, что ты выбросишь меня. Потому что я словно снова потерял контроль над собой. И просто не знал, смогу ли я вернуться в «хорошее состояние»… — он сглатывает, отводя взгляд. Руки постепенно отпускают Юнги, позволяют отдалиться. — Я просто даже не понимаю, почему они вернулись… Ведь… Всё было хорошо…       Они идут по тёмной аллее на обратном пути домой молча. Мелкий гравий хрустит под ногами. Уже нет телесного контакта, но и дистанции больше нет. Просто рядом. Юнги снова первый нарушает тишину.       — Можно я спрошу? — голос у него бережный, но лёгкий.       Чимин только угукает, слегка оборачиваясь на него.       — Ты сказал, что приступов не происходило уже год. Причина во мне? Сегодня это вернулось? Или…       Чимин замирает лишь на миг. Но не от страха. Собирается с силами, чтобы прояснить всё до конца. Но Юнги продолжает.       — Когда я вчера пришёл... — он запинается. — Я увидел тебя с Чонгуком. И ты выглядел таким расслабленным. Каким я тебя ещё никогда не видел. И я правда думал, что помешаю. А утром… я понял, что, возможно, что-то пошло не так.       — Это не то, что ты подумал, — говорит Чимин, глядя вперёд, в тёмное небо. — Мне правда было… Классно. Он меня убедил выпить, и мы пили. Многовато для меня. Но он был очень добр. Развлекал меня, отвлекал от странных мыслей. Не оставлял и помогал влиться. Он вообще очень весёлый. Я смеялся, правда смеялся, и казалось, что всё хорошо. А потом... он проводил меня в номер. И…       Глоток воздуха. Чимин словно чувствует напряжение в воздухе, исходящее от Юнги. Его голос становится тише:       — Когда мы остались одни в номере... — он сглытвает. — Мне показалось, что он ждёт от меня чего-то… Будто после всего ожидается расплата.       Теперь Юнги замирает. Чимин смотрит на него опасливо. И в его лице слишком много эмоций. Ужас. Желание что-то исправить, но невозможность.       — Он пытался принудить тебя? — сиплое.       Чимин распахивает глаза от шока.       — Н-нет! Вообще нет, правда! — он вскидывает ладони вверх, пытаясь защититься, словно защищая Чонгука. — Это было только моё восприятие. Я даже поцеловал его, чёрт. Будто… моё тело само двигалось, словно само знало, что нужно делать, но я сам умом понимал, что я не хочу. Не могу просто лечь под него, чёрт, — снова пауза. Дрожащая, натянутая, как струна. — Он не тронул меня. И не пытался. Но меня накрыло. Так сильно, что я просто будто даже не там был. Где-то в другом месте. И даже не понял, когда Чонгук ушёл.       — Значит… Всё же всё вернулось вчера? Не сегодня? Не потому что ты увидел, как я…       — Да, вчера, и ты здесь совсем ни при чём. И даже Чонгук ни при чём. Только моя дурацкая голова.       Юнги молчит не долго, обдумывая услышанное. Они уже почти подходят к дому, когда он решает ещё покурить. Снова зажигалка в пальцах и сигарета, зажатая меж губ.       — Получается, что ты… Понимал, что не хочешь секса, но пытался отдаться? — по взгляду Чимина очевидно, насколько грубо это прозвучало. — Извини, я просто… Пытаюсь восстановить хронологию событий.       Дым растворяется в воздухе, подсвеченный светом фонаря у подъезда.       — Ну, да. Получается, что так… И когда я пытался… Меня будто накрыло ужасом, что это действительно случится… Но и когда он ушёл, легче не стало. Потом я будто понял, что всё испортил. Своим поведением, этой истерикой… Весь день всё было прекрасно, а вместо благодарности Чонгук получил страх и ужас. Ещё и слёзы до кучи. — Он пинает носком кроссовка камушек на асфальте. Избегает чужого взгляда.       — Чимин… Если после этого он в тебе разочаруется, значит, он какой-то идиот. Если всё было так, как ты сказал, что единственное чувство, которое может испытывать нормальный человек, это страх за тебя или волнение, но никак не разочарование. — Произносит Юнги веско, глядя куда-то на тлеющий табак на кончике сигареты. — Ты не должен ему нравиться, тем более что сам едва ли заинтересован в развитии ваших отношений, — ровно говорит он. — Поэтому… Наверное, стоит подумать, что именно в нём так повлияло на тебя, что ты через целый год свалился в это состояние… Или, что было похожего с тем, что случалось раньше, когда… — запинается. — Ну ты понял… Я не хочу лезть тебе в душу, если не хочешь меня пускать, подумай об этом сам… Может, просто стоит избегать подобных ситуаций, чтобы исключить повторение?       Чимин смотрит куда-то в сторону. Он и так уже знает, что именно было таким похожим. И это осознание бьёт больно, потому что избегать повторений равносильно — поставить крест на себе как на омеге. Теперь каждый альфа ощущается как потенциальная угроза его стабильности. И это расстраивает и пугает одновременно.       — Но, наверное, стоит поговорить с ним, объясниться… — слова растворяются в ночном воздухе, как дым сигареты. — Сегодня он выглядел виноватым… Кажется, ему и самому стыдно и боязно за то, что случилось… Хорошо бы тебе не мучить его, если он тебе не интересен.       Кивок служит согласием и ответом. Он поговорит. Обязательно. Только бы всё по полочкам разложить.