Куколка

      Эта рабочая неделя точно не задалась. Удушающая июльская жара не оставила и шанса на выживание на улице, так ещё и кондиционер в опенспейсе Чимина сломался. Тут из сотрудников-то всего-навсего четыре человека. И те уже завтра пропадут с радаров.       Первый омега уходит в декрет, второй уезжает в командировку, работать с каким-то клиентом, третий — в отпуск. В итоге Чимин останется совсем один на целую неделю, наедине с неработающим кондеем. Просто потому что в разгар этой жары у обслуживающей компании огромное время ожидания. Впору удавиться с тоски, но Чимин старательно делает вид, что всё в порядке.       Просто потому что привык.       Главное — не высовываться. Не привлекать внимания. Не создавать проблем.       Это его законы выживания. Это то, как он привык действовать всегда и во всём. Начиная от жизни в родительском доме, заканчивая прошлым браком. И это нормально. Правильно.       Теперь Чимин и с Юнги придерживается заученной линии поведения. Не подавать виду, что привычный мир рушится — это давно забытое, но привычное русло. В нём Чимину комфортно.       Так он уже пару месяцев успешно скрывает тот факт, что грудь полна невысказанных, совершенно неправильных чувств. А ночи, проведённые в страстном сжимании влажных простыней — фантазий о самом близком друге, что когда-либо был у Чимина. Но каждый вечер, возвращаясь в дом, который пахнет Юнги, становится всё труднее притворяться.       Он сидит на полу возле дивана, делая вид, что читает книгу, но на самом деле искоса наблюдает за тем, как Юнги сидит с Мингю на ковре и что-то мастерит для детского сада. Такой домашний, такой уютный, что Чимин едва сдерживает порыв пройти мимо и потрепать того по распущенным смоляным волосам. Зарыться в них всей пятернёй, ощутить их густоту. Интересно, какие они на ощупь? Мягкие или жёсткие?       В это мгновение Юнги смеётся над каким-то очередным высказыванием сына. А у Чимина сердце пропускает удар. Эта улыбка, этот хрипловатый смех, эти прикрытые глаза, и лучики морщинок в их уголках — это то, на что Чимин больше не в состоянии просто смотреть.       Такое глупое, почти детское желание быть ближе, хоть на сантиметр. Самую малость. Просто быть причиной улыбки, чтобы взгляд был направлен не на кого-то, а на него. Чтобы Юнги чаще оглядывался на Чимина в поиске зрительного контакта. Чтобы он чаще произносил его имя.       И нет, этого не мало. Это просто Чимин жадный. И от этого стыдно, жутко. Но и бороться с этими мыслями толку нет. Они как паразиты выедают мозг, размножаются и крепнут, так что Чимин просто не может избавиться от них. Такое не выводится лекарствами или постельным режимом. Их не вырвать и не сжечь.       А потом внезапно Юнги смотрит на него. И улыбается шире. А сердце внутри, как заведённое, не хочет успокоиться, оно стучит так сильно, что Чимину кажется, скоро закружится голова. И глаза напротив будто всё знают, всё видят.       — Мне Чонгук сказал, что ты один в офисе с неработающим кондеем, ты как вообще? Не перегрелся? — вопрос звучит совсем не к месту. И с чего вдруг Юнги об этом?       — Похоже, что у меня тепловой удар? — нервно посмеивается Чимин, но всё же прикладывает руку ко лбу. Ну конечно, он ещё и покраснел до кучи, когда Юнги внезапно обратил на него своё внимание. Это ненормально. Неправильно.       Но друг только качает головой, пожимая плечами.       — Не знаю, наверное, нет. Я просто хотел предложить тебе перебраться на эту неделю ко мне в кабинет… — говорит он так, будто это ничего такого. Будто вообще всё будет в порядке, если Чимин проведёт неделю с ним буквально непрерывно.       Он распахивает рот, не зная даже, как реагировать. Отвертеться? Сказать, что всё нормально?       Но другая его сторона, та самая, тёмная и неправильная, буквально кричит.       Да, Чимин, ты знаешь, что ты хочешь этого. Ты хотел быть ближе, так дерзай. Соглашайся, и всю неделю Юнги будет видеть перед собой только тебя.       Молчание затягивается, а Юнги, ожидающий ответа, начинает забавляться замешательством на чужом лице.       — О, да брось, зачем тебе ютиться со мной? Да и… Это несправедливо как-то… Сотрудники с твоего этажа подумают не то… — всё же он пытается отказаться. Потому что свою тёмную сторону Чимин не слушает. Он её затыкает, душит, пытается уничтожить.       — Пф, что они подумают, что я завёл любимчика в бухгалтерии? Так я же тебя не насовсем зову, а пока кондей сломан… Жара какая страшная, а ты там страдаешь… — убеждает Юнги, и его доводы справедливы, но разве он не понимает, что рядом с ним Чимин растает ещё быстрее, чем под знойным солнцем?       Хотя, с чего бы ему это понимать? Как раз наоборот, всё что угодно, но только бы Юнги не понял.       — Ну… Ладно, я не против, — отмахивается Чимин, не желая больше заострять внимание на этой теме. — А что это, Чонгук тебе про меня докладывает? — тут же вскидывается он, возмущённо дуя губы.       А Юнги, вернувшийся к занятию ребёнком, снова смотрит на Чимина. И этот слегка раскосый взгляд заставляет его прикусить губу. Это слишком. Противозаконно быть таким.       Или противозаконно настолько глупо реагировать на такие обычные вещи?       Юнги не изменился в один миг, это Чимин слишком сильно начал меняться. И это действительно пугает. До лёгкого мандража.       — Чонгук просто о тебе переживает. — Юнги отворачивается, слегка прикусывает щёку и добавляет, — и я. Я тоже переживаю, если что. Так что… Переноси свой компьютер или вообще поработай с ноутбука у меня в кабинете. Я тебе даже стол освобожу, у меня есть.       Чимин только кивает. Больше не находит, что сказать. Это “переживаю” заставляет сердце неровно забиться. Юнги не должен переживать о нём. Это не его забота, какие у Чимина проблемы. Но тот волнуется, ищет способы решения без всякой просьбы.       И всё, что волнует Чимина в этот момент, только вопрос: “Почему?”. У Юнги мало своих проблем? Он занимает большую должность, полную ответственности и решений важных задач, он воспитывает ребёнка, посвящая всё своё свободное время ему. Он буквально отработал девятичасовой рабочий день, а теперь сидит с Мингю и что-то мастерит для выставки в детском саду. И Чимин не понимает, что внезапно толкает Юнги на то, чтобы думать о нём? Чем сам Чимин заслужил это внимание? Откуда в этом большом сердце нашлось даже скромное местечко для него?       Он не знает, но даже не уверен, нуждается ли в ответе. Разве это имеет значение? Не важнее ли то, что Чимин мог бы чем-то отплатить? Сделать хоть что-то, чтобы облегчить и его существование? Стать для Юнги тем самым плечом, на которое можно опереться.       Рабочие дни пролетают незаметно, хотя и непривычно. Непривычно находиться рядом так долго. Непривычно слышать достаточно строгий и командорский тон, обращённый к Чонгуку или к другим подчинённым. Непривычно, когда Чонгук, неся кофе для Юнги, приносит и Чимину, причём не по своей инициативе, а потому что босс заказал именно для обоих. Ещё очень много чего непривычного, но вместе с тем, это тот же самый Юнги. С его невозможно ласковым взглядом, дурацкими шутками и заботой, которая не душит, а напротив, помогает раскрыть лёгкие.       По правде оказывается не так сложно, как ожидалось. Нет, сердце не замирает всякий раз, когда Чимин ловит на себе взгляд. И нет, его руки не трясутся, когда Юнги обращается к нему. Всё осталось по-прежнему. Тепло и легко. Только теперь Чимин видит больше и придаёт всем этим вещам совсем другое значение. Теперь всё, что касается Юнги, начинает занимать в сердце слишком много места.       Но есть и дурная сторона. Юнги снится. И сны эти отнюдь не с розовыми пони. Эти сны — самое постыдное, что у Чимина в жизни случалось. Он просыпается с влажным насквозь бельём и поэтому по утрам приходится пробегать в ванную мимо удивлённого Юнги, потому что в таком виде выходить на люди — преступление. И первые два часа после пробуждения смотреть другу в глаза без румянца на щеках становится просто невозможно.       Но даже это не самое постыдное. Не самое неправильное. Любопытство и, чёрт возьми, чувства, завладевшие разумом, толкают на совершенно абсурдные вещи. Теперь историю поисковых запросов Чимин чистит. На всякий случай. Просто, чтобы не оставлять улик. Потому что в свободное время он пытается узнать, как омеге доставить удовольствие другому омеге?       Он даже не знает, зачем интересуется этим. Оно ему не нужно. Для чего? Или для кого? Неужели он настолько заблудился в своих собственных фантазиях, раз решил, что он может когда-нибудь быть с Юнги?       Нет.       Бред.       Чимин должен… Нет, он обязан выбросить это из головы. Не думать, что раз теперь он знает о чужой ориентации, то обязательно Юнги может смотреть на него в таком ключе. Юнги никогда даже намека в эту сторону не подавал. С чего Чимин взял, что он у него есть хотя бы малейший шанс приблизиться?       Да и… Нет, Чимин точно знает, он хочет не этого. Юнги не просто объект странного, нового влечения. Юнги — едва ли не лучший человек, которого он когда-либо знал. Юнги тёплый, уютный, домашний. Он соткан из заботы и любви. В его глазах целый океан безграничного принятия и поддержки. В его руках — сила, с которой он противостоит сложному миру и обстоятельствам. Но Юнги — хрупкий, осторожный и чуткий. И хоть он и храбрится, но даже ему нужна помощь и чужое плечо.       Чимин до глупого влюблён в своего друга. До идиотской улыбки и вздрагивания от прикосновения. До растекшегося сердца за рёбрами. Он хочет быть рядом. Стать ближе. Держать его за руку. Касаться щеки. Хочет согреться в трепетных объятьях. Почувствовать себя дома.       А ещё Чимин хочет целоваться. Смотрит на чужие губы и кусает свои. Дышит глубоко, когда рядом, в надежде уловить шлейф феромона. Хочет на ощупь оценить бархатность кожи. И хочет, чтобы чужие руки так же прикоснулись к нему. Как во снах. Как в грязных фантазиях.       И он не знает, куда деться. Он просто смотрит на Юнги, сосредоточенно что-то печатающего на компьютере. И вздыхает, слегка хмуря брови. Потому что в голове полный беспорядок, а в реальности — они коллеги, соседи и друзья. А Юнги Чимина иначе никогда не воспринимал, и вряд ли воспримет.

***

      — Ты же поедешь с нами за город? — спрашивает Юнги, поднимая глаза из-за монитора.       В его руках телефон, а на звонке кто-то, чей звонкий голос заставляет Чимина слегка закатывать глаза. Сокджина, кажется, стало слишком много в последнее время. Или это просто он сам стал обращать внимание на близость Юнги с другими людьми?       В любом случае этот Сокджин всё время находится рядом. Невесомо, но ощутимо. Юнги по полчаса с ним о чём-то болтает по телефону во время перерывов, постоянно упоминает его в разговорах, ссылается на чужое мнение.       — Чимин-а, ты здесь? — выдёргивает его из размышлений смешливый голос Юнги. Он вздрагивает и оборачивается. Даже слегка краснеет. — Ты поедешь с нами в этот раз? Ты в прошлый раз сказал, что поедешь.       — О… Да, почему нет? — тут же соглашается Чимин и сразу понимает, что, кажется, одного друга омеги ему было за глаза. А этот “Джинни” пусть так и останется телефонным призраком. — А…       — Отлично, Джинни как раз интересовался, будешь ли ты, — широко улыбается Юнги, и Чимин прикусывает язык. И чего это он интересовался? Ему-то какое дело? — Он хочет приготовить кимпаб для нас, интересуется, сколько будет человек, — сразу поясняет он и разворачивается на кресле. — Да-да, получается пятеро, если считать Мингю и Гымсока за полноценных людей, — он смеётся, на том конце провода, кажется, ему вторят, а Чимин поджимает губы, пытаясь не удариться лбом о клавиатуру.       Этого Сокджина он даже не знает, а уже так плохо относится. Это же друг Юнги, так в чём проблема? Чимин сам хотел познакомиться, почему сейчас внезапно так трусит? Потому что боится, что тот его не оценит?       В любом случае это просто очередная мысль для тревоги и самокопания. Не первая и не последняя. И таких ещё очень много он находит вплоть до самого утра субботы, когда он, Юнги и Мингю грузят вещи в машину, чтобы поехать в загородный домик. Мышке Чимин оставил много корма, воды и свежий туалет, так что та не должна страдать в эти два дня. Тем более, что они должны вернуться уже завтрашним утром.       В багажнике несколько больших сумок, в них мясо для небольшого барбекю, закуски, посуда, докупленная Юнги для домика, и другие принадлежности, которые тот ещё не успел туда завезти. Чимин сидит на переднем сидении автомобиля и постукивает пальцами в такт какой-то заразительной песенке, играющей на включённом радио. На глазах почти непроницаемые очки, а довольно сильно отросшие волосы разлетаются от ветра, пробивающегося плотной струей через открытое окно.       У Юнги довольно дорогая машина, но по просьбе Чимина они не включали кондиционер, потому что для его чувствительного обоняния, воздух оттуда пахнет бензином. Главное, что никто не против.       Мингю, которого разбудили слишком рано, быстро засыпает, убаюканный мерным движением. А Юнги умиляется, глядя на его надутые щёчки через зеркало заднего вида. Но тут же слегка морщится, чем привлекает к себе пристальное внимание со стороны Чимина.       — Эй, ты как? Всё в порядке? — он легко касается чужого плеча, и Юнги вздрагивает.       — Да, что-то как-то… Голова болит, и тело немного ломит, но всё нормально, я перед выездом выпил таблетку, думаю, скоро подействует, — пытается отмахнуться, но морщится ещё сильнее.       — Хочешь, я поведу? — предлагает Чимин и слегка поджимает губы, сочувствуя чужому недомоганию. — А вообще мог бы сказать, и мы бы всё отменили… Не стоило пренебрегать дурным самочувствием.       — Да брось, это ничего серьёзного.       Чимин закатывает глаза.       — Когда у меня было “ничего серьезного” ты заставил меня взять больничный на работе.       — Я даже не болею, не преувеличивай, обычное утреннее недомогание, просто спал неудобно, видимо, — но по лицу видно, головная боль совсем не хочет отступать, и потому он быстро нажимает на кнопку выключения на магнитоле. — Ладно, давай поменяемся. Возможно, не стоило садиться за руль.       Они меняются, и Юнги спустя каких-то десять минут медленно прикрывает глаза и, копируя позу своего сына, засыпает.       Чимин слегка волнуется о чужом состоянии, но всё равно умиляется, глядя на то, как они уснули, совершенно одинаково надувая губки. Невообразимо милая картина. Оба так глубоко погрузились в сон, что не замечают, как машина паркуется за невысоким забором домика из красного кирпича. Он успевает только быстро обежать машину и сделать несколько снимков, когда слышит сигнал клаксона из машины Сокджина, который как раз подъехал, видимо, ехал буквально следом.       Юнги быстро просыпается, промаргивается и оглядывается по сторонам. Но сразу хватается за голову.       — Чёрт, только хуже стало… — сетует он и собирается выйти, как Чимин останавливает его лёгким прикосновением.       — Подожди, сейчас отгоню машину, чтобы Сокджин заехал, и разгрузимся.       Спустя несколько минут Чимин впервые видит этого омегу. И почти теряет дар речи, едва увидев его. Он кажется просто невероятным. Высокий, широкоплечий, идеально стройный. Симметричные черты лица и сбивающая с ровного ритма дыхание аура. Он одет в хлопковые шорты и розовую футболку с какой-то дурацкой надписью. Но даже в таком, казалось бы, нелепом наряде, он выглядит слишком хорошо. А улыбка… Чимину хочется грызть ногти от одного только взгляда на него. Но он даже не успевает гневно зыркнуть, как оказывается в крепких радушных объятиях.       — О, это ты Чимин, о котором Юнги рассказывал? Ты и вправду милашка! — он высоко смеётся, а Чимин краснеет, как варёный рак. “Милашка”? — Какой хорошенький… Юнги, мне завидно! Я бы такую булочку тоже хотел бы видеть на своей кухне каждое утро!       У Чимина мурашки по спине проносятся, он и сам не знает, каким образом удерживает невозмутимое выражение лица.       — Джин, прекрати! — стонет Юнги, подходя к задней двери, чтобы освободить Мингю из детского кресла. — Ты его жутко смущаешь, он и так еле согласился ехать!       — Да брось ты, Чимини, ты ведь не обижен на мои глупые шутки? — заискивающе спрашивает омега, а тот заторможено мотает головой.       Чимину всё равно на глупые прозвища. Только не на это. То, как назвал его Сокджин, слишком живо звучит в голове чужим голосом. А он предпочел бы больше его не слышать. Никогда.       — Т-только… Не называй меня… Б-булочкой, пожалуйста, — заикается он, неловко сжимаясь.       — О, прости! Никаких булочек, — изящные длинные пальцы ложатся на пухлые розовые губы. — Может… Придумаем другое прозвище? Я очень люблю такие вещи, знаешь, — он хихикает слишком игриво, и Чимину ничего не остаётся, кроме как улыбнуться в ответ, даже искренне. — Ну, Сахарок расскажет! — он машет рукой в сторону Юнги.       Тот закатывает глаза, беря на руки спящего и слегка вспотевшего Мингю. Он выражает всем своим видом недовольство, пока ковыляет к входной двери. Утро у него, кажется, совсем не задалось.       — Да хорош заливать! — пытается он остановить этот поток абсурда со стороны друга.       Чимин смеётся, когда слышит чужую кличку, прикрывая рот ладошкой. Он ощутимо расслабляется, когда переглядывается с Джином.       — Сахарок? Почему? — всё ещё хихикая, спрашивает он. — Он сахар на дух не переносит!       Сокджин совершенно заговорщицки ухмыляется и косится на недовольного Юнги, который пытается разобраться с замком, держа на руках ребёнка.       Чимин замечает краем глаза его неудобство и уже совсем не обращает внимание на Сокджина, когда идёт к нему. Молча забирает ключ из узловатых пальцев и помогает открыть дверь. Но оглядывается назад, через чужое плечо.       — А во время беременности буквально ел его ложками, — делится он чужим секретом и ловит на себе хмурый взгляд исподлобья. Сокджин прижимает плечи к ушам и поднимает руки, как бы извиняясь. — Ладно, пойду разбужу Гымсока.       Сокджин исчезает где-то за углом дома, а Чимин замечает чужое недовольство. Два и два сложить труда не составляет. Последняя брошенная фраза хоть и звучала смешливо, но всё равно врезается в сознание.       — Ты же говорил, что вы познакомились только в послеродовой палате… — неуверенно, с сомнением тянет он. — Я что-то путаю?       Юнги только кусает губу, заходя внутри дома.       — Говорил, — кивает он.       Чимин подозрительно щурит глаза, провожая его взглядом.       Мингю и Гымсока укладывают досыпать положенные часы в детской комнате на первом этаже, а остальные взрослые размещаются на кухне, разбирая все привезённые продукты и вещи. Но уже спустя пять минут Чимин не выдерживает, глядя на то, как Юнги мучается от головной боли. Он то и дело хмурится, морщится, хватается за виски, массирует глаза и всем своим видом показывает, что ему плохо.       — Эй, может, ещё поспишь? Ты какие таблетки пил вообще? Они точно от того, от чего нужно? — вполголоса интересуется он, подходя слишком близко. Ближе, чем когда-либо позволял себе.       — Да всё в норме, не переживай, — Юнги пытается отвернуться, но Чимин удерживает его за щёку, своей ладонью.       — Тебя потряхивает, я же вижу, — взволнованно говорит Чимин, не давая тому увильнуть. — Иди в комнату, мы тут сами справимся. Тебе сейчас найду что-то…       Их близость не скрывается от внимательного взгляда Сокджина, и Юнги слегка тушуется, глядя на него. Отходит слишком резко.       — Точно? — спрашивает он, заламывая брови.       — Конечно, Юнги, иди и восстанови силы, хорошо? Не стоит геройствовать, мы сюда отдохнуть приехали, а не уставать сильнее, — уверенно произносит Чимин.       Сокджин только наблюдает. И слова не говорит. Но после последней фразы Чимина кивает, как бы одобряя такое решение.       — Ладно, ладно… — сдаётся тот чужим уговорам.       Теперь Чимин остаётся наедине с Сокджином. Работы не слишком много, но до девяти утра им предстоит сделать лёгкий завтрак на всех. За всеми хлопотами Чимин даже не успел осмотреться, а Юнги был не в том состоянии, чтобы делать экскурсию.       Сокджин замечает его любопытные взгляды, блуждающие вокруг, когда он оглядывается, рассматривая интерьер чужого загородного домика. Всё сделано просто, но с неизменным вкусом, который Юнги предпочитал в своих местах для обитания. На кухне маленькая зона для готовки, плитка вшитая в столешницу, всего на две конфорки. Холодильник маленький, в то время как в их квартире широкий и с двумя дверцами. Помещение светлое, кажется, что ещё сохранился аромат краски и недавнего ремонта. На полу вместо дорогого паркета — самая простая плитка, так что по дому желательно перемещаться в резиновых тапочках.       С собой они привезли кухонную утварь, которой, видимо, как раз не хватило в прошлый раз. Какие-то ножи, чайные ложки, старые кружки, которые Юнги решил просто перевезти из квартиры. Чимин довольно живо расставляет всё по местам. Спрашивая у Сокджина, где что должно располагаться.       — Ты ведь ещё не был здесь, да? — уточняет тот, когда с вещами покончено и из работы остается только еда.       — Нет, Юнги говорил, что здесь ремонт, и как раз к началу лета всё закончится, — пожимает плечами Чимин слегка неловко. — А ты был здесь до прошлого раза?       — О, да, я делал здесь планировку и всё такое… Так что я тут был, ещё когда стены голые были, — улыбается тот. — Я дизайнер интерьеров, — поясняет он, когда встречается с непонимающим взглядом Чимина.       — Я думал, что он сам занимался этим, внешне здесь почти так же, как в нашей квартире, — он машет головой в сторону кухонного фартука из узкой плитки. Он почти заикается, когда звучит слово “нашей”. — Даже фартук такой же.       Сокджин усмехается.       — Ну, во-первых, дизайн вашей квартиры — тоже моя работа, но плитка та же только потому, что она оставалась после прошлого ремонта, — находит он объяснение, а Чимин хмурится с сомнением. Появляется только больше вопросов.       — Вы благодаря этому познакомились? Ты делал дизайн его квартиры?       Сокджин слегка замирает с ножом в руках. Смотрит в стену, словно не ожидал услышать этот вопрос. А после неловко оборачивается.       — А… Юнги не рассказывал? — осторожно интересуется, будто Чимин сейчас услышит какой-то секрет. — Мы… познакомились в интернете на одном форуме… — словно задаёт вопрос сам себе, неуверенный в ответе. — Ох, давно это было, мы тогда оба были в положении… Нуждались в поддержке из вне.       Чужие воспоминания как-то задевают Чимина особым образом. Когда-то они с Юнги совсем не были близки. Когда-то, когда он нуждался в поддержке. Чимин даже вспоминает какие-то свои мысли относительно той незавидной ситуации. Когда новости о чужом разводе стали распространяться, он думал: “это как можно было провиниться, что тебя выбросили будучи беременным?”. Становится даже как-то гадко. Имеет ли сейчас Чимин право думать плохо о человеке, который был рядом с Юнги в самое трудное время, в то время, как сам Чимин за глаза обвинял его?       — О, понятно… — кивает он. — Юнги говорил, что вы познакомились в больнице во время родов.       Сокджин хмыкает. Открывает кран и набирает в маленькую кастрюльку воды. Он молчит довольно долго, задумчиво поджав губы.       — Мне сложно найти этому объяснение, если честно. Почему он так сказал…       Чимин кивает.       — Да ладно, не бери в голову, — бросает он, оглядываясь по сторонам. — Может, тогда он не думал, что это слишком важно, или… Не знаю, не хотел грузить меня своими прошлыми проблемами… Это не важно, какая разница, — его движения слегка нервные, но он пытается себя контролировать. Ничего катастрофического не случилось.       — Кстати, как ты отнёсся к его… ориентации? Он сказал, что ты в курсе… Я, если честно, слегка волновался, что твоя реакция разобьёт его сердце, — произносит Сокджин слишком просто.       А у Чимина щемит в груди. Неужели его мнение могло иметь такое значение для Юнги? Хотя, вспоминая его слова и тот день… Он действительно боролся за то, чтобы сохранить их дружбу.       — Я… — Чимин зависает на полуслове, думая, как ответить. — Знаешь, может раньше я бы отреагировал ужасно. Возможно, я бы даже думал о том, что всё из-за того, что он не встречал хорошего альфу. — Он замечает краем глаза, как Сокджин скривился, закатывая глаза. — Но когда я узнал это о Юнги, я подумал… Почему он не сказал раньше? Мне бы хотелось, чтобы он не скрывал от меня даже какие-то мелочи или малозначительные, на его взгляд, вещи… Я бы хотел быть хорошим другом, на которого можно положиться.       Чужие тонкие пальцы ловко управляются с тем, чтобы насыпать нужное количество крупы в воду и поставить кастрюльку на плиту. Сокджин оборачивается и долго смотрит на Чимина, словно что-то обдумывая в своей голове. И взгляд, который ещё пол часа назад казался тёплым, теперь пронзительный, сканирующий.       — Ты знаешь… Юнги сложно кому-то довериться. Для него слишком многое стоит на кону. Я — отличный пример, почему опасно быть открытым в этом плане. А я просто не хотел прятаться и до сих пор не хочу. Но когда у меня отняли Гымсока по причине моих, — он поднимает руки, изображая жест кавычек, — “проблем с психикой”... Я ужасно жалел, что не был достаточно дальновиден, чтобы думать заранее о том, в каком мире я живу.       Чимина пробирает дрожь. Становится стыдно, будто он сам своими руками создавал эту систему. Хочется грудью встать перед Юнги, чтобы защитить его от подобной судьбы.       — Ты… Тоже? — хмурится Чимин, боясь даже подать голос.       Сокджин смаргивает напряжение, расслабляя лицо. В миг смотрит слишком тепло и бережно.       — Тоже? По омегам? Или ты что-то другое хотел спросить?       — Д-да…       Звонкий смех слегка режет слух.       — Ну, да, тоже, — кивает Сокджин. — Но тебе ведь нормально?       Чимин согласно машет головой.       — Конечно. Конечно, мне нормально.       Спустя час все собираются на веранде. Пахнет свежесваренным кофе и летним утром. Воздух чуть влажный, но уже совсем скоро станет разогретым, почти как в парилке. Хорошо бы успеть повеселиться на улице прежде, чем зной сделает пребывание под открытым солнцем невозможным. Лёгкий ветерок, лениво прокатываясь по свежескошенной траве газона, треплет край хлопковой скатерти на столе. Чимин как раз расставляет последние тарелки, аккуратно поправляя приборы, в то время как Сокджин выносит из кухни миску с рисом и корзинку с тостами.       Юнги появляется в дверях сонный, босой, с чуть спутанными волосами и хмурым взглядом человека, которого разбудили слишком рано. Но стоит ему уловить аромат чёрного кофе, как его черты лица немного смягчаются.       — Доброе утро, — хрипло произносит он, потирая висок. — Пахнет… отлично. Чимин набирает в грудь воздух, чтобы ответить, но слышит, как это делает Сокджин.       — Доброе утро, соня, — отзывается тот, уже наливая в чашку кофе. — Садись, мы всё сделали.       Остается только кивнуть, скользнув глазом по тонкой, немного зажатой фигуре.       — Ты выглядишь несправедливо счастливым на моем фоне… — бормочет Юнги в ответ, всё же усаживаясь к столу.       — Спасибо… я тоже тебя люблю, — звучит усмешка.       Мингю и Гымсок уже сидят на скамейке, болтая ногами и с энтузиазмом засовывая в рот горячие ложки супа, чтобы поскорее перейти к главному. Во дворе, в нескольких метрах от веранды, искрится водой небольшой бассейн. По краям — несколько игрушек, яркие круги и надувной динозавр, которые с прошлого приезда пришлось только немного поддуть.       — Папа, когда пойдём купаться? — Мингю чуть не переворачивает свою тарелку, когда дёргается к Юнги. — Я хочу, чтобы ты меня покатал, как в прошлый раз!       — Сначала доешь, — хмыкает Юнги, прикладываясь губами к кружке с кофе. — Вас ещё надо всех в солнцезащитном креме искупать сперва.       — Можно меня не мазать? Я его не люблю… — принимается плаксиво просить Гымсок, глядя на Сокджина с таким выражением, что тот смотрит только строже.       — Не будешь мазаться, станешь чёрным, как уголёк! — рассказывает Мингю страшилку, которой однажды его пугал Юнги.       — Как уголёк? — в выпученных глазах видится шок с принятием своей судьбы.       Сокджин посмеивается, переглядываясь с Юнги. За столом селится веселье. Слышится звон посуды, детского лепетания и звонкого смеха.       Чимин то и дело смотрит на Юнги, и тот, перехватив его взгляд, отвечает теплом.       — Ты тоже пойдёшь купаться? — вопрос срывается с губ сам собой. Чимин даже не думает о том, что так его и самого могут затащить в воду.       — Посмотрим… — лениво тянет Юнги, слегка хмуря брови, хотя он по-прежнему мягко улыбается.       — Только если он не свалится опять с головной болью, — добавляет Сокджин с усмешкой, — я настаиваю на обязательной шляпе как минимум.       Юнги закатывает глаза, но не спорит. А Чимин тем временем, ловко раскладывая кимпаб по тарелкам, невольно отмечает, как по-домашнему всё это выглядит. Но всё же где-то под рёбрами жжёт: Юнги сел не рядом с ним.       — Дядя Чимин, а вы пойдёте? — спрашивает Мингю, наваливаясь на стол.       — Я? О, я не умею плавать, милый, — ласково отвечает Чимин, пытается отвертеться от этой активности. Он бы предпочел погреть косточки на газоне.       — Правда? — заинтересовано оборачивается Сокджин. — Интересно, а Юнги у нас чемпион, знал? — он ехидно посмеивается, толкая друга в бок.       Тот возводит глаза к небу, морщась.       — Не неси ерунду, это были соревнования в средней школе, и я занял третье место из трёх! — он игриво отпихивается, чем сильнее смешит Сокджина.       — Медаль есть, значит, и титул есть!       — Я медаль тебе могу заказать в интернете, и что с неё?       Уголки губ Чимина дрожат, будто он не знает, улыбаться ли от этой картины или нет. Просто потому, что он хочет быть этим человеком. Который может рассказать забавную историю о Юнги. Но у него за душой буквально ни одной. Все истории, связанные с Юнги — тёплые, личные, сокровенные. Они не заставят компанию рассмеяться, и, если он решится рассказать хоть одну, вероятно, его сочтут странным.       — Ну, хорошо, за что ты бы мне дал медаль? М? — задорно продолжает этот нелепый спор Сокджин. — За мою неотразимую красоту?       Чимин уже хочет закивать согласно. Будь у него такой выбор, он бы наградил этого прекрасного омегу лавровым венком. Кажется, красивее быть просто невозможно. Это что-то запредельное.       — Пф, тебе? Не глупи! — наигранно ёрничает Юнги. — Тебе я только медаль за доставучесть дам! А за красоту, разве что, Чимину, — он оборачивается, и они встречаются взглядами.       Чимин крупно вздрагивает, когда слышит последнюю фразу. Что он только что сказал?       — О, — многозначительно выдаёт Сокджин. — Ла-адно, только ему я и готов этот титул уступить.       — Что? — ошарашено пищит Чимин, чувствуя, как лицо краснеет. — Не говорите ерунду!       — Я бы папе дал медаль… — робко предлагает свой вариант Мингю, и каждый взрослый мгновенно расплывается в улыбке.       Юнги прикусывает губу, пряча взгляд.       — Какой ты у меня подлиза, — бурчит он, протягиваясь через стол и трепля его тёмные густые волосы.       Мингю хихикает, уворачиваясь, но и Гымсок не стоит в стороне.       — Мой папа лучше, — бурчит он, заглядывая в глаза Сокджину, и тот кладёт руку на сердце, растроганно поджимая губы.       — Ну вот, у каждого есть свой фаворит, получается.       Чимин всё ещё не в силах отойти от того, что произнёс Юнги всего какую-то минуту назад. Он хлопает ресницами, пытаясь понять, что всё это реальность. Не выдумка больного воображения. Юнги сказал, что Чимин красивее, глядя в глаза Афродите в корейском обличии.       — А у тебя? — спрашивает он у Сокджина, подчиняясь какому-то странному порыву. — Кто для тебя достоин этой медали?       — Конечно же, я, — громко выдаёт тот, растягивая губы в ослепительной улыбке. — Я слишком хорошо осведомлён о своей идеальности, — подмигивает. — Но раньше мой дорогой друг восхвалял только меня… А теперь… — Сокджин вытирает несуществующую слезинку. — Нашёл другой объект для вожделения… Эх, Юнги… А Юнги буквально прожигает его взглядом.       — Ты… Помолчи уже, а! — вскрикивает он недовольно, неловко оборачиваясь к Чимину. Взгляд виноватый, извиняющийся. И в то же время резкий, словно его попытались уличить в чём-то ужасном.       От этого Чимин слегка тушуется, отводя глаза в сторону. Его очень волнуют все сказанные фразы. Он молчит остаток времени неловко тянущегося завтрака, потом вызывается убраться, просто чтобы остаться наедине с собой и собственными мыслями, которых слишком много в голове.       Сокджин согласно кивает, но Юнги долго пререкается, говоря, что Чимин помогал готовить, и убирать его обязанность. И он даже начинает относить грязную посуду обратно в дом, но внезапно закружившаяся голова даёт о себе знать. Его ноги заплетаются, он теряет равновесие, и упал бы прямо на ступеньках, если бы не вовремя подхватившие его руки Сокджина.       Именно в это мгновение Чимин оборачивается и видит эту невыносимо милую картину. Как тонкие пальцы обнимают живот Юнги, а тот спиной облокотился на чужую, довольно широкую, по сравнению с ним, грудь. Взгляды, направленные друг на друга. Нежная улыбка Сокджина, взволнованный взгляд Юнги. Ну прямо сцена из чёртовой дорамы. У Чимина что-то замирает в груди, когда он смотрит на них. Хочет быть на чужом месте. Хочет, чтобы на него вот так полагались. А с другой стороны, внутри селится волнение за друга. У Юнги слишком очевидно дрожат руки. Щёки раскраснелись, и, кажется, это совсем не из-за смущения.       — Зачем ты поехал, если знал, что скоро? — слышится недовольный шёпот Сокджина.       Ноги сами несут его к ним. И ему нужно подойти, потому что в руках у Юнги всё ещё ноша из грязной посуды. Он подходит почти вплотную и тут же забирает её.       — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает Чимин, уже заранее зная, что ничего ему не скажут.       — Всё в порядке, — отмахивается Юнги почти раздражённо, и этим вынуждает его закусить губу.       Неприятно. Почти больно. Но он изо всех сил пытается не показывать виду.       Чимин снова отходит, но всё равно краем уха слышит:       — И что ты собираешься теперь делать? Тебя отвезти домой или… Я не смогу помочь, Юнги. — Сокджин звучит виновато, разочарованно.       — Я не просил, — отрезает Юнги, отходя в сторону.       Чимин наблюдает за ними из-под прикрытых ресниц. От кухни до выхода на веранду всего каких-то несколько метров. Он всё слышит, ловит каждый взгляд, каждое движение. И даже тихий, едва уловимый вопрос:       — А Чимин сможет?       Внутри всё покрывается холодком. У Чимина руки дрожат. Чтобы там ни было, ответ находится сразу. Да. Он поможет. В чём бы он Юнги не потребовался. Но пока что звучит только удивлённое:       — Нет! Прекрати, Джин. Он… — Юнги оглядывается, будто чувствует взгляд на себе. И видит обеспокоенное выражение лица Чимина. Взгляд мечется, словно Юнги загнан в угол. Извиняется только поджатыми губами. И не находит, что сказать.       — Я помогу, — тихо, совсем робко, но твёрдо произносит Чимин, делая шаг ближе.       Юнги отшатывается. Как от огня.       — Ты даже не знаешь, в чём проблема, — протестует он, но Сокджин за его спиной закатывает глаза.       Чимин подходит. Не собирается отступать.       — У тебя течка? Да? Скажи, что сделать, я помогу, — решительно кивает.       — Ты… — голос у Юнги срывается, на лбу проступила заметная испарина. Он сухо сглатывает слюну.       — Отлично, — звонко заключает Сокджин, не давая и шанса ничем возразить. — Я заберу к себе ребят. Юнги, иди в спальню. Чимин… — он смотрит с надеждой, — Ты не мог бы прибраться и… позаботься о нём?       — Конечно.       Юнги пытается противиться. Он хочет даже начать спорить с Сокджином, но тот остаётся непреклонным. Казалось бы, все они взрослые люди, но Джин взял на себя всё, что касалось принятия решений. Чимин почти заворожённо смотрел на него ещё полчаса, пока он собирал себя и детей для обратной дороги. Как он успокаивал их недовольство и переживания Мингю, когда внезапно оказалось, что его папе плохо. Каких-то сорок минут им потребовалось, чтобы уехать, до тех пор пока эструс Юнги не превратил весь дом в феромоновый ад.       Чимин ощущал, как его аромат успел распространиться по первому этажу. И от такого сильного воздействия ему становилось не по себе. Ещё никогда прежде он не был с ним рядом в такие моменты.       Пока Сокджин решал все вопросы с детьми, Чимин убрался в доме и снаружи, потому что стало очевидно: о любого рода активном отдыхе можно забыть. Когда он остался один, тут же нашёл в своей сумке обезболивающее. Для блокаторов уже было слишком поздно, да и побочек от них больше, чем от курения.       Он медленно открывает дверь в спальню Юнги и слегка замирает в проходе, вдыхая полной грудью чужой густой феромон. Лёгкие словно склеиваются, не позволяя вдыхать дольше.       Юнги плохо. Он свернулся калачиком на постели, зажмурив глаза и закусив губу. Его пальцы побелели от того, как крепко сжимались в тесном замке на коленях, поджатых к груди. В таком состоянии Чимин друга ещё никогда не видел.       — Юнги, я принёс тебе… — шепчет он, проходя внутрь на слегка трясущихся ногах. Сразу ставит стакан с водой на прикроватную тумбу.       Тот разлепляет глаза, глядя на Чимина почти безумно. Видит в чужих сжатых пальцах вполне узнаваемую упаковку таблеток пытается подняться, но тут же откидывается обратно на влажное от пота одеяло.       — Н-не поможет… — цедит он, едва ворочая языком.       — Выпей, — тверже говорит Чимин, выдавливая пару таблеток из блистера. — Хоть немного снимет боль.       Он аккуратно касается пальцами его щеки, ощущает на подушечках влагу. Юнги покорно принимает эту маленькую заботу о нём, приоткрывает рот, и Чимин вкладывает в него обе таблетки, чувствуя мягкость его губ. В груди что-то замирает. После помогает ему подняться, подставляя к ним прохладный стакан. Юнги делает несколько мелких глотков через силу. Он не сопротивляется, когда Чимин едва не взваливает на себя его тело, чтобы расстелить постель одной рукой. Крупная дрожь в теле даёт понять, как сильно его накрывают волны. Кажется, это гораздо больнее, чем обычно происходит с Чимином.       — Расскажи, как Сокджин помогал тебе? — спрашивает он тихо, присаживаясь рядом, когда укладывает Юнги обратно, одеялом накрывать не спешит, потому что самому обычно очень жарко во время фазы.       Юнги весь собирается, пытаясь, очевидно, скрыть насквозь промокшие серые шорты. Но Чимин видит их и поджимает губы. Взгляд сразу отводит. Но не потому, что смущен. Потому что не хочет смущать.       — Что? Сокджин? Забудь вообще об этом, — хрипло отмахивается Юнги. — Он уже уехал?       — Да, и ребята тоже с ним. Мы одни, так что я могу…       Чимину трудно говорить об этом, потому что не знает, что между Юнги и Сокджином вообще происходило. Но кажется, он понял всё достаточно однозначно.       — Чимин, забудь об этом. Что бы он тебе не сказал, Сокджин уже давно не… помогал. Я не нуждаюсь в этом.       — Но тебе плохо… — вполне резонно указывает он, но не напирает. Даже не придвигается ближе.       Юнги закатывает глаза и морщится.       — П-просто уйди. Ладно? — почти умоляет.       Наступает тишина. Чимин не может решиться на то, чтобы предложить конкретно то, что он может сделать для него. Он хочет. До покалывания в кончиках пальцев хочет помочь Юнги в течку. Это именно тот момент, когда у него на самом деле появился шанс стать ближе. Стать кем-то, кто хотя бы физически может быть рядом. Юнги вряд ли воспринимает Чимина как потенциальный объект влечения. В Чимине нет ничего особенного, и вряд ли тот может смотреть на него как-то иначе, кроме как на друга, но Чимин мог бы… Мог бы стать одним из тех омег, с которыми Юнги проводил свои ночи без обязательств.       Чимин кусает губу, сжимает руки в кулаках и на выдохе:       — Вы ведь спали? — уточняет он слишком смело. Таким решительным он себя никогда раньше не ощущал. — Я могу сделать это для тебя, Юнги. Я знаю, как, я видел… — он прикусывает язык. Да что с ним? Он так старался скрыть свою осведомлённость, а теперь рассказывает Юнги эти позорные секреты.       Но реакция Юнги совсем непредсказуемая. Он просто ложится на бок, отворачиваясь. Его пальцы сжимаются сильнее на предплечьях. Дышит шумно, не глядя на него. Думает над ответом? Он вообще расслышал, что Чимин сказал ему? Почему, чёрт возьми, так волнительно ждать чужой ответ?       — Я могу, Юнги. Я смотрел видео, и я много что делал… Я правда могу. Даже если просто снять напряжение… — пытается убедить его Чимин, но его перебивают.       — Боже… — выдыхает Юнги, прикрывая глаза. — Чимин, я не собираюсь становиться очередным человеком, который будет тебя использовать. Уходи.       — Это не использование, если я этого хочу, — едва слышно пытается спорить Чимин.       — Ты не хочешь, прекрати. — Юнги крайне сложно говорить, но он каждый раз перебарывает скручивающую боль внизу живота, чтобы ответить.       — Нет, я хочу, — Чимин касается его спины, гладит, пытается массировать, чтобы тому стало легче. — Я знаю, о чём говорю, Юнги.       Тот трясётся, стонет болезненно и сильнее сжимается на постели.       — Нет, Чимин, — на пределе сил срывается Юнги. — Ты просто пытаешься узнать, как далеко можешь зайти. Ты экспериментируешь, а мне потом с этим жить. А я не эксперимент, я… блять... — его тело крупно трясётся. — Я человек.       Чимин чувствует укол вины. Ему совестно, но он не согласен. Не согласен с тем, что Юнги думает о его чувствах и желаниях. Он пытается принять отказ внутри себя. Но хочет завыть от этой несправедливости. Юнги был с Сокджином, был с другими, не придавая этому значения. Но почему Чимину он отказывает? Он недостаточно хорош?       — Л-ладно, — отпускает он, отворачиваясь. — Извини.       Юнги больше ничего не отвечает. Прикрывает глаза и тянется рукой за одеялом, чтобы укрыться. Чимин уверен — ему не холодно. Просто хочет отгородиться. И от этого ещё неприятнее. Почему они стали нуждаться в подобных барьерах? Он всё испортил.