Куколка

      Юнги ужасно хотел лечь спать, но, зайдя в свою комнату, обнаружил лучшего друга и, как Чимин очень верно выразился, бывшего любовника спящим на его кровати, где он, разумеется, застелил свежее бельё. Он вздохнул устало, понимая, что если ляжет рядом, можно не просыпаться на следующий день.       Чимин же скрылся в своей комнате, молчаливо предотвращая любые возможности для продолжения разговора. Хотя Юнги и сам не был в состоянии разговаривать, ему было много за что извиниться, но с другой стороны, Чимину тоже стоило подумать о своей неправоте.       Юнги, наверное, и не вспомнит, когда вообще такое в его жизни происходило. Слишком много драмы за последние несколько месяцев. Но чего он по сути ожидал от романтических отношений? Очевидно, что так просто не бывает. Будут и недопонимания, и обиды, и взаимные претензии. Крупные ссоры, заканчивающиеся криком… Это выматывает, угнетает, но, если посмотреть под иным углом, это позволило увидеть и другую сторону Чимина. Жаль только, что Юнги послужил причиной для этих эмоций.       Только к утру он едва смог уснуть на диване в гостиной. К нему пришла Мышка. Запрыгнула на грудь, что-то мурлыкнула и свернулась калачиком.       А разбудил его Чимин.       Он легко тормошит его за плечо, что-то шепча.       — Юнги… — его дыхание ощущается на коже щёк. — Не спи тут…       Юнги вздрагивает, резко открывает глаза, слегка подскакивая на диване. Промаргивается, глядя вверх и пытаясь сфокусировать взгляд на чужом лице.       — М? — хрипло мычит он, не совсем чувствуя себя очнувшимся от глубокой фазы сна.       — Не спи в гостиной, у тебя спина болеть будет, — вполголоса говорит Чимин, помогая подняться. — Ляг у меня.       Юнги идёт почти наощупь, оступаясь на каждом шагу, едва не наталкиваясь на косяки и края мебели. Когда падает на расстеленную постель, ещё сохранившую чужое тепло, тут же закрывает глаза и постанывает от приятного чувства мягкого матраса. Почти инстинктивно он притягивает подушку и утыкается в неё носом, наслаждаясь любимым ароматом. И не кондиционера для белья. А Чимина.       Последнее, что он чувствует, прежде чем снова отключиться, это как на плечи ложится чужое тёплое одеяло. Он на грани сна ощущает прикосновение к плечу, задержавшееся дольше, чем ожидалось.       — Задубел совсем… — недовольно шепчет Чимин где-то за его спиной.       Дом полон шума и какой-то непонятной возни. Первое, что видит Юнги после своего позднего пробуждения, это как Мингю и Гымсок играют в гостиной в какую-то понятную только им двоим игру. Он чувствует себя помятым, пережёванным и выплюнутым, но всё равно улыбается детям, желая доброго утра.       Мингю провожает его удивлённым взглядом. Оно и ясно. С чего бы Юнги спал в комнате Чимина? Что ж, в случае чего, отговорок может быть много, если они вообще потребуются.       Он смотрит в зеркало и не узнаёт там себя. Кто этот уставший омега с отёкшим лицом и большущими мешками под глазами? Юнги медленно моргает, недовольно всматриваясь в черты своего лица. В каждую морщинку и малейшее высыпание. Морщится, вздыхая. Привычным движением берёт зубную щетку, чтобы приняться за утреннюю рутину.       Странности и непонятный шум не заканчивается, когда Юнги проходит мимо мальчишек в гостиной. Мингю говорит, что Чимин уже помог ему умыться, и эта невзначай брошенная фраза ребёнка заставляет в груди всё потеплеть и растечься лужицей.       А когда он приоткрывает дверь на кухню, вздрагивает, слыша яркий и непривычно громкий смех. Его любимый смех. Который снова вызывает не он, а…       — Да, представь! Стою без штанов, без трусов и кричу на него, что я напишу на него жалобу, если он ещё раз предложит мне обезболивающее в виде альфы! — Сокджин звонко вторит чужому смеху.       Широко улыбается и размахивает лопаткой, рассказывая одну из своих историй. А после сталкивается с ним взглядом, и говорит невпопад: — Доброе утро! Как спал? Закосплеил Эльзу?       Юнги непонимающе хмурится, а Чимин, сидящий за столом спиной к двери, резко перестаёт смеяться и оглядывается.       Скользит по нему безразличным взглядом. Вздыхает тяжело, неловко прокашливаясь.       — Эм… Ну ладно, мне уже пора, — тут же подскакивает он, поднимая со стола плоскую тарелочку с пустой кружкой, видимо, из-под кофе — Спасибо за завтрак, Джинни! — говорит он, неся всё в сторону мойки.       Всё внутри замирает. Слишком резко. Юнги бросает взгляд на мгновенно посерьёзневшего Сокджина.       — Оставь, не мой, — бросает он в сторону Чимина, что уже собирался открыть кран. Тот быстро кивает, и уже, не глядя на Юнги, хочет обойти его и уйти. На душе становится неуютно. Он спешит остановить его:       — Постой, Чимин! — Юнги и сам не знает, чего пытается добиться. — Куда ты?       Чимин останавливается, нервно отшатываясь от ещё не обозначенного прикосновения.       — Я договорился о встрече, — ровным тоном отвечает он. — С Чонгуком, — с нажимом Чимин произносит чужое имя, и Юнги едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.       Не находит, чем ответить, потому что его будто провоцируют на колкость, а он искренне не желает продолжать ночное безобразие. Было бы просто прекрасно, если бы всего этого не было. Если бы каждый просто… Забыл о случившемся, будто и не было этих выкрученных на максимум эмоций.       Но они были. И Чимин будто специально напоминает о них.       — Ты будешь на связи? — спрашивает Юнги, не удерживаясь от ответного пассивно-агрессивного удара.       Чимин вздрагивает. Взгляд его тяжелеет в миг.       — Разумеется, — шипит он и поспешно покидает ставшую тесной для троих кухню.       Чимин исчезает, будто его и не было здесь. И только отзвуки звонкого искреннего смеха всё ещё фантомно слышатся, словно эхом звуча в груди у Юнги. Ему по-хорошему пойти за ним, остановить, поговорить.       Но о чём говорить, когда Чимин в таком настроении? Сколько времени ему потребуется на то, чтобы угомонить свой, как оказалось, пылкий нрав и выйти на нормальный разговор?       Юнги оборачивается к Сокджину, который успел вернуться к плите, продолжая что-то творить. Он ведёт носом, опуская взгляд на сковородку. Расслабленный довольный вздох срывается с его губ.       — Это для тебя, если что, — кивает Сокджин на румяный панкейк, который он с ловкостью переворачивает. — Детей мы накормили, остался только ты.       Юнги отчего-то не хочет отвечать в привычной саркастичной манере и только благодарно кивает.       — Спасибо, — тихо произносит он. — За вчера, за сегодня… Да вообще.       Сокджин только усмехается.       — Чимин устроил мне серьёзный разговор прямо с утра, знаешь… — он бросает беглый взгляд на Юнги, мягко улыбаясь, но глаза остаются сосредоточенными.       Становится слегка совестно заранее. Он не знает, что именно сказал Чимин, но учитывая всё, что он успел предъявить… Мог ли он быть груб с Сокджином? Джин последний человек, заслуживающий грубости.       Юнги быстро отмахивается от этой мысли, потому что всего минуту назад Чимин сидел рядом, с энтузиазмом слушая одну из весёлых историй его друга, заливисто смеясь.       — Напугал тебя? — хмыкает Юнги. Он проходит ближе, чтобы облокотиться спиной на подоконник.       — О, нет, вовсе нет… — улыбается Сокджин, сгружая готовый оладушек на тарелку.       Он делает всё проворно, так, будто всю жизнь хозяйничал на этой кухне, хотя в этом доме он совсем не частый гость. Но это его манера держаться. Он всегда такой. Везде ощущает себя в праве сделать что заблагорассудится, и никто ему никогда не запретит.       — Чимин сказал, что, конечно, ему неприятно постоянное присутствие твоего бывшего рядом, — начинает рассказывать Джин. Он усмехается. — Такой он у тебя серьёзный, оказывается! А с виду робкий парень… Так вот… Я, конечно, пытался ему сказать, что мы с тобой никакие не бывшие, но он особо не слушал, если честно.       Юнги жуёт щёку, боясь представить, что случилось дальше. Ему неловко. Конечно, Сокджин не обидчивый, но всё равно ведь…       — Я с ним согласен, — говорит тот, улыбаясь только губами. Юнги вздрагивает, распахивая глаза. Что? — Некрасиво выглядит, если я прихожу к тебе домой, сплю в твоей кровати… К тому же, когда Чимина нет. Как ни посмотри, но… Для партнёра это выглядит однобоко, и это правильная точка зрения.       — Мы не сделали ничего такого, — гудит Юнги, шокированный этой риторикой. — Если только ты не влюблён в меня, а ты ведь… не влюблён в меня? — осторожно спрашивает он, хмуря брови.       Сокджин прыскает в кулак.       — Нет, прости. — Он снимает со сковороды третий панкейк и выключает огонь. — Но это не важно, Юнги. Кто в кого влюблён… Уверен, Чимин знает, что между нами уже давно ничего нет, но ему просто некомфортно понимать, что ты наедине с тем, кто когда-то был близок. Особенно физически.       Юнги закатывает глаза.       — И поэтому он ушёл гулять с Чонгуком? — обиженно цедит он. — Это какой-то детский сад, правда! — Юнги взмахивает руками, но в них тут же ложится большая тарелка с его завтраком, которым он всегда пренебрегает, но только не рядом с Сокджином.       — Он поехал в мотель забрать вещи, — поясняет тот, вздыхая обречённо, как родитель над сыном-подростком. — Вчера он всё там оставил и уехал на скорой.       Юнги хочет успокоиться. Хочет просто кивнуть понимающе, но всё равно внутри клокочет что-то противное и вредное.       — А Чонгук ему нахрена в этом деле? Попросить меня? Съездить самому? Зачем ему там Чонгук? — прикрикивает он, усаживаюсь за стол. — Ты не понимаешь, Джин, он просто… Он меня с ума сведёт!       — Папа, а что такое «нахрена»? — звучит внезапный вопрос, а Юнги тут же краснеет, поднимая взгляд на открытую дверь.       Мингю смотрит своими широко раскрытыми глазами, удивлённый и настроению своего папы, и новым словам.       — Ничего, малыш, — тут же подскакивает Юнги, чтобы подойти к нему.       Ребёнок радостно запрыгивает к нему на руки, стоит Юнги притянуть его поближе к себе.       — Так не бывает, — бурчит Мингю, окольцовывая его шею. — Все слова что-то значат.       Сокджин тихонько посмеивается и подзывает к себе Гымсока, пришедшего вслед за другом.       — Все слова что-то значат, просто есть слова, которые понятны только взрослым. Ты ведь не знаешь, что это такое, да, Гымсок? — Сокджин мелодично произносит имя собственного сына и, пока ещё стеснительный омежка, кивает, пряча лицо в папиных брюках.       — Ну тогда скажите, и я тоже буду взрослым! — продолжает гнуть своё Мингю.       Юнги поджимает губы.       — Если бы слов было достаточно, малыш… — он вздыхает, крепче обнимая сына.       Мингю довольно прижимается, а Юнги, гладя его по волосам, чувствует, как детские пальцы цепляются за футболку. Вдыхает его запах, слушает тихое бормотание — всё это успокаивает. Но в глубине, под этим внезапным спокойствием, что-то всё равно зудит.       Он украдкой окидывает взглядом кухню — Сокджин, присев на корточки, что-то тихо говорит Гымсоку, и тот смеётся, прикрывая рот ладонью. Лёгкая, естественная картина. Такая, какой могла бы быть и их жизнь. Если бы…       Юнги закрывает глаза и на миг представляет, что в этой видимой идиллии на месте Сокджина стоит Чимин. Что он смеётся с Мингю и смотрит на него так, как раньше. Когда всё было в порядке. И понимает, что совсем не хочет терять это. Не хочет, чтобы между ними оставались эти глупые стены из обид и взаимных упреков.       Детские руки обвивают его сильнее, но в голове уже складывается другая картинка — как подойти к Чимину, как поймать его за руку, как попробовать снова все наладить.       Пускай придётся пойти не на один компромисс. Пускай они ещё не раз поругаются, пускай повздорят из-за очередной чепухи. Но нельзя оставлять эту звенящую тишину между ними, которая отдаляет их друг от друга с каждым новым мгновением.       Уже потом, ближе к полудню, когда Сокджин засобирался домой, Юнги подходит к нему ближе, у самой входной двери, когда чужая рука успела лечь на ручку.       — Спасибо тебе ещё раз, — вздыхает он, не глядя другу в глаза. — Твоя поддержка неоценима.       Джин дарит ему очередную улыбку. Привычно успокаивающую.       — Лучше подумай о том, что Чимин, возможно, тоже нуждался в такой поддержке, — говорит он тихо, чтобы ребята, всё ещё кружащие рядом, не услышали. — Раньше у него был ты, а теперь ты встал на другую сторону. А вообще… Боритесь с проблемой, а не друг с другом. — Юнги поджимает губы, силясь не показывать, как на него влияет чужая рассудительность. — И ты всегда можешь попросить меня о помощи, даже чтобы просто сходить на свидание, — Сокджин подмигивает, шире растягивая губы.       Юнги не находит, что ответить, и поэтому снова благодарит.       — И ты тоже. Тоже можешь попросить меня, — кивает он.       — А мне уже Чимин предложил то же самое, — усмехается тот, уже выходя за дверь. — Пока!

***

      Он сделал вид, что не заметил, как вернулся Чимин. Не хотел встречать у порога, не хотел, чтобы в его взгляде снова прочитали укол ревности. По правде, Юнги не ревнует. Он просто скучает. И завидует. Потому что, сколько ни старайся, он никогда Чимину не даст того, что может Чонгук.       Он Альфа. Молодой, с широкой душой и большим сердцем. Трудолюбивый, поэтому совсем скоро Юнги сам переведёт его в какой-нибудь перспективный отдел. Он не обременён ни детьми, ни ещё каким важным делом. Может всего себя вложить в отношения. И он… Альфа.       Чимин традиционный до мозга костей. Он мечтал всю жизнь, и, вполне возможно, что и сейчас мечтает о муже и ребёнке. Их общем ребёнке.       Юнги не сильный. Он не сможет защитить даже физически. Он с Чимином одного роста, да и по телосложению худее. Юнги уже далеко за тридцать. И он слегка разочарован во всякой романтичной чепухе. Ну, или никогда не был ей очарован.       Что говорить, Юнги просто из тех омег, каким, видимо, на роду было написано увлекаться своим полом.       А Чимин не такой. И, наверное, в какой-то степени это и зацепило в нём. Природная грация, стать. Чимин безумно красивый. И он всегда ценил красивые ухаживания. Юнги помнит очень отчётливо, как тот мог как бы невзначай упомянуть, что новое украшение — подарок мужа. Это не говоря о его странице в инстаграм, которую Юнги мониторил с подставного аккаунта, как какой-то сталкер, просто потому что боялся вызвать вопросы. Чимин регулярно постил в сторис фотографии с цветами. А Юнги думал, почему ему всё время дарят такие дурацкие букеты. За этим воспоминанием он себя обнаруживает на кухне, когда режет яблоко для Мингю. И внезапно подскакивает со стула, почти роняя его.       Сын, сидящий рядом и усердно читающий ему вслух по слогам, поднимает на него удивлённый взгляд и крутит головой, когда Юнги бросает нож вместе с яблоком и несётся в свою комнату. За телефоном.       Почти на цыпочках пробегает мимо двери в комнату Чимина, где тот закрылся после возвращения. Там играет тихая музыка, и Юнги надеется, что он не решит покидать свой бункер до того, как он всё сделает. Юнги готов постричься под андеркат, если после этого Чимин не смягчиться.       Потому что это именно то, что нужно. Это то, что этот традиционный омега ценит в отношениях и считает показателем любви. Конечно, ещё в самом начале Юнги предупредил, что Чимин не увидит с ним роскошных свиданий, но… Чимин заслуживает получить роскошный букет цветов. И не дурацких красных роз с непонятной зеленью.       У бывшего Чимина определённо были какие-то серьёзные проблемы с головой, раз он забрасывал своего омегу этой безвкусицей. Не говоря и о других его конченых поступках.       После недолгого поиска по соцсети, Юнги пишет цветочной студии, на которую уже давно подписан. Там он обычно заказывал букеты для родителей на праздники, с которыми он их, разумеется, не забывал поздравлять, хоть и настоятельно оборвал общение. Выбирать приходится быстро, пока Чимин не решил снова куда-то уйти. Он ведь не уйдёт? Он дождётся?       Юнги возвращается на кухню и нервно дорезает яблоко для Мингю, ожидая обещанной доставки. И почему ему так страшно? Потому что ещё ни разу в жизни он не делал таких жестов? Ни для кого.       А теперь сидит и тревожится, чтобы Чимин ответил службе доставки, чтобы они не испортили сюрприз, чтобы… Тому понравилось.       Но учитывая исключительный вкус Чимина в одежде, не может быть так, чтобы он действительно был в восторге от той алой пошлятины!       Время тянется, как резиновое, а Юнги уже очень привычно проводит воскресенье с сыном. Из кухни они переходят в гостиную. У Мингю скоро маленькое выступление на осеннем празднике в садике, и Юнги старательно разучивает с ним песенку. У него очень хорошо получается, и даже делать особенно ничего не приходится. Наверное, сын хотел просто похвастаться тем, что уже умеет благодаря воспитателям.       Юнги укладывает Мингю на дневной сон и крупно вздрагивает, когда слышит голос Чимина, проходящего мимо приоткрытой двери в детскую. Он притихает, глядя на мерно сопящего сына, и чувствует, как сердце бьётся где-то в горле. Так страшно и волнительно не было, наверное, никогда. Хотя это всё ложь, с Чимином почти всё страшно и волнительно. Юнги встаёт и крадётся к двери, подслушивая происходящее в прихожей.       Чимин открывает дверь и… Замирает глядя на курьера, принесшего цветы.       — Это… Мне? — слышится тихое удивление в чужом голосе. — Вы точно ничего не перепутали?       Слов почти не разобрать, но Юнги пытается сдержать рвущуюся наружу улыбку.       Он выходит в коридор аккурат в тот миг, когда Чимин возвращается с увесистым букетом в руках. Их взгляды пересекаются, когда Чимин поднимает голову с абсолютным непониманием на лице.       — Ого, — Юнги надеется, что он звучит не как актёр из дешёвой дорамы. — Ты популярный, я посмотрю, — главное не засмеяться.       Чимин краснеет. Открывает рот чтобы что-то сказать, но снова смотрит на цветы, хмуря брови.       — Эт-то… — он зависает. — Я не знаю, от кого, правда! Я…       Юнги улыбается уголками губ.       — Тебе нравится? — Он вздёргивает бровь, прикусывая губу. И сам смущается.       Чувствует себя окрылённым от одного только взгляда на обескураженного Чимина. Тот бегает глазами по цветам, будто ища, за что ухватиться. Ароматные полевые ромашки, сплетённые с мелкой амми и другими совершенно незнакомыми, но не менее красивыми и нежными цветочками, — они создают впечатление большого пушистого облачка, будто собранного прямо в поле. Чимин делает глубокий вдох, то ли для того чтобы уловить шлейф цветочного аромата, то ли для того чтобы успокоить своё волнение.       — Да, но… — отвечает он, но Юнги перебивает его.       — Тогда без «но», — шепчет он и делает пару шагов навстречу. Заглядывает внутрь крохотных соцветий и выуживает карточку, спрятанную внутрь.       Чимин распахивает глаза и читает. На этой записке Юнги попросил оставить короткое, но, наверное, понятное только им двоим послание.       Рядом с тобой я вижу мир в розовом цвете, но я совсем не ношу очков.       Юнги смотрит, как замешательство на его лице сменяется недоумением, а после смущением. Он поднимает глаза, глядит так, будто не верит. Поджимает губы и прячет лицо в нежной палитре разносоставного букета.       — Это слишком неожиданно, — говорит он словно не Юнги, а цветам. — Спасибо… — шепчет на выдохе. — Я… кажется, таких красивых никогда не получал…       Юнги пытается подавить улыбку. Поверить не может, что один такой подарок смог растопить лёд между ними хоть на самую малость.       — Мы можем… Поговорить? — спрашивает он, нежно касаясь чужой щеки, чтобы Чимин обратил на него внимание. — Я хочу попробовать всё исправить, — робкое признание даётся легко, а вот ожидание ответа и страх, что обычные цветы ничего не изменят в чужом расположении духа, совсем нет.       Чимин поднимает на него глаза. И они полны какого-то тусклого сожаления. И такой же робости, чтобы сделать ещё хоть шаг навстречу.       — Конечно, — кивает он, обозначая согласие едва заметным движением головы.

***

      — Тебе точно понравились? — спрашивает Юнги, проходя вслед за Чимином на кухню, где тот оставляет букет на столе, а сам смотрит куда-то в сторону кухонных шкафов, видимо, раздумывая, где можно добыть вазу. — Она наверху, — подсказывает Юнги, тут же обходя его по дуге. — Я достану.       Чимин благодарно кивает и снова оборачивается к цветам.       — Да, очень красивые, правда, — восхищённо говорит он, мягко касаясь нежных бутонов. — И необычные… Я кроме ромашек и не знаю больше никаких…       Юнги быстро достаёт откуда-то с верхней полки простую стеклянную вазу и набирает в неё холодной воды.       — Я тоже не знаю, — хмыкает он. — Если хочешь, я спрошу.       Чимин выуживает из ящика кухонные ножницы и бережно обрезает от стеблей полсантиметра, тут же оборачиваясь на Юнги.       — Надо купить секатор… Но у этих цветов мягкие стебли, ножниц достаточно, — поясняет он свои действия, видимо, Юнги слишком пристально наблюдал за ним, не скрывая своего недоумения от чужих действий. — Обычно надо подрезать же, чтобы они хорошо пили воду. Я куплю в следующий раз, когда… — он замирает. — А ты любишь цветы?       Вопрос застаёт врасплох. А любит ли?       Конечно, ему нравились они сами по себе. Намджун часто покупал их для галочки. Годовщина или день рождения… Поводы находились. Но он сам не задумывался о том, что это приятно, получать такой подарок от человека, которого любишь по-настоящему. Вазу он в дом купил, только когда на работе стали дарить большие букеты в качестве поддержания какой-то корпоративной этики в рамках разных мероприятий. А так…       — Причин их не любить я не вижу, — говорит он задумчиво. — А что?       Чимин слегка мнётся.       — Просто подумал, что я… Тоже мог бы подарить тебе… Всё же, ты же…       Юнги удивлённо распахивает глаза.       — Омега? Ну да, ведь всем омегам по определению нужно делать такие подарки… — фырчит он без злобы. Иногда Чимин выдаёт нечто настолько сексистское, что хоть стой, хоть падай.       — Я хотел сказать, что ты тоже мой парень… — бурчит Чимин, присаживаясь за стол. Рука его сама по себе снова тянется к цветам. Будто наслаждаться только одним видом мало. Нужно задействовать как минимум два органа чувств. — Но ты можешь думать, как тебе вздумается.       Юнги виновато тупит взгляд. Не знает, как теперь объясниться перед ним. Наверное, он слишком предвзято относится к Чимину и к его мировоззрению.       — Но, разумеется, будь ты альфой, я бы не задумался об этом, — вздыхает тот, придвигая вазу к себе ближе и снова зарываясь носом в соцветия. — Да и… Будь ты альфой, я бы не позволил себе такую тесную дружбу с Чонгуком, — признаётся Чимин, словно открывая диалог, о котором просил Юнги. — Я должен перед тобой извиниться, Юнги. Я поступил неправильно.       Юнги садится рядом, с другой стороны стола, и накрывает лежащую на его поверхности руку своей. Нежно сжимает.       — Я не должен тебя ревновать, Чимин… — отвечает он на сделанный первым чужой шаг. — Это глупо с моей стороны осыпать тебя подобными упрёками. Я доверяю тебе и верю в слова о твоих чувствах, и не было никакой рациональной причины для моей ревности.       Что же, эти признания задали хороший тон, да? Юнги опасливо думает, как бы ничего не испортить. Чимин выдыхает, переплетая пальцы с Юнги.       — Мне вообще… Немного стыдно за своё поведение, но при этом был я обижен на твоё… В голове была каша, я всё ещё злился и хотел всё прекратить… — Он хочет продолжить но Юнги дёргается.       — Прекратить? — он подаётся вперёд от неожиданности, даже слегка сдвигает стол. — Нет-нет, мы же можем всё поправить, Чимин, не будь таким категоричным, — пытается как-то переубеждать Юнги, внутри всё испуганно сжимается, а Чимин выпрямляется, отпрянув к спинке стула, и хлопает глазами.       — Ч-что? — срывается с его губ удивление. — Я не имел ввиду… — А после вспыхивает. — Мин Юнги, я же люблю тебя, зачем ты думаешь о таком?! — вскрикивает он, подскакивая с места, а Юнги не знает, что ему делать. Хочется смеяться.       — Прости, — давит он рвущуюся наружу улыбку. Перехватывает Чимина за обе руки. — И я люблю, поэтому так испугался, что ты хочешь…       — Совсем не хочу, — отрезает Чимин, глядя слегка обиженно. — Никогда не замечал, что ты такой мнительный.       Юнги осекается. Как будто его уличили в каком-то позорном недостатке. Он внутренне внушает себе спокойствие и садится ровно на своём месте.       — Я лишь хотел сказать, что в моей голове проскальзывали мысли о том, чтобы просто забить. Вычеркнуть вчерашний вечер из памяти и сделать вид, что всё нормально. Но, наверное, это плохая идея, да? — Чимин тоже присаживается обратно, силясь говорить спокойно. Юнги кивает как в прострации. — Так я поступал всегда раньше. Молчал, делал вид, что ничего страшного не случилось… Не думаю, что ты бы оценил такое поведение.       День близится к завершению. Осеннее закатное солнце скользит по лицу Чимина. На кухне уже можно включить свет, если не основной, то хотя бы подсветку у фартука. Но Юнги сидит как заворожённый. Думает, как сильно он ошибался. Ведь Чимин что-то да успел понять о своей жизни. Прошлой и настоящей. Чья в том заслуга, Юнги думать не хочет, зато его отпускает волнение. О Чимине и его нарушенных границах не стоит переживать, когда он так рьяно их отстаивает. И в праве выбирать друзей, и в праве… Быть с тем, кого он любит.       — Совершенно дурацкая привычка, — соглашается Юнги.       — Да… Тем более, что ты не один был хорош вчера, — он совестливо поднимает плечи к ушам. — Я наговорил лишнего. И то, что я сделал… Даже если я принял решение, я должен был хотя бы сказать о нём до того, как всё сделал. Я постараюсь впредь учитывать и твою сторону. — Это не обещание. Юнги понимает, что Чимин просто не хочет солгать. Себя не исправишь по щелчку пальцев. — Ты… простишь меня? — хрупко просит Чимин.       Юнги вместо ответа крепче сжимает пальцы на чужих руках. Встаёт, обходит разделяющий их угол стола и становится рядом с Чимином. Смотрит сверху вниз, ловит чужое удивление и надежду в поднятом лице. В его позе читается какая-то покорность и терпеливое ожидание вердикта.       Он наклоняется, медленно перемещает руки за его спину, обнимает, утыкаясь лбом в изгиб его шеи. Ощущает, как Чимин отвечает. Лёгкое прикосновение на лопатках. Тихо. Так что даже мыслей не слышно.       — Простишь? — снова звучит его вопрос.       А Юнги просто хочет, чтобы всего этого абсурда не было между ними. И без того хватает сложностей. Таких, что голове впору лопнуть от напряжения. И здесь, с любимым человеком, хочется просто быть. Степенно, перманентно быть.       — А разве может быть иначе?       Губы тянутся к Чиминовой тонкой шее, оставить лёгкий поцелуй. И вдруг слышится скрип двери. Чимин одёргивается, громко проезжаясь по кафельной плитке на стуле. Юнги тоже отстраняется, выпрямляясь, но скорее просто от испуга, нежели от реальной опасности. Но сердце всё равно успевает провалиться куда-то в низ живота.       — Пап? — детский голос застаёт его врасплох.       Как и перепуганного Чимина, покрасневшего в одно мгновение. Он отворачивается.       — Что вы делаете? — сонно спрашивает Мингю, протирая глаза.