Куколка

      Юнги не помнит, что написал в объяснительной, не помнит, как ещё часа два слушал, что он подводит компанию, не помнит и сам перелёт.       Самолёт приземляется раньше, и он самым первым вскакивает с места, чтобы как можно быстрее вернуться домой. Будто там он снова сможет дышать полной грудью. Всё происходит как в тумане — такси, домофон, ключ, с трудом входящий в замочную скважину.       Дверь распахивается, и Юнги вдыхает тёплый запах дома. Но аромат еды и видимый уют не помогают расслабиться. Движения резкие, как у робота. Он стаскивает обувь, бросает дорожную сумку у порога, пальто всё ещё висит на плечах тяжёлым грузом.       В гостиной сидит Мингю. Он сонный, кажется ещё не умытый, хотя на часах уже девятый час. Сын играет с кошкой и сразу обращает внимание на вошедшего, оживляется и бежит к нему.       — Папа! Ура! — он врезается в его ноги, обнимает. Юнги только ласково треплет его по тёмной кудрявой макушке. — Ты привёз мне подарок? Как обещал?       — Привет, сынок, — тихим безжизненным тоном говорит Юнги. — Давно не спишь?       — Не-а, только встал. — Он всё ещё сонно зевает.       — А Чимин? Ещё спит?       Мингю отступает на шаг назад. Садится обратно к кошке.       — На кухне.       Юнги быстрым шагом проходит через гостиную, с размаху открывает дверь на кухню. Чимин стоит в футболке и домашних штанах. Помешивает кашу на плите и резко оборачивается на шум за спиной.       — Уже? — Его глаза округляются от шока.       В любой другой день прежде Юнги умилился бы этой картине. Насладился бы ароматом чего-то вкусного, растёкся бы лужей от того, как выглядел Чимин в этой атмосфере. Но теперь он фурией подлетает к нему, резко выключает плиту и хватает его за локоть, чтобы вывести из кухни. Чимин крупно вздрагивает, от неожиданности роняет ложку. Она противно звякает о кафельную плитку.       — Что ты делаешь? — говорит он, пытаясь вывернуться из хватки, но Юнги слишком зол, чтобы отступить или хотя бы подумать о том, как он выглядит сейчас.       Он перехватывает за подмышку и волочит его за собой. Мимо Мингю, обескураженного странными действиями, мимо перепуганной шумом кошки. — Юнги, опусти! — взвизгивает Чимин.       А он заталкивает его в спальню и бросает на кровать. Тот падает, и наконец в его лице появляется хоть какая-то эмоция. Хоть что-то. Испуг. Обида, непонимание. Чимин забирается с ногами, забивается к спинке, группируется.       — Какого хрена, Чимин?! — вскрикивает Юнги, захлопывая дверь.       Тот зашуганно поджимает плечи к ушам. А Юнги сжимается внутри от того, что он видит перед собой.       Самого себя.       Неуслышанного. Без права на слово.       — Говори, — требует он уже тише. Но не менее гневно.       — Ч-что? — Вопрос звучит как какое-то издевательство, а то он не знает, что.       — Хватит играть в идиота, говори, что здесь было. У меня это всё уже поперёк горла. И ты… Ты поперёк горла. Что здесь делал Чонгук? Как тебе в голову пришло привести его сюда?! — и снова голос не поддается, срывается. — Не нашли лучше места для траха? Решил по полной меня довести?       — Хватит! — кричит Чимин отчаянно. — Хватит нести эту чушь! Ты сумасшедший! — его голос надламывается.       — Я сумасшедший? — вскидывается Юнги. — Ты делаешь меня таким! — он поднимает руки, словно собирается нанести удар.       Они застывают в воздухе. Не от того, что ещё есть воля сдержаться от страшного, а от ужаса. Он будто видит себя со стороны и дыхание спирает. Неужели он способен на это?       — Нет, пожалуйста… — Чимин мотает головой, закрывается, сжимается. — Я не… Недосказанная фраза снова ударяет по сознанию.       — Что “не”? Не изменял? Не подставлял моего ребёнка под опасность? Что ты “не”, Чимин? Скажи, уже, наконец нормально!       — Я не могу! — яростно кричит Чимин, обхватывает голову руками. — Не могу, слышишь? Не могу быть взрослым, как тебе хочется! Не могу справляться с ним! — Он указывает куда-то в сторону двери. Говорит о Мингю. — Он меня ненавидит, и ты это знаешь, но ты всё равно… Делаешь вид, будто это не так! И я хотел бы, чтобы это было не так, но это правда! Ни одна моя просьба не была им воспринята без истерики! Он плакал, кричал, затыкал мне рот, разбил мой чёртов телефон!       Юнги оседает. Отступает назад, куда-то к стене.       — Это он…?       — Он изводит меня, а я просто… Просто пытался быть таким, каким ты просил меня, ясно?! Не плакать, не жаловаться, не навешивать на тебя свои проблемы! Ты просил, и я исполнил, но это… Это слишком! — Он ахает: — Так я выглядел в твоих глазах?       Юнги не может выдавить и слова. Как ему жаль, как стыдно.       — Я просто пытался сделать, как лучше. Чонгук с ним ладит, и я просто не знал, что делать. Мне надо было поехать в ремонт или… Купить новый телефон, а он, как обычно, просто отказался куда-то собираться. Заперся в комнате и стал кричать, что не поедет, — Чимин стал тараторить так быстро, что Юнги не успевал следить за событиями. К горлу подкатывал противный ком. — Я попросил Чонгука… Он приехал, нашёл общий язык, помог собрать его.       — Почему ты не сказал мне? Почему не написал? — сипит Юнги.       — Он не катал его на мотоцикле. Мингю просил, и он посадил его, — он продолжает рассказывать, как его и попросили. Игнорирует вопросы. — Он даже не заводил двигатель, просто прокатил его по стоянке, сам… Не было ничего опасного, я же не…       Юнги подходит ближе, забирается на постель, перехватывает его руки, чтобы тот убрал их от лица и позволил посмотреть себе в глаза. Чимин плачет. Шмыгает носом.       — Чимин, почему ты не сказал мне раньше? Почему?       Он отводит взгляд, хватает губами воздух. Куксится и не может сдержать жалостный скулеж. Снова пытается закрыть лицо руками, но Юнги держит крепко.       — Я не хочу быть таким… Не хочу, чтобы ты думал обо мне… Я думал, если буду делать всё правильно, то я смогу остаться с тобой. Если не буду доставлять проблем, то всё исправлю. Что будет как раньше, — он поднимает красные глаза на Юнги. — Но я снова всё делаю не так. Всё. А ты ходишь вокруг и ищешь повод меня ткнуть туда, где я тебя не устраиваю. И смотришь как на самую большую ошибку в своей жизни! — И снова дёргает руками, чтобы их отпустили.       — Нет… — шепчет Юнги. — Я так не думаю… Никогда, поверь, Чимин.       Он знает, что он должен переубедить. Знает, что слишком давил, что ранил. Но теперь, когда Чимин говорит ему прямо, что это Юнги заставил его быть таким, осознание наваливается с новой силой и бьёт поддых.       — Я злился. Но старался делать всё, чтобы ты был спокоен, а в итоге… — Чимин бормочет невнятно, что-то между всхлипом и очередным признанием.       — В итоге я думал, что ты…       — Я никогда бы не стал. Никогда, — Чимин шмыгает, но нос его так распух, что дышать не выходит, мотает головой.       Юнги не может говорить. Он видит перед собой ужасную картину и не в силах поверить, что сам довёл всё до такого. Своими руками заставил Чимина проживать этот кошмар. А его собственный сын ощутил абсолютную власть над чужой душой и отравлял её слишком долго.       Он утирает слёзы с покрывшихся красными пятнами щёк. Становится тихо и горько, Юнги медленно, с опаской притягивает Чимина в объятия. Тот утыкается ему в грудь, но его руки безвольно висят вдоль тела. Он скулит, тихонько, будто боясь, что его слабость снова выведет Юнги из себя.       В тишине слышно только вздохи Чимина, пока он пытается отдышаться от крика и плача. Юнги обнимает его крепко, думает только о том, как же всё это исправить, как починить.       Ему нужно серьёзно поговорить с сыном. Перестать принимать его сторону. Разграничить, что Мингю обязан уважать Чимина, даже если тот внезапно стал ему не нравиться. Доказать любыми способами, что Чимин любит его и ему нечего бояться.       Но сперва — наказать по всей строгости. За каждый проступок: начиная от поломанного телефона, заканчивая непослушанием и враньём. Видя, до чего дошёл его сын, в какого маленького монстра он превратился, Юнги понимает, что не осталось никаких других способов. Нужно что-то сделать. Любой ценой.       — Мы всё исправим, слышишь? Я всё исправлю… Больше никто… — шепчет Юнги маниакально. Он гладит Чимина по голове, снова утирает слёзы, и сердце беспрестанно сжимается от вины.       Внезапно слышится шум где-то в квартире. И он выталкивает Юнги на поверхность. Туда, где сын, вероятно, слышал всё, что происходило в спальне.       — Мингю… — выдыхает Юнги и тут же отстраняется.       Он несётся за дверь, чтобы найти его. Где он? Чем тот занят? Почему был тих? Одному богу известно, что может взбрести в его маленькую голову. Почему Юнги снова и снова допускает, чтобы Мингю становился свидетелем его идиотских поступков?       В детской его нет, в гостиной тоже, на кухне только недоваренная каша остывает на плите. Юнги несётся в ванную и, открыв дверь, замирает. Сын сидит на корточках у стиральной машины и дёргает за дверцу. Плачет, тихо, почти бесшумно. Он резко оборачивается и падает на попу.       — Я не делал! Папа! Это не я, оно само!       Юнги бросает взгляд на машинку и слышит оттуда протяжный плаксивый кошачий писк. Достаточно одного лишь мгновения, как внутренности заполняет ярость. Он вбегает внутрь, хватает сына за руку и резко отдергивает его, откидывая назад.       Мингю болезненно, чудовищно громко вскрикивает и в один миг начинает реветь. Хватается за плечико. Рука безвольно повисает вдоль тела.       Юнги содрогается от ужаса.       Он замирает. Желудок делает кульбит, голова кружится. На секунду кажется, что вся комната сжимается до точки, где сын держит плечо. В ушах шумит кровь, рёв ребенка и отчаянный визгливый писк из машинки.       Едва держится на ногах.       А в это же мгновение он видит Чимина, замершего в дверях. Он видел. Видел, что сделал Юнги. Всё тело трясётся. А Чимин быстро вбегает внутрь, нажимает кнопки на панели стиральной машины и открывает дверцу. Кошка выпрыгивает сразу к нему в руки, жмётся ближе, вцепляется в его футболку когтями, дрожит от страха.       Юнги будто просыпается посреди кошмара.       Каждый звук режет изнутри. Он не соображает, как подхватывает Мингю. А тот визжит с новой силой, стоит ему коснуться горячего плеча с уже заметной припухлостью.       — Всё будет хорошо, — выдавливает он. Голос надрывается, Юнги не узнаёт его. Мингю дрожит всем телом, всё ещё кричит.       Юнги разворачивается, встречается взглядом с Чимином, тот поспешно отходит, прижимая к себе свою кошку, такую же запуганную.       Чимин будто хочет что-то сказать, но звуки не выходят из его рта.       — Сейчас, милый, — Юнги продолжает говорить Мингю что-то невнятное и совершенно не помогающее.       Пальто уже на нём. Вернее, всё ещё. Он быстро обувается, не замечая ничего вокруг. И не замечая, как почти теряет равновесие.       — Юнги, не садись за руль! — Чимин перехватывает его у самого выхода. — Дай я…       — Нет, не надо, — он вертит головой, едва вдыхая. Чувствует, как сам дрожит от паники. — Прости, — выдавливает он, глядя в чужие глаза.       И в этом слове слишком много. Он просит прощения за всё и сразу. За своё поведение. За то, что не видел, что творил Мингю. За то, что допустил, чтобы сын сотворил такое с бедным животным. За то, что кричал, обвинял, срывался. За подозрения и грязные слова. За жестокие поступки.       Но главное, Юнги отчаянно хотел просить прощения за то, что разрушил их.

***

      Он сидит, глядя в бетонный пол и пытается дышать. Считает, как когда-то говорил Чимину. До двадцати. Потому что чувствует, что накатывает.       Юнги не может даже плакать. В груди пусто. Когда Мингю увели в процедурную, попросили ждать. Чуть позже оттуда появляется врач.       — Мин Юнги? Родитель Мин Мингю, верно? — Он пожилой, с сединой и множеством морщин. Его слова звучат как из под воды.       Юнги резко подскакивает.       — Д-да, с ним всё нормально?       — Мы сделали рентген. Это не перелом. Вывих лучевой кости. Вправим под местной седацией, нужно Ваше разрешение.       Он кивает, проходит за врачом, чтобы подписать нужные документы. Пока пальцы, дрожа, ставят нужные подписи, тот продолжает.       — Учитывая обстоятельства, возможно, придется передать информацию в органы опеки.       Юнги дёргается.       — Это формальность. Вероятно, вам позвонят уточнить случайность ли это или систематическое насилие.       — Ага…       В голове эхом повторяется: “случайность”.       А он помнит мгновение гнева, застившего глаза. Разочарования в собственном ребёнке. И взгляд Чимина, будто он увидел, как Юнги превратился в монстра на его глазах.       — Когда вправим вывих, позову вас. Пару часов придётся посидеть здесь, и можно будет ехать домой. Не волнуйтесь, господин Мин.       Его снова оставляют одного. Он садится обратно. И кажется, время останавливается. Впервые за день Юнги не чувствует ни злости, ни боли, ни страха. Только гулкое, слишком спокойное “ни-че-го”. В руках телефон, он открывает переписку с Чимином, чтобы написать о результатах, но взгляд цепляется за последнее сообщение.       “Твоя халатность просто обескураживает”.       К горлу подкатывает тошнотворный ком. Юнги блокирует телефон, склоняется к коленям и хватается за голову. Идиот. Действительно, просто идиот. Хочется ударить самого себя.       Через время возвращается врач.       — Всё хорошо. Вправили, наложили ортез. Можете пройти за мной в палату. Юнги повинно идёт за ним.       — Через пару недель можно снять, я выпишу рецепт, купите мазь. Мингю сильный, восстановится быстро.       Остаётся только кивать, благодарить, кланяться.       На кушетке Мингю кажется крохотным. Он бледный, в пижаме, рука согнута в локте и на ней серый ортез. Он выглядит слабым и измученным. Лицо красное, распухшее. А губы синие, сжатые в тонкую линию.       Юнги садится рядом, аккуратно прижимает его к себе. Вдыхает его запах, утыкаясь носом в макушку. Но Мингю уже не пахнет домом. Только больничной стерильным воздухом.       — Папа, я не хотел… — тихо говорит Мингю. — Прости…       Он гладит сына по волосам, целует. Но не отвечает. Только качается из стороны в сторону, будто пытается убаюкать самого себя. Или своё чудовище, живущее внутри. Ту свою часть, что сорвалась.

***

      Они вернулись под вечер. Мингю утомился от пережитого стресса, боли и плача. Успокоительные и обезболивающие тоже сыграли роль. Но как бы Юнги не хотелось так и оставить его отдыхать, он всё же понимает, что ребёнок буквально ничего не ел со вчерашнего ужина.       Юнги не дал ему позавтракать, вытолкнув Чимина из кухни. Чувство вины снова и снова сковывает лёгкие. За каждое мгновение сегодняшнего утра.       От поспешного побега с конференции до агрессии, вылитой на самых любимых. Дома темно. Чимина, кажется, нет. Они не списывались, но теперь его отсутствие не подозрительно. После услышанного Юнги не сложно понять, почему тот редко появлялся дома. Почему избегал их. Стал тенью.       Юнги проходит до детской, укладывает сына, прежде чем пройти на кухню. Там всё по-прежнему. Кастрюлька брошенная на плите, уже давно остывшая. Ложка на полу. Всё пространство дышит случившейся трагедией. Призраками произошедшего разлома. Он ощущает тяжесть в пальцах. Будто их тянет вниз тяжёлый молот, которым Юнги орудовал, уничтожая всё на своем пути. Всё, что когда-то было целым, и даже казалось нерушимым.       Каких-то восемь месяцев отношений. Четыре, когда Юнги верил в безоблачное счастье. А теперь он стоит на тихих руинах и робко надеется, что ему удастся всё починить. Выстроить заново. По кирпичику. Залатать трещины, перекрасить фасад. И снова зажечь свет в окнах.       Но сперва — ужин. Или завтрак. Не важно. Просто нужно покормить сына. Он приносит еду к нему в комнату. Легко тормошит за здоровое плечо, чтобы разбудить. Все молча. Тихо. Трепетно.       Мингю вялый, но всё же удаётся заставить его съесть хотя бы несколько ложек. А после он снова засыпает, хотя видно, как ему неудобно с повязкой и зафиксированной рукой. Его сон тревожный, дыхание неровное. И кажется, что любой шорох может его разбудить. Но когда возвращается Чимин и тихим шумом обозначает своё присутствие, Мингю не просыпается.       А Юнги покидает комнату, осторожно прикрывая за собой дверь. Он выходит в коридор и встречается с Чимином. Почему-то тот не снимает с себя тренч, будто не собирается оставаться, а снова планирует уйти. Его лицо спокойно, хотя на нём отразилось сегодняшнее утро.       — Поговорим? — спрашивает Чимин, кивая в сторону кухни.       Когда-то давно там Юнги услышал рассказ о чужом прошлом. Когда-то они серьёзно повздорили там. Когда-то они нежно и пылко целовались, уперевшись в столешницу.       — Поговорим, — кивает Юнги, но он не хочет.       Он боится услышать, что ему хотят сказать. Но знает только одно — он не отпустит. Не может позволить всему закончится вот так.       Юнги заходит первым, Чимин за ним. Он тихо прикрывает дверь, снимает тренч и вешает его на спинку стула, того, что ближе к плите. Юнги не спешит присаживаться, но Чимин указывает ему на соседнее место.       Они оказываются за столом. Смотрят друг на друга. Как прежде, когда Юнги пытался исправить из ссоры букетом полевых цветов и дурацкой запиской.       Чимин долго не решается начать, и Юнги уже порывается сам сказать, о чём думал, но в миг, когда он делает вдох, тот говорит:       — Я оформил договор аренды.       Слова слетают так просто, словно не несут за собой разрушительную силу. А Юнги только глупо моргает, будто не понял. Или не хочет понять.       — Что? — хрипло выдыхает он. — Зачем?       Вопрос звучит до тупого банально. А Чимин не поднимает глаз. Его пальцы нервно крутят кольцо на ключах, которые он для чего-то положил рядом на стол.       — Так будет лучше, — тихо отвечает он, будто сам не до конца верит. — Для всех. Юнги снова теряет себя в окружении. Снова не чувствует земли под ногами.       — Лучше? — переспрашивает. — Для тебя лучше… Просто уйти? Забыть о том, что было?       — Не уйти, — Чимин качает головой. — Просто… Съехать. Дать вам пространство. И мне… Пространство. — Он поджимает губы. Сглатывает. А когда поднимает глаза, в них нет ни обиды, ни злости, только усталая решимость. — Ты сам видишь, во что мы все превратились.       Юнги не двигается. В горле пересыхает.       — Нет. Во что превратился я. Ты же об этом, да? — с надеждой спрашивает он. — Я знаю, я ужасно виноват, я… Я повёл себя как конченый мудак, и у тебя есть полное право злиться, даже ненавидеть меня за это, но это… Это не я. Ты же знаешь, Чимин, я не такой, я не… — Он хватает руку Чимина, держится за неё, как за спасательный круг. Его пальцы горячие, а у Юнги, кажется, мокрые ладони. — Я всё исправлю, правда. Только не уходи, прошу.       Он чувствует, что не может сдержать слёз. Горло дерёт. Губы дрожат, а в глазах всё расплывается.       — Юнги, — шепчет Чимин до боли ласково, нежно. — Ты не можешь всё исправить. Ты устал, ты… Не принадлежишь самому себе. Сегодня ты… Юнги, ты ранил Мингю, — хрупко выдыхает он. Юнги кривится, прячет взгляд, склоняется к столу и утыкается лбом в его руку. — И я чувствую, что я одним своим присутствием, своими эгоистичными желаниями разрушил ваш мир, понимаешь?       — Нет, нет, не говори так… Не говори, что ты…       — Ты сказал, что я делаю тебя таким, Юнги. И это правда. Я пришёл в твою жизнь, заставил тебя заботиться о себе, выхаживать, поднимать на ноги… Ты в праве считать меня за ребёнка, ведь я действительно… Я не вырос до конца, понимаешь?       — А я? — Юнги поднимает голову. — Что будет со мной?       — Я буду рядом, — Чимин натянуто улыбается. — Я не ухожу насовсем. Я не бросаю тебя. Просто… Поживём отдельно.       Юнги поджимает губы, шмыгает. Отворачивается, чтобы стереть слёзы, но всё внутри по-прежнему звенит.       — Ты обещал, что не уйдешь… — говорит он надломлено.       — Я не ухожу, — отвечает Чимин. — Просто буду жить в другом месте. Ты сможешь приходить ко мне. У нас будет пространство, где мы не будем бояться, что Мингю будет ранен нашей любовью. Я просто… Устал, Юнги.       — Прости, прости меня, — задушено шепчет, снова хватается за руки, тянется через стол, утыкается ему в грудь и отпускает. Срывается на всхлип. Чувствует, как всё ломается, крушится в грудной клетке и не может сдержать. — Я ужасен. Я всё разрушил. Я… Я сделал тебе больно, хотя обещал, клялся, что не допущу этого. Пожалуйста, Чимин… Не уходи, останься. Я не…       Чимин прижимает его к себе, обнимает за голову. И сам, кажется, всхлипывает.       — Я не злюсь, — говорит он сипло. — Это больно, но я не злюсь.       Юнги содрогается в его руках, кажется, впервые позволив себе вот так выпустить всё, что копилось слишком долго. Слова больше не могут выйти, голосовые связки не поддаются. Голова пустеет, а он судорожно цепляется за рубашку Чимина, будто если выпустит хоть на миг, он исчезнет.       — Всё будет хорошо, — шепчет ему Чимин. — Обязательно.       Он гладит его по волосам, как ребёнка.       — Просто нужно время.       Юнги ещё долго не успокаивается. Не может. Наверное, он оставляет ужасные мокрые следы на чужой одежде, но он просто не в состоянии отстраниться. Наоборот жмётся сильнее, ища в этих объятиях ответы на все вопросы. Спасение. Решение всех проблем.       А после Чимин медленно отпускает. Поднимает его лицо, стирает слёзы пальцами. Он целует его в щёки, снова обнимает и качается из стороны в сторону.       Так проходит какое-то время, прежде чем он наконец встает. Юнги прячет взгляд, смотрит из-под влажных ресниц, как тот медленно надевает тренч.       — Завтра я приеду за вещами. Я немного успел собрать, — тихим шёпотом говорит Чимин. — Мышку я уже отвёз, — звучит так буднично, что Юнги вдруг понимает — всё и правда кончилось.       Он кивает. Механически. Но не в силах смотреть, как тот уходит.       — Закрой за мной, — едва слышно просит Чимин, прежде чем покинуть кухню.       Входная дверь тихо щёлкает за ним.

***

      Юнги остаётся сидеть за столом, глядя на связку ключей, оставленную на нём. Квартира и загородный дом. Чимин сам запретил себе приходить без разрешения. Сам поставил границу. В чужой жизни он гость.       Ночь опускается тихо. Без телевизора с включенными мультфильмами, без любимого всей семьей какао. Без шумной болтовни Мингю.       Юнги сидит на краю дивана и не помнит, как там оказался. На коленях домашний свитер Чимина. Старый, растянутый. Он надевал его, когда становилось холодно. А теперь Юнги переживает, что весна прохладная. Хорошее ли отопление на той квартире?       Как она выглядит? Удобный ли там матрас? А подушки?       Не будет ли болеть голова у Чимина после первой же ночи?       Он всегда прибивался под бок, потому что было холодно, а теперь… Теперь, кого он обнимет?       Точно, кошка уже с ним, значит, переживать не о чем.       Он поднимается, идёт в старую комнату Чимина. Там давно уже никто не живёт, но в шкафу висят его вещи. Красивые блузки, брюки, кофточки. Юнги проводит по ним рукой, будто так сможет ощутить тепло их владельца.       В квартире непривычно тихо. Не слышно топота мягких кошачьих лап. Нет тихой музыки. Чимин не напевает дурацкую песню, пока умывается перед сном.       В ванной полки кажутся непривычно пустыми. Косметики нет, кучи банок с разными средствами тоже. Даже зубных щёток в стакане осталось только две. Юнги ловит своё отражение в зеркале и снова кривит губы. Понимает, что опять собирается заплакать.       Уже на выходе он замечает съехавший коврик. Поправляет машинально и тогда замечает тусклый блеск за стеклом стиральной машины.       Он открывает дверцу. В барабане лежит кошачья игрушка. Шуршащая мышка с металлическими глазками. Юнги крепко сжимает её в ладони.       Сердце гулко бьётся в грудной клетке. Дыхание спирает. А он остаётся стоять так, будто надеется, что кто-то за ним придёт, чтобы утешить.