Куколка

03:12

Прости меня

03:15

Пожалуйста, Чимин

05:25

Я не смогу без тебя

06:37

Давай поговорим

06:38

Дай мне шанс

06:41

Скажи, что всё ещё можно изменить

08:54

Чимин, ответь хоть что-то

      Юнги не выпускал телефон из рук. Ждал сообщения, звонка, хоть чего-то. Но в ответ была только тишина. Мингю остался у Сокджина. Юнги просто не мог взять себя в руки для того, чтобы делать вид, что жить в том же ритме возможно. Перед сыном не объяснялся, не звонил, потому что голос бы предал. И другу ничего не объяснял.       На работу всё же пришёл по графику. Хотя не спал уже, наверное, почти трое суток. Чонгука молчаливо поприветствовал, и по его виду было сложно понять, знает ли он что-то о том, что произошло ночью.

10:21

Ты на работе?

10:23

Мы можем встретиться?

      Оказалось, Чимин не пришёл. Его коллеги ничего толкового не сказали, но Юнги боялся даже спрашивать слишком подробно.

11:33

Ты болеешь? Тебе нужны лекарства?

      Догадка о плохом самочувствии даже успокоила. Может, поэтому Чимин отказал вчера даже в поцелуе? Может, всему этому были объяснения проще…       Но потом Юнги понимал, что внешне он был здоров. Температуры не было. Ничего, что можно было бы связать с отравлением или гриппом.

11:41

Я отвезу тебя в больницу. Буду с тобой, Чимин.

      Юнги чувствовал себя полным идиотом, когда писал это. Но он пытался хвататься за любую возможность, как утопающий за соломинку.       Руки тряслись, когда он нажимал «отправить» на последнем сообщении.

11:51

Даже если ты правда беременен, я тебя не оставлю.

      В горле першило от одной мысли об этом. Чонгук вёл себя как ни в чём не бывало и этим только злил. По его виду нельзя было прочитать, правдивы ли выводы Юнги или нет.       А сам он делал только то, что не требовало отлагательств. Встречи попросил перенести или отменить вовсе. Чонгук пытался спорить, сказал, что один очень важный партнер ждёт уже больше двух недель, но Юнги резко прекратил все пререкания простым закрытием двери в свой кабинет.       Глаза саднило, словно в них насыпали песка, язык казался чужим — сухим, тяжёлым, будто в рот набрал пепла. Пальцы дрожали, и даже просто поднять телефон, пролистать экран требовало титанических усилий, как если бы он весил полтонны. Металлический привкус стоял во рту, желудок сводило от пустоты, но есть было противно. Он ловил себя на том, что забывал дышать — только потом резко втягивал воздух.       Секретарь заносил документы и каждый раз пронзал его странным взглядом. И когда он в очередной раз выходил, Юнги окликнул его:       — Чонгук, — на большее не хватило, слова замерли в горле.       Парень обернулся.       — Да? — услужливо, как и всегда. Без всякой едкости.       — Ч-чимин… Не писал… Тебе? — медленно, почти по слогам произнёс Юнги.       Но на чужом лице отразилось только удивление.       — Нет, господин Мин, — сухо ответил он.       Сердце рухнуло вниз. Почему? По какой причине? Что с ним?       Юнги ушёл с работы в третьем часу. На очередные слова о том, что его присутствие требуется просто забил. Это всё неважно. Не имеет никакого значения.       Он вернулся туда, откуда едва смог отодрать себя в пятом часу утра. К той же самой двери. Он забежал в подъезд за входящим курьером. Лифт не работал, так что пришлось подниматься на шестой этаж пешком. И с каждым лестничным пролетом он уговаривал себя остановиться. Дать Чимину время. Произошедшее этой ночью наверняка выкачало из него все соки. Но телефон молчал, он ни с кем не выходил на связь, и Юнги уже начинал накручивать себя. Представлять самое страшное — совсем не в его стиле. Ему просто нужно было удостовериться, что с ним всё в порядке.       Оказавшись у входа в чужую квартиру, он незамедлительно принялся терзать дверной звонок. Который, к удивлению, не отозвался звонкой трелью. Выругавшись, он начал стучать. Сперва тихо, но отчётливо. Но спустя долгие минуты, когда за дверью ничего не слышалось, он стал бить в дверь кулаком.       — Чимин! — позвал он, выдохшись. — Просто дай знать, что ты жив!       Тихо. Только эхо и шум дыхания.       — Мне жаль! — надломлено простонал Юнги. — Пожалуйста, я очень… Очень сожалею… Я… Я знаю, я не заслуживаю, но, пожалуйста, Чимин, — он бормотал, уже не понимая, для чего или для кого.       Его эти слова не успокаивали. И вряд ли могли бы успокоить Чимина.       — Извините, вы к кому? — прозвучал внезапный вопрос откуда-то сверху.       Юнги испуганно обернулся, вздрогнув всем телом. Забегал глазами по лестничной площадке, ища источник звука. А потом его снова окликнули:       — Это вы вчера концерты до ночи устраивали? — старик стоял на лестнице. — Приличный с виду, а ведёте себя… Шли бы вы отсюда, пока я не вызвал полицию.       Хотелось начать ругаться. Он даже сделал вдох, чтобы возмущённо вскрикнуть на этого идиота, но вовремя опомнился. Проблемы, в случае чего, будут не у него, а у Чимина.       — Извините, — тихо прошептал он, опустив взгляд.       Пришлось уйти, так ничего не добившись.       Он спустился по лестнице на трясущихся ногах, цепляясь за холодные перила. Он ругал себя за каждый вдох. За то, что пришёл, за то, что писал. За то, что вообще посмел приблизиться к Чимину.       Выйдя на улицу, стал жадно глотать воздух, чувствуя, как горло горит. Хотелось плакать, но слёз не было. Хотелось кричать, но он молчал. Опустился на лавку у подъезда, положил локти на колени и закрыл лицо руками.       — Блять, — прошипел, в очередной раз жалея, что вообще появился на свет.

***

      Ещё спустя день пришлось забрать сына. Тот ничем не показал своей обиды за долгое отсутствие. Молчаливо, не поднимая глаз, сел в кресло и позволил отвезти себя в детский сад.       Пока был у Сокджина, садик не посещал, как и Гымсок.       Друг пытался выяснить, что происходит, но Юнги не смог сказать ничего внятного. Забыл, что за вопросы звучали почти сразу. Забыл, что ему сказал Мингю перед тем, как уйти в сторону воспитателя. Юнги почти не спал. Час, может, два. Урывками. Даже не дойдя до кровати, задремал на диване. А после проснулся и смотрел в потолок. Как чёртов зомби.       Работа встретила привычным гамом. Разговоры вполголоса, топот ног, телефонные звонки и печатающие принтеры. Но почему-то казалось, что все смотрят на него. На то, как Юнги идёт по полупустому коридору, едва удерживая в пальцах бумажный стакан с кофе. С каждым шагом шум стихал, а когда он наконец дошёл до двери в кабинет и увидел лицо своего секретаря, всё же не удержался.       Тот смотрел не на него, а куда-то за спину. Чон встал из-за стола в приёмной и устремил взгляд в конец коридора. Он был бледен, скулы напряжены, а брови сведены к переносице.       Сердце пропустило удар.       Юнги медленно оглянулся, ища взглядом его. Бумажный стакан выскользнул из пальцев, падая на пол, разбрызгивая грязную, коричневую жидкость. Но он не нашёл в себе сил отшагнуть.       Чимин стоял посреди коридора, робко сжимаясь, скрестив руки на груди. На его плече висела кожаная сумка, голубая рубашка, вопреки привычному, была слегка мятой. Волосы растрёпаны, под глазами плохо скрытые синяки. А на щеке, под слоем неплотной тоналки — фиолетово-синий кровоподтёк.       Он смотрел в пол, когда судорожно поздоровался кивком головы с начальником своего отдела. А после зашёл вслед за ним в кабинет.       — Если это Вы, — процедил Чонгук тихо, едва слышно, обращаясь только к Юнги. — То я не посмотрю, что Вы омега и начальник.       Юнги ахнул, прикрывая рот рукой, чувствуя, как внутренности скручивает спазмом. Всё происходящее казалось сном. Этого не могло быть на самом деле. Это просто один из кошмаров, что мучали его почти каждую ночь. Только запах кофе, смешанный с агрессивным альфьим феромоном, ударивший в ноздри, возвращал к реальности.       В груди будто что-то лопнуло. Юнги хотел броситься к нему, сказать хоть слово — любое. Но язык не слушался, тело не двигалось. Чимин не поднял головы, не обернулся, не искал его взглядом. Не обратил внимания, будто их действительно больше ничего не связывало. Ни позавчерашняя ночь, ни тот крик под дверью, от которого до сих пор звенело в ушах. Ни почти года отношений. Ни слов любви, страстных прикосновений. Ничего.       Перед глазами ядовитой кислотной картинкой застыл синяк. Этот неровный, расползающийся цвет на чужой нежной коже. И от одной мысли, что Чимину кто-то мог причинить боль, у Юнги перехватило дыхание.       — Господин Мин, — голос Чонгука был жестче стали. — Вам лучше зайти в кабинет.       Он не помнил, как сделал шаг. Как попятился назад, не чувствуя ватных ног. В кабинете он закрыл дверь и опустился на стул. Обеими руками зажал рот, стараясь не закричать. На секунду показалось, что слышал его шаги за стеной. Тихие, неуверенные. Звук бумаги, клавиатуры. Как будто ничего не случилось.       Но внутри всё трещало.       Через какое-то время дверь приоткрылась. Чонгук вошёл без стука, с лицом, на котором не осталось ни капли прежней мягкости. В его руках был извечный планшет.       — Сегодня у Вас две встречи, — сухо сказал он, — безотлагательные.       Чонгук говорил так же, как Юнги привык убеждать Мингю в обязательности умываться по утрам, хорошо кушать, ходить в сад.       — Возьмите себя в руки, наконец, — прошипел он едко. — А о личном — во внерабочее время.       Юнги промолчал. Медленно отнял руки от лица. Тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Сглотнул. И постарался опустошить голову от лишнего.       Но в ней и без того не было ничего лишнего. Там был только Чимин.       Ещё через минуту Чонгук принёс какую-то таблетку и стакан воды. Юнги не смог ответить благодарным взглядом. Но альфа заботился не о нём. Просто у Чонгука, в отличие от него, нервы позволяли оставаться ответственным. У него были обязанности, которые он должен был исполнять. И если его начальник не в состоянии отодрать зад от кресла и явиться на рабочие встречи, он был готов силком его тащить до переговорки.       Ну или принести таблетку успокоительного. Как вариант.

***

      Проходя по офису Юнги старался не смотреть по сторонам. Чтобы ненароком не столкнуться взглядом с кем не следовало бы.       Или следовало?       Юнги не представлял, что делать. Не понимал. Как он должен был поступить? Наплевать на десятки глаз и снова упасть перед Чимином на колени? Вымаливать прощения? Слова? Хотя бы взгляда?       Или всё же сделать вид, что ничего не случилось и заниматься делом?       Чего хотел бы Чимин?       Было бессмысленно задаваться вопросом, потому как прагматизм и логика всегда в его голове выигрывали. Всегда?       Оставалось только проживать очередной рабочий день. Делать вид, что слушает, но существовать в прострации. Кивать, когда нужно. Соглашаться. Отрицать. Всё на каком-то автопилоте. Обед был благополучно пропущен, Юнги снова спрятался в своём кабинете. Всё ещё отчаянно пытаясь работать.       Пытался читать документы, но глаза скользили по строчкам, так и не улавливая смысла. Каждое слово превращалось в бессмыслицу. Набор букв, спутанный в сплошную абракадабру. Он прикрыл глаза и просто сидел, слушая, как гудит кондиционер и щёлкает секундная стрелка в наручных часах.       Когда время перевалило за три, дверь в очередной раз открылась. Чонгук осторожно прикрыл её, отрезая от них шум офиса и тяжёлой поступью прошёл к столу. В руках у него был сложенный пополам лист бумаги.       Он положил его на стол молча, взглядом коротко, но жёстко оценивая Юнги. В этом взгляде не было презрения — только холодная, сдержанная ярость.       Он больше не видел перед собой начальника. Видел мужчину, который довёл до слёз того, кто не заслуживал боли.       Юнги не изменился в лице. Медленно опустил взгляд на бумагу, влажные пальцы не слушались, когда он разворачивал её. «В связи с переездом в другой город прошу уволить меня по собственному желанию… Пак Чимин»       Всё замерло в оцепенении. Строки плясали перед глазами. Подпись внизу стояла ровно, аккуратно, будто Чимин и в этом не позволил себе лишней эмоции. И только короткая чёрточка вышла слегка танцующей, как от дрогнувшей руки.       — Где он? — тихо спросил Юнги.       Голос прозвучал глухо, как будто из толщи воды. Чонгук не ответил. Только смотрел, не мигая.       — Вам на подпись, — сказал Чонгук ровным голосом, и только сжатые руки в кулаках выдавали его злость в это мгновение.       — Вызови его, — повторил Юнги, будто не расслышал.       — Не стоит, — надавил альфа. — Он не обязан.       — Вызови, — голос дрогнул, но в нём всё ещё звучал приказ. — Сейчас.       Чонгук помедлил, тяжело вздыхая. А у двери замер, чуть оглянувшись, хотел что-то сказать, но передумал.       Молча кивнул и вышел, оставив Юнги с листом, который теперь казался не просто очередным документом на подпись, а свидетельством о смерти его души.       Дверь снова отворилась не сразу. Прошли долгие минуты, когда Юнги перебирал в голове варианты, что могло случиться. Куда он уезжает? К кому? С кем?       Чимин вошёл, осторожно поднимая взгляд, но тут же опуская его в пол. Плечи опущены, как под тяжёлым грузом. А лицо словно специально отвёрнуто другой стороной, чтобы не показывать лишний раз плохо скрываемый тональным кремом синяк. Губы поджаты.       Юнги поднялся, в несколько шагов преодолевая разделяющее их расстояние, но замер в тридцати сантиметрах от него. Чимин отступил назад, ощутимо сжимаясь.       — Я… получил твоё заявление, — прохрипел Юнги.       Сердце в груди заходилось в паническом припадке. Чимин только кивнул, тяжело сглатывая. Так и не поднимая глаз.       — По… — он попытался что-то произнести. Но после первого слога звуки пропали.       Юнги прочитал по губам: «подпишете?». И скривился, протягивая к нему руку. Но Чимин не дал коснуться изувеченной щеки.       — Кто это сделал? — выдохнул Юнги.       Тот мотнул головой, сделал ещё шаг назад. Пальцем указал на себя, беззвучно дав понять — он сам.       — Не защищай его, кто это был? Мы напишем заявление… — он пытался говорить о чём угодно, кроме как о том, что Чимин увольняется. Как вдруг пришло осознание: тот молчит. Нет, он не просто молчит, он не может ничего сказать. — Чимин… Как твоё горло? Ты в порядке?       Чимин снова качает головой. Чтобы это не значило.       — Ты… Уезжаешь…? Правда?       Кивок.       Юнги почувствовал, как закружилась голова. Неужели он правда надеялся, что их можно починить? Что изменят просьбы о прощении? Как он сам может измениться? Перестанет быть куском дерьма, который только и делает, что калечит, крушит, ломает?       Почему Юнги вообще думал, что он достоин стоять рядом с ним?       Когда-то он был собой. Когда-то он был гордым, принципиальным человеком, а теперь…       Он сухо выдохнул и всё же протянул руку. Не к щеке. Лишь к запястью, едва касаясь кончиками пальцев, но Чимин тут же отстранился. Его тело пробрала дрожь, а дыхание участилось.       — Не уходи, — сказал Юнги почти беззвучно. — Пожалуйста. Я всё исправлю, — и снова, одно и то же. По кругу. Он уже сам себе оскомину набил этими словами, и сам же в них больше не верил. Но продолжал: — Что угодно. Только… Не бросай меня.       Чимин не пошевелился. Только сглотнул. Поджал губы, тяжело моргнул и покачнулся, будто и у него из-под ног уходила земля.       Юнги отступил. Снова бросил взгляд на синяк на чужой щеке.       — Зачем… — он помедлил, горло саднило. — Почему ты сделал это с собой?       Чимин не ответил. Не нашёл слов или всё же не мог говорить. Может, и вправду сорвал голос той ночью. От одной мысли становилось больнее. Его прекрасный, певучий голос стал искалечен.       Кондиционер гудел, за приоткрытым окном было слышно шум улицы. Наступало лето. Прошло два года, как они пересеклись дождливым майским вечером. Прошло четыре года, как они так же стояли на крыше их старой компании и говорили об увольнении Чимина. Наверное, весна в их жизни имеет какое-то особенное значение. Или больше не имеет значения вовсе.       — Я подпишу, — прошептал Юнги, отступая к столу.       Взял заявление, ручку. Всё делал быстро, потому что, если помедлит, — передумает. Росчерком перьевой ручки словно снял последние оковы с Чимина. Теперь он был полностью свободен от Юнги и его влияния. Больше их ничего не связывало.       Юнги чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, как желудок скручивает.       — Ты можешь не отрабатывать, — сказал он уже громче. — Я напишу рекомендательное письмо. Хватит тебе сидеть линейным персоналом, — теперь говорил по-деловому, скрывшись за маской доброго босса. — Надеюсь, у тебя всё будет хорошо.       Чимин снова кивнул. Поклонился. Отступил назад, к двери, уже коснулся ручки, как вдруг остановился. Юнги даже успел понадеяться, что тот хотел что-то сказать на прощание. Но потом чужая рука двинулась вверх. Коснулась груди. Он выудил из-под рубашки серебристую цепочку. С полумесяцем и тремя бриллиантами. Развернулся, подошел ближе и вложил тёплый металл в его руку.       “Прости” — беззвучно сказали его губы.       Он сжал цепочку в кулаке так сильно, что полумесяц больно кольнул в центр ладони. Этот жест выбил последний воздух из лёгких. Чимин тихо вышел, оставив после себя только танцующую пыль в свете дневного солнца.       Время замедлилось, или действительно он буквально застрял на долгие минуты. Но потом Юнги на ватных ногах развернулся к столу. Бросил взгляд на толстые папки, так и не разобранные, календарь, горящий красным не удостоил даже мига внимания.       Юнги только собрал ноутбук, бросил его в сумку и вышел из кабинета, тут же сталкиваясь с грудью Чонгука. Он едва удержался от неуместного ругательства.       — Я ухожу. Перенеси оставшийся созвон, — буркнул он, не глядя.       Но альфа и не подумал отступить. Так и остался прямо перед ним.       — Нет, — спокойно отказал он. Без всяких вежливых “простите” и даже без “но”. — Я не могу его перенести.       Юнги оцепенел от этой наглости. Поднял обескураженный взгляд на наглого мальчишку.       — Ты меня не расслышал? — прошипел он, кривя губы.       — Я Вас отлично слышу, но у Вас ровно в четыре финальный созвон с ХоМи, и с десяток договоров без Вашего согласования висят уже третью неделю. Производство стопорит отгрузку, нас штрафуют за промедление уже третий день. Бухгалтерия не выставляет счета, кассовый разрыв на конец месяца — два миллиарда. И если Вы сейчас уходите, это всё ложится на нашу шею.       Юнги не слушал и половины сказанного. Все слова звучали как какая-то несуразица. Бессмыслица.       — Завтра, — отмахнулся он, снова пытаясь идти.       Потому что “завтра” — это уже проблемы будущего, а сейчас он едва существует.       — Завтра? Вы мне это говорите всю неделю. Люди горят в дедлайнах. Мы стоим, потому что Вы не можете ручкой расписаться.       Вокруг стало слишком тихо. Любой гомон сошел на нет. Но Юнги не оглянулся.       — Неужели ты не понимаешь? — выдохнул он, заламывая брови.       — Я понимаю больше, чем кто-либо здесь, — выдавил Чонгук, бледнея. — Я на телефоне, и это я отвечаю на все вопросы и требования. Я отвечаю за то, чтобы Вы явились везде по расписанию, я отвечаю за то, чтобы Вы вовремя всё подписывали, и это с меня будут спрашивать, как так вышло, что у нас простой почти месяц, а потом весь отдел ночует на рабочем месте. Подпишите договоры, выйдите на созвон, а потом… — он коротко выдохнул. — Идите домой и пропадайте хоть на месяц.       Чонгук говорил вполголоса, но звук раздавался по всему опенспейсу, как если бы тот говорил в микрофон.       Юнги снова посмотрел на его лицо. И всё внутри заклокотало от этой несправедливости. Вот он. Стоит перед ним, выше почти на две головы. Молодой, сильный, собранный, идеальный во всём — альфа. У него нет ничего, что могло бы отравлять мозг. Нет забот, нет съедающей лёгкие и сердце любви, похеренной и уничтоженной. Чимин увольняется, и ему плевать. Чимин уезжает, ну конечно, ведь ему он будет звонить.       Уже не было важно, был ли Чимин с ним. Просто у Чонгука он был. Хоть какой. А Юнги…       — Следи за тоном — резко бросил он.       — Я слежу, — ровно ответил Чонгук. — А Вы?       — Ещё слово, — и пойдёшь следом с заявлением, — сорвался Юнги. Голос загремел на весь офис. — Слышишь? Ещё слово и ты едешь туда же.       Вокруг внезапно поднялся гул. Кто повставал, кто сделал к ним полшага. Чонгук медленно поднял планшет со стола. Открыл нужный документ.       — Печатаю очередную копию. Номер восемь. Поставьте подпись. Или пришлите мне на почту правки. Через пятнадцать минут явитесь в переговорную номер три. А потом увольняйте, — сухо процедил он. — Но если уйдёте сейчас, пол-компании не получит зарплату. Потому что платить нечем. Вот Вам финансовый отчёт из бухгалтерии. Я Вам его вчера утром принёс. С пометкой “важно”.       — Ты мне угрожаешь? — Юнги шагнул ближе. Горло сжало, в глазах потемнело. — Ты забываешься, Чонгук.       — Я напоминаю, — сухо ответил тот. — О Ваших обязанностях. И о последствиях.       — Пошёл вон, — зарычал Юнги, краснея от гнева.       Кто-то кашлянул, будто поперхнулся. Юнги метнул взгляд по рабочим местам — глаза, лица, сжатые плечи. Стыд волной пронёсся по груди. Где-то в дверях бухотдела он заметил перепуганный взгляд. Слишком знакомый взгляд.       Но было поздно. Слишком.       — Последнее предупреждение, — сказал он громче. — Делай, что от тебя требуют, либо вали на все четыре стороны.       Чонгук кивнул — коротко, по-армейски выслужено.       — Хорошо. Я делаю то, что требуется, — он прошёл до принтера. Вытащил оттуда распечатку и положил её на ближайший стол, подвинул ручку. — Здесь и здесь. — Палец ткнул в пустые места для подписи. — Либо правки — на почту. Созвон, — он глянул на часы на запястье, — уже через десять минут в третьей переговорке. Команда готова. Ждём только Вас.       Он сделал шаг назад, глядя прямо. Без вызова — без спасительного сострадания. Просто ровно.       — И ещё, господин Мин, — добавил он уже тише. — Если вы хотите уволить меня — увольняйте после подписи. Чтобы хотя бы сегодня больше никто не пострадал из-за Ваших решений.       К горлу подступила тошнота. В глазах потемнело. Юнги резко отвернулся, чтобы никто не увидел, как дёргается губа. Сумка оттягивала руку, а цепочка жгла карман.       — Свободен, — глухо бросил он и снова попытался сделать шаг на выход.       Просто потому, что больше не хотелось позориться.       — Нет, — сказал Чонгук твёрже и громче. — Не свободен. Ни Вы, ни я. Жду в переговорной.       Он обошёл Юнги и пошёл на выход из офиса. На ходу набирая что-то в планшете. Голоса в офисе постепенно вернулись — шёпотом, затем обычной мощной волной. Юнги стоял, упершись ладонью в край стола, и смотрел на распечатку. Буквы расплывались. Строки сливались в серые дорожки. Он не слышал ничего.       Пальцы сами потянулись к ручке.       Поставил подпись там, где нужно. Так же размашисто, как на заявлении Чимина. Передвинул документ на край стола, к рабочему месту Чонгука.       Потом поднял голову и так и не смог выдавить и слова. Всё же пошёл на созвон. Не потому что мог. Потому что иначе было нельзя. Миру плевать, что Юнги умирал внутри с каждым мгновением. Чимину было плевать.

***

      Мингю молчал всю дорогу. Ни словом не заикнулся о том, что Юнги забрал его слишком поздно. Почти под закрытие. Он сидел в холле на вахте и ждал добрых два часа.       Юнги не смог бы объяснить ему, что просто сидел в машине и не мог заставить себя завести её. Поэтому не сказал ничего. Слушал тишину, разбавленную детским сопением.       Входная дверь глухо закрывается за их спинами, Мингю тут же садится на танкетку и принимается расшнуровывать кроссовки. Юнги сбрасывает туфли, кидает сумку куда-то в угол и уже хочет скрыться за дверью в комнату, как сын окликает его.       — Папа, помоги, пожалуйста.       Фраза звучит слишком правильно. Без детских ломанных букв. Выверенно по-взрослому. Юнги останавливается, смотрит на него сверху вниз, а Мингю в попытке развязать шнурок, наоборот, сильнее затянул его. Со вздохом он опускается перед ним на корточки и просто стягивает кроссовок с детской ножки. С другим поступает так же. Не хочется возиться с перетянутыми узлами.       — Спасибо, — недоумённо вздыхает малыш.       — Иди в комнату, — велит Юнги, потому что боится, что сын захочет что-то ещё. Игр сегодня не будет.       Сегодня вообще больше ничего не будет.       — А ты не послушаешь стих? Я долго учил, и дядя Сокджин помогал…       Сердце не отзывается прежним трепетом, хотя должно. Юнги знает, что должно. Но нет. Там пусто. Он хотел бы улыбнуться, хоть как-то отозваться, но мышцы лица будто окаменели.       — Потом, ладно? — произносит тихо, почти шёпотом.       Мингю кивает, опустив глаза и сжимая в руках край своей футболочки. Несколько секунд стоит, будто ждёт, что его папа всё-таки передумает, но Юнги уже отвернулся. Он прошёл в комнату и закрыл дверь. Защёлкнул замок, совсем недавно появившийся на двери. И выдохнул. Но легче не стало.       Дышать было тяжело, будто вместо обычного наполненного кислородом воздуха в комнате стоял густой плотный газ. Он упал на кровать, не раздеваясь, по привычке притянул к себе чужую подушку. Вдохнул уже почти выветрившийся запах его феромона. В горле запершило, стоило подумать, что даже эти скупые остатки скоро совсем исчезнут.       Слёзы пришли внезапно. Но они не принесли за собой облегчения. Навалились тяжестью на грудь, перекрывая доступ кислороду. Вытолкнули крик, и Юнги едва успел прикрыть ладонью рот, потому что не мог себе позволить кричать так. Истошно, до булькающего кашля, до сведённых судорогой лёгких. Тело содрогалось от рыданий, будто в нём застрял весь невысказанный крик последних месяцев.       Он прижимал подушку к лицу, но звуки всё равно вырывались — глухо, хрипло, прерывисто. Болело всё тело разом, от макушки до пят, он чувствовал себя как оголившийся нерв, ноющий от каждого движения. Как если бы с него сняли кожу.       Он не помнил, когда так плакал в последний раз. Наверное, когда окончательно перестал чувствовать себя полноценным.       В дверь кто-то скребётся, Юнги даже вздрагивает, успев неосторожно подумать, что это кошка.       — Папа? — голос Мингю тонкий, напуганный.       Юнги громко дышит. Жмурится. Ну почему? Почему это происходит с ним?       — Пап, я… можно к тебе? — Мингю скулит, как брошенный щенок.       Юнги с трудом сглатывает.       — Не сейчас, — хрипло выдавливает и тут же зажимает рот рукой, наружу рвётся вой.       — Тебе больно? Тебе грустно? Я тебя расстроил, да?       — Мингю, пожалуйста, — голос почти срывается, — иди к себе. Просто иди.       — Я буду хорошим, пап… Я… Я не хотел. — Юнги слышит, как сын и сам начинает плакать. — Только не уходи тоже.       Юнги каменеет.       Эти слова — короткие, испуганные — врезаются в него так глубоко, что на секунду становится невозможно вдохнуть. Он с новой силой стискивает зубы. Лишь бы не сорваться, не ответить, не закричать от бессилия. Чтобы не выдать, как его выворачивает изнутри.       По ту сторону двери слышится тихий всхлип, потом ещё один. Мингю не уходит. Стоит прямо за дверью и осторожно дёргает ручку.       — Мингю… — шепчет Юнги, едва слышно. — Иди, пожалуйста.       Никакой реакции. Только лёгкое шуршание. И новые звуки детских, сдержанных, таких же заглушенных слёз.       У Юнги дрожит всё тело. Он закрывает уши ладонями, стараясь не слышать. Но всё равно слышит — эти тихие всхлипы, сиплое дыхание, которые только сильнее подталкивают к новому приступу. Он прижимает подушку к лицу, чтобы заглушить хрип.       Слёзы снова рвутся, уже без звука.       Проходит, наверное, вечность, прежде чем за дверью становится тихо. За окном солнце село окончательно. Юнги отпускает подушку, опускает руки. Смотрит в потолок — мутно, не моргая.       Он знал, что Мингю не ушёл. Слышал дыхание, скребок ногтя о дверное полотно. И от этого становилось только хуже. Хотелось исчезнуть, чтобы не заставлять сына стоять вот так.       Всё затихло. И внутри, и снаружи. Он не слышит даже собственного сердца.       Юнги повернулся на бок, и рядом, в складках постельного белья, лежал серебристый полумесяц — цепочка, которую он машинально достал из кармана. Холодный металл касается кожи, тело снова сжимается в спазме. Так, что кости ломит.       Последняя мысль не о Чимине, не о работе. Он думает о Мингю. И о том, что теперь его сыну рядом с ним хуже, чем с кем-либо ещё.