Температура твоего присутствия.

Эпиграф: «Ты — моя самая красивая ошибка. И я готов совершать ее снова и снова.» Илья Воронцов смотрел на мир через стекло своего кабинета на 25-м этаже. Отсюда город казался идеально продуманной схемой. Кровеносная система дорог, нейронные сети уличных фонарей, ровные блоки зданий-микросхем. Мир, сведенный к понятной инфографике. Он любил этот вид. Он давал ему ощущение контроля, то самое чувство, ради которого Илья, собственно, и жил. Он был не человеком, он был стратегом. Люди, контракты, цифры — это были всего лишь фигуры на его личной шахматной доске. И он играл, чтобы выигрывать. Сегодня утром он выиграл партию у одного немецкого поставщика, заставив его скинуть цену на 8%, что в масштабах годового контракта было равносильно покупке небольшой виллы где-нибудь на Кипре. Адреналин от победы еще не выветрился, но это был дешевый адреналин, фастфуд для хищника. Настоящая дичь, достойная охоты, была здесь, в этих стенах. Он увидел ее отражение в стекле раньше, чем она физически появилась в поле его зрения. Анжела Кошкина, «Кобра в Dior», как прозвали ее шепотом за спиной. Она шла по коридору, и ее походка была заявлением о намерениях. Целеустремленная, отточенная, вызывающая. Она не шла — она несла себя, как редкий и смертельно опасный экспонат. Илья усмехнулся. Она была единственным элементом в его идеально просчитанном мире, который не поддавался прогнозированию. Переменная x в уравнении с сотней известных. Она была умна, чертовски красива в своей холодной, стервозной манере, и, что самое главное, она была таким же хищником, как и он сам. Они говорили на одном языке — языке власти, манипуляций и хорошо скрываемого презрения к окружающему планктону. Словесная дуэль у кофе-машины была обязательным утренним ритуалом. Небольшая разминка перед настоящей битвой за бюджеты и влияние. Она ударила по его сделке с типографией — значит, ее информаторы работают хорошо. Он ответил комплиментом-оскорблением, чтобы проверить ее броню. Ее броня, как всегда, оказалась из легированной стали. Ни царапины. Эта игра заводила его гораздо больше, чем цифры с шестью нулями. Женщины, которых он встречал, делились на два типа: те, кто хотел его денег, и те, кто хотел его статуса. Анжела не хотела ни того, ни другого. Она хотела победить. Его. В этом их интересы совпадали. Он тоже хотел победить ее. А потом посмотреть, что останется от нее после поражения. Будет ли она так же высокомерна? Так же прекрасна в своем гневе? Он повернулся от окна, сел за стол и открыл ноутбук. Цифры, графики, отчеты. Его привычный мир. Но сегодня он смотрел на них, а думал о ней. Он вспомнил, как на прошлой неделе на совете директоров она одним едким замечанием разрушила всю стратегию отдела продаж. Он должен был разозлиться, ведь это ударило и по его показателям. Но вместо злости он испытал что-то похожее на восхищение. И дикое желание зажать ей рот поцелуем. Грубым, яростным, чтобы сбить с нее эту дьявольскую спесь. Чтобы хоть на секунду она потеряла контроль. Он был как Мэл Гибсон в своих лучших ролях — первобытный воин, загнанный в клетку дорогого костюма. Он улыбался, когда нужно, жал руки, говорил правильные слова про «синергию» и «оптимизацию бизнес-процессов». Но внутри сидел зверь, который хотел рвать, метать и обладать. И Анжела была единственной, кто видел этого зверя и не боялся смотреть ему в глаза. Более того, она дразнила его, провоцировала, словно проверяя, насколько прочны прутья клетки. Илья открыл служебный чат и набрал сообщение флористу, чей номер был записан у него как «Спецоперация «Букет»«. «Красные розы. Пятьдесят штук. В кабинет главы PR. Вложить записку: «Даже у шипов есть право на красоту. Но будь осторожна, Ангел. Срезать можно и тебя». Без подписи». Он нажал «Enter». Мелкая, ребяческая провокация. Но он знал, что она поймет, от кого это. И будет в ярости. И будет готовить ответный ход. А Илья обожал, когда игра становилась интереснее. Он снова посмотрел в окно. Да, он готов совершать эту ошибку снова и снова. Потому что Анжела Кошкина была не просто самой красивой ошибкой. Она была единственным настоящим риском в его стерильной, просчитанной до мелочей жизни. И он был готов поставить на этот риск все.