Один догадливый мальчик

— Мне нужен твой ответ, Брут. Но только если ты согласен — принуждать тебя ни к чему я не собираюсь. Хорошо понимаешь, что это значит? Понимаешь. Ты же догадливый мальчик. Брут всегда был внимателен к деталям. Всегда замечал невесомые перемены в обстановке, звуках, запахах и мелких движениях чужих ему людей. Цеплялся за мелкие пылинки, что всегда потом так или иначе, но откликались последствиями. Что бы это ни было. Он умел сделать комплимент директрисе приюта ровно тогда, когда та нуждалась — и в будущем оказаться на хорошем счету, когда госпожа старший ментор снова начнёт решать, кого выделить. Легко замечал, когда простая перепалка грозится обернуться дракой — и к нужному моменту пальцы уже крепко сжимали что-нибудь покрепче, а зубы сжимались до боли. Он хорошо умел защитить себя и другого, когда требовалось. И сильно это дело любил. По одной только искре в глазах Икара был способен понять, что его снова посетила сногсшибательная идея — обычно ясный взгляд становится чуть безумным, активно бегает и сверкает так, что не оторваться. После этого всегда случалось что-то особенное, а он, как самый близкий, всегда был рядом. Всегда. Другие за такую внимательность порой любили цепляться, обзываться подхалимом, щеночком старшего ментора, а нередко и стукачом, да только почти никогда это не была правда. В конце концов, разве Брут особенный? Разве он так уж и выделяется? Он просто невысокий мальчик с аккуратной стрижкой и широкими плечами, что всегда был чуть внимательнее прочих. Это, если угодно, такой способ выживания. В мире, где вам ничего не светит, и где местечко себе однажды придётся промять самому, такой просто необходим. Иначе так навсегда выше меди и не заберётесь оба. Хотя, Икару и его искристым мозгам это навряд ли светило бы — его гений, так или иначе, но однажды выстрелит и ослепит всех вокруг. А вот Бруту нужно. Нужно уметь быть внимательным, замечать и запоминать. Должно быть, именно поэтому он сразу распознал знаки. Сначала ведь было совсем не так. О да, в тот самый год, когда они только попали в панорамную платиновую жизнь архонта, когда у совсем ещё мальчишек с непривычки и восторженного ужаса сжимались сердца. Тогда всё было иначе. Это, наверное, были дни, в которые любой скептик поверил бы в чудо — да, даже в отрекшемся от Бога Полисе найдётся место чудесам. Когда, например, сиротские щенки, ещё вчера никому не нужные, сегодня мелькают в телевизоре по разные стороны от правителя. Нет, Правителя. Брут помнил, как дрожью сводило ноги — о Логос, им всего семнадцать, а они здесь, на глазах у всех, получают награду за свой проклятый проект, над которым не спали неделями. Который чертили по ночам, посменно устраивая перерывы, прятали от Менелая, что тоже принимал участие, и переделывали раз тридцать уж точно — то конденсатора не хватает, то где-то течь образовывается, то ещё чего-нибудь. Под глазами Брута неумело замазанные кремом пятна недосыпа, а безумный от гремучей смеси восторга и ужаса взгляд Икара тогда отпечатался во всех новостях. Полис аплодирует им. Полис влюблён в них. Архонт протягивает руку, желая закрепить сделку, озвученную в стенах приюта, далеко от камер и вездесущей прекрасной Деметры — они переезжают под его опеку. Когда он задал этот вопрос напрямую, не желая юлить и искать отговорки, мир вокруг замер в оцепенении — это и правда происходит с ними? Икар лепетал, путался в словах, забывая, как надо дышать. Брут впивался в детали с упоением и страхом, не умея пошевелиться. Рука архонта сильная, широкая и тёплая-тёплая, словно внутри он весь состоит из неспешной лавы. Чувствуется безопасной и всепоглощающей, точно как его редкие выступления на телевидении. Он сжал ладонь Брута покрепче, словно чувствуя пульсирующее внутри того испуганное восхищение и пытаясь усмирить его. Время замедлилось в эти секунды настолько, что физически Брут услышал, как под грудными мышцами колотится сердце, а живот разрывают бабочки волнения. Тесей тоже услышал, это точно, услышал и зафиксировал, от его внимания такие вещи не уходят. Обвёл мальчика испытующим взглядом, внутри себя что-то будто отметив, и, уловив, что тот глаз не отводит, удовлетворённо кивнул, озарив мягкой усмешкой — умница. Брут стоял по его правую руку, рассматривая толпу, тем же днём, всё казалось ненастоящим, всё напоминало собой чудесный сон, из которого вот-вот вырвет утренний звонок. Впрочем, звёздный взгляд Икара развеивал любые иллюзии: теперь их жизнь будет совсем другой. Под этим взглядом можно было поверить во всё, что угодно. И Брут поверил, ведь Полис был готов отплатить так, как ему нравилось больше всего. Внимание. Чужое внимание — вот валюта, что в его мире всегда в цене. Внимание старших, высших, ценных и восхищающих. Похвала и тянущая вниз нежность, исходящая от кого-то, кто заочно выше него. Кажется, корни этой жажды уходили куда-то в его историю до приюта, но Брут никогда ими не интересовался, ведь от прошлого не то чтобы много пользы. Сперва жертвами стали менторы в детском доме — их паттерны Брут разучил достаточно быстро, и вскоре они перестали стоить так же дорого, как прежде. Ох, как цинично. После была Афина, бывшая глава Института, строгая и справедливая — добившись впервые её улыбки и негромкого «умница», Брут какое-то время считал себя покорителем вершин. И, в конце концов, эту своеобразную пирамиду потребностей венчал Икар. Ради того, чтобы тёмные загадочные глаза восхищённо вспыхнули, а ладони в восторге закрыли мягкий рот, стоило сделать вообще всё, этого никогда не могло стать мало. Этим нельзя было насытиться. Похвала от него, искренняя, живая и тёплая, всегда была высшей наградой, заставляющей вспоминать о себе среди бессонной ночи. Улыбаться и греться о воспоминания, перебирая в голове каждую мимическую мелочь на его лице: ямочки, счастливый прищур глаз и улыбка вот этими пухлыми губами, красивыми и наверняка мягкими. Погружать голову в заветное «Брут, ты гений!» и засыпать, словно замаринованный в тёплом меду, словно на руках у любящей матери, словно в самой лучшей постели на свете. Вот чем было признание и восхищение Икара, высшей монетой в его мире. Тем, ради чего стоило работать. В этом процессе, помимо желанного признания, что всегда отзывалось на голове жаром, была своя особенная прелесть — находить к человеку путь, узнавать его, разбираться в нём и впоследствии хорошо понимать любое из его решений. Быть на хорошем счету у всех, раз за разом убеждаться, что все тебя любят, и знать необходимые рычаги, на которые можно безобидно, ласково надавить при надобности — достижение, ради которого было действительно интересно биться. Находить тропки, сокрытые, тайные, ведущие к самому сердцу любого человека. Вызывать мягкую улыбку одним лишь своим появлением, разве не бесценно? Брут был аналитиком, и анализировать людей оставалось его любимым делом, пусть и без фанатизма. Это куда увлекательнее, чем анализировать любую статистику или форму жизни. Сложные психические лабиринты людей в любом случае вкуснее раскалывать. Они всегда интереснее любой электроники. И порой такое отношение выходило ему боком. Ведь не все вершины хотят, чтобы их покорили. Не всякая шкатулка ждёт, пока замок аккуратно вскроют без ключа. Правителя, возвышенного, могущественного и неприступного, он понять так и не сумел. Тесей в его сознании был удивительной фигурой: помнится, даже в детстве его редкие выступления всегда приковывали к себе внимание, заставляя жадно впитывать каждое слово. В конце концов, нельзя было не признать заслуг и фантастической силы духа того, кто умудрился воздвигнуть посреди пустошей их маленький рай. Нельзя было не восхищаться. Нельзя было отвлечь себя от мысли: как же такой человек думает? Как умудряется всегда оставаться таким: всегда в форме, всегда с иголочки, всегда сильный и невозмутимый, вызывающий внутри смесь из уважения, восторга и гремучего волнения? Почему они по сравнению с ним такие букашки? И, впоследствии: чем они двое так ублажили судьбу, что та решила подарить их архонту? По мере взросления Брут обрастал скептицизмом ко всему на свете, кроме, как ни удивительно, самого главного. Власти, закона и воплотившего оных Тесея. Он — удивительная, сильная, великолепная константа. То, без чего Полис обрушится сразу, по щелчку пальцев. Стойкая старшая фигура, в которой не сомневаешься, закрывает сверкающим платиновым щитом тебя, твоего друга, твоих знакомых и весь город. За его спиной все в безопасности, никому не нужно волноваться о будущем, все защищены и закрыты тёплой крепкой бронёй. И именно за ней Тесей скрылся, не желая обнажить ничего из своей души. И это бесило. Сначала Правитель держался с ними совершенно иначе. Полис в самые первые дни восторженно взвизгнул и наклеил на них троих заветный ярлык «семья». Напрасно. Тесей же, несмотря ни на какие провокации, ни разу не назвал их сыновьями, ни на публике, ни наедине. Не ставил их в положение, заставляющее признать семьёй того, кто, по сути, чужой, пусть и благодетель всей жизни. Они были для этого, как ни крути, слишком взрослыми. И потом, вся верхушка блестящего города на пустошах состояла из сирот — он хорошо понимал, каково это, и на таких вещах не настаивал. Первое время Тесей и вовсе держался особняком. Изредка мрачно улыбался, как если бы не верил до конца в то, что они тут и правда надолго. Порой мог за головы потрепать, как щеночков, если мальчики вдруг задевали своими успехами за живое. Если радовали и внушали надежду на будущее. Под его могучими ладонями дети взрослели, каждый день открывая и придумывая что-то новое. Незаметно перешагнули рубеж совершеннолетия, охваченные огнями камер и жадно-умилёнными взглядами полисян. О да, их обожали все возможные медиа, а следом, покорно идя след вслед за трендами — и народ. Казалось бы, впору привыкнуть к трагизму, что сопутствует Полису с самого рождения, но нет, каждая новая драматическая история цепляет их, как впервые. Просто прелесть. Под питательными лучами славы мальчишки росли и менялись: высокий, гибкий и вечно одухотворённый Икар, вечно готовый сорваться с места в совершенно любой карьер — а рядом с ним Брут, крепкий, чуть заметно хмурый, излишне широкий и как будто бы нескладный. Тяжёлый на подъём и скептичный, неспособный на гибкость. Не дотягивающий и не способный стать таким же, но всегда готовый подставить плечо, если надо. По крайней мере, он сам так считал какое-то время. До тех пор, пока звёздный мир золотых сливок Полиса не доказал ему обратное, приняв в свои сладкие объятия. Ведь больше он не был ребёнком. Все двери открыты, малыш. И за всеми из них тебя любят. Брут купался во внимании, как в масле с сахаром. Неудивительно — когда вся ваша юность была пропитана насквозь чётким знанием, что выше серебра глядеть не надо, а все ваши амбиции и желания в перспективе не стоят ничего, поток обожания и сахарной мягкой нежности от всех подряд может и крышу сорвать. Хвалили все. Хоть залейся. На каждой встрече, на каждом приёме, пусть и несравнимо с Икаром, конечно — тот всегда впереди всей планеты, и принять это было более естественным, чем грызть себя за локти в бессмысленной зависти. Он платит за свою пальму первенства по-своему, не сейчас, так позже. Шаг за шагом, но новую реальность Брут не полностью, но сумел принять — его обожают, лишь немногим меньше, чем платинового гения рядом. Гладят, касаются, подхватывают под руки, заглядывают в рот и глаза, хвалят и ласкают словами. Мир вокруг закрутил его в танце, страстном и спутанном, пьяном и беспорядочном. Окутал блеском, лоском и любовью с запахом синтетического игристого. Званые вечера, закрытые вечеринки, клубы, бары, золотые тусовки, даже элитные бордели. Везде его встречали, словно самого желанного гостя на земле, обвивали множеством рук, целовали точно в краснеющие уши, любили и хотели. Полис — город удовольствий, именно таким он вырос, наконец-то начав жить, а не выживать, и отказывать себе в чём-то здесь — просто дурной тон. Это почти неприлично. Полис не запрещает почти ничего, а особенно когда ты юный, популярный, а самое главное золотой мальчик, не связанный отношениями. Если Икар и Лия быстро расставили точки над «i», лишь бы не сожрали, то Брута ничего не сдерживало, он юн и свободен, как прекрасный цветок, который мечтают сорвать все. Он спрыгнул в море удовольствий с высокого трамплина, принимая всё, что теперь желал дать ему сверкающий Полис. Днём, закидываясь крепкими тониками, счастливо собирал в обнимку с Икаром очередную вещицу, или, быть может, придумывал что-нибудь сам, а ночью, когда того велела судьба — питался красным, пьяным, сочным признанием. Оно вымазывало ему рот до ушей, заставляя вгрызаться глубже и проглатывать жаднее, но всегда оставляло довольным. Единственным, чьё признание заполучить было слишком трудоёмкой задачей, оставался Тесей, и это раздражало и пугало одновременно. Устрашающий и волнующий до дрожи в ногах своими тяжёлыми взглядами исподлобья, низким хриплым голосом, вкрадчиво задающим уточняющие вопросы и крепкими руками, что порой ложатся на плечо будто в желании зафиксировать торопливых мальчишек на месте: уловить похвалу от него было чем-то вроде редкого природного явления. Брут всё ещё не умел понять и раскусить его, нащупать заветный путь, какой есть у каждого человека — тот, что делает кого угодно мягче, добродушнее и покладистее. Тот паттерн, выйдя на который, можно легко поднять настроение кому угодно. Тесей контролировал всё, любую мелочь, при каждой встрече на троих, при каждом выходе на ковёр, и это чувствовалось слишком явно, чтобы пытаться влезть ему в душу. Словно всякий раз он умело ловил с поличным слишком наглую руку, что силится залезть ему в голову, и отодвигал прочь — нет уж, даже не мечтай. Нащупать слабое место этого человека казалось невозможным, и именно поэтому, должно быть, каждая лишняя улыбка сквозь светлую щетину, каждый одобрительный прищур глаз и хриплое «молодцы» чувствовалось прыжком выше собственной головы. Такой человек врать не станет, и попусту распыляться тоже — вы оба и правда хорошо постарались. Оба. Никогда не ты один. Тебе уже двадцать, но выделиться сам ты не в состоянии, ты всегда придаток, всегда тень во внутреннем сиянии Икара, что каждый раз впереди тебя. Ненамного, самое-то обидное. Впрочем, побед это не умаляло — каждый одобрительный взгляд, брошенный неколебимым строгим Правителем, Брут жадно ловил, сжирал и фиксировал, как на доске почёта. Икара тот не побеждал в пирамиде потребностей — но оставался неразрешимой загадкой, решать которую было интересно, словно разгадываешь значение древнего манускрипта, который не будет с тобой сюсюкаться, будет лишь ждать, что ты предпримешь, чтобы его разгадать. Брут был исследователем. Учёным, пусть и не таким блестящим, как некоторые. Правитель же либо не замечал эти странные попытки нащупать путь, во что Брут не верил ни единой клеточкой, либо прекрасно видел, но не пытался ничего с ними сделать. Ни поощрить, ни пресечь — лишь игнорировать, пока ручонки юного подопечного совершенно не обнаглеют и не попробуют забраться слишком глубоко. — Это фантастика даже по меркам нашего города. Не побоюсь этого слова, революция в мире пищевой промышленности. — блики на синем костюме Деметры беспощадно резали глаза. А может быть, дело было в том, что сегодня она была пугающе искренней, горя от восторга. Свет софитов, омерзительно выкрученный так, чтобы лица гостей оставались матовыми, нервировал всё тело мелкими разрядами тока. Впрочем, медовая гордость за сделанное перекрывала пока что всё остальное, ведь они и правда добились фантастического успеха, и отрицать это — значит, быть глупцом, — Когда синтезаторами белка оснастят пищевые фабрики, Полис и опомниться не успеет, как позади будут любые бедствия. Прошу, расскажите, каковы истоки этой блестящей идеи? — Мы просто работаем. — очаровательно хлопнув ресницами, кстати, совершенно не специально, Икар складывал руки на коленях, как примерный ученик, не замечая, как не щеках от тёплой чуть пухлой улыбки образовываются мелкие ямочки. Очаровательный, — Полису было трудно восстановиться после удара мародёров. Хочу, чтобы он больше ни в чём никогда не нуждался. Быстрый тяжёлый белок обеспечит хорошей качественной едой многие поколения вперёд, знаете, там всё несложно, он легко комбинируется с другими важными элементами и вкусами… — Знаете, Деметра, когда мы были детьми, он мечтал о том, чтобы свой собственный торт мог получить кто угодно, и не только по праздникам. — Брут не знал, зачем его перебил. Зачем решил добавить печальной приютской остринки в шоу на троих. Может, внутри себя надеялся, что за стремление сделать интервью драматичнее, его отблагодарят. А может и нет, — Мечтал научиться делать сладкое из мусора, чтобы досталось всем, кто хочет. И посмотрите, где мы теперь, Деметра? — О, как же чудесно, что мрачные времена остались да-алеко позади! — она умилённо сложила на груди свои тонкие руки с аккуратно подкрашенными перламутром ногтями и покачала головой, издав еле слышный тонкий вздох. Где-то за кадром в похожем жесте вздохнул весь Полис, что любое интервью с ними смотрел неотрывно. А тут — мало того — ещё и архонт почтил своим присутствием, а ведь обычно не жалует это всё, предпочитает делами, а не словами создавать себе имидж. Нелюдимый и на публичные слова скупой, он притянул к себе совершенно все взгляды. Без сомнения, в ту минуту за ними наблюдали все. Импульсивное сердце Брута стучало в детском праздничном волнении, — А что скажете по этому поводу вы, Тесей? Как, по-вашему, какие перспективы сулит Полису это новое оснащение? Что думаете о новой победе Икара? — Загадывать я не люблю, и вам всем это известно. Но, глядя, как изо дня в день усилиями Института город всё сильнее крепчает, я понимаю кое-что важное. — Тесей едва заметно прищурил глаза, выступил из-за гостевой трибуны и, скрипнув тяжёлыми ботинками, приблизился к замершему в непонимании и тревоге Икару. Выдержав театральную паузу, архонт вдруг протянул тому руку, точно как несколько лет назад, и сбросил бомбу, — Похоже, я и правда могу сказать, что у меня есть сын. Сын, который любит Полис так же, как я. И которым я могу гордиться. Брута оглушило. Волна из вздохов умиления прокатилась по студии, подобно взрывной. Эхом отозвалась по сотням квартир, офисов и баров Полиса, перекликаясь в глотках множества людей. Икар вежливо и идеально мягко пожал протянутую ему руку и позволил притянуть себя в крепкие, семейные объятия. Один хлопок по спине, второй, третий. Тесей смотрит на светящегося Икара ласково, и в какой-то миг бросает взгляд через его плечо, неясно впившись во второго мальчика. Брут улыбался, в ужасе понимая — он не знает, что сделал не так. Он не знает, а Тесей знает. Он всегда отлично умел отделять зёрна от плевел, мудрый, его не обманешь. Он раскусил тебя, маленький золотой самозванец, он отлично знает, что ты так не сможешь. Рассматривает тебя внимательно, словно проверяя на прочность, когда признаешь свою вину. Внутри как будто разбилось, трескаясь с каждой новой секундой, большое красивое зеркало. Вылетело из золотой оправы с треском, совершенно бесшумно, не позволяя себе издать ни единого лишнего звука. За заложенными ушами раздаётся взволнованное, но искреннее: «Спасибо, спасибо, я вас не подведу!». Икар не подведёт. Он никогда не подводит. Изнутри Брута царапали тысячи мелких омерзительных насекомых, пытаясь вылезти через глотку, а улыбка не сходила с фасада лица, совершенно не добираясь до глаз. Ему никогда не стать таким же. Он не дотягивает. Снова. С того-то дня и изменилось всё в этом буйном сером море мелочей. С того самого интервью, кажется, Тесей отчётливо выбрал, кого собирается выделять, а кого — игнорировать. Даже не так, а гораздо хуже — намеренно отстраняться, сводя на нет любой разговор. Брут старался. Вкладывал в работу всего себя, желая снова понравиться. Замкнулся в Институте в жажде доказать, что заслужил полученное место под солнцем, что готов работать и однажды тоже сделает что-то стоящее. Делал всё возможное, чтобы разбить стену из холода, выросшую вдруг на пути и резавшую его разум каждый день, вот только это ничего не изменит. Да, быть может, Брут и правда не дотягивал до Икара — платиновый мальчик, видимо, может быть только один. Но ведь прежде это не было большой проблемой — обоим доставалось поровну тяжёлых улыбок, незаметных мрачных шуток и потрёпываний по волосам, словно щенят. Что не так? Что изменилось? Что он испортил? Где его разоблачили? Отчего теперь Тесей сторонился его, обрывал беседы, поскорее заканчивал любой разговор, словно вечно куда-то спеша? Отделывался от него сухими деловыми командами и такими же сухими, закрытыми похвалами, но в то же время, когда деться было некуда, порой пронизывал взглядом до самых костей — мутным, непонятным, необъяснимым. Сумрачным настолько, что становилось страшно — о чём думает, что собирается делать, что решает там, в перегруженной голове? Оглядывал медленно, с ног до головы, внимательно, цепко, приковывая к месту, но всякий раз отмахивался, ни к чему не приходя, и велел идти прочь. То тронет по привычке за плечо, как раньше, то в тот же момент отринет руку, словно обжегшись. То позволит себе на мгновение расслабиться, улыбнуться, кивнуть ласково — то снова сдвинет брови и вернётся к делу и сухому, негромкому тону. Брут не понимал, хотя искал тщательно. Ухватиться было не за что, а спросить напрямую просто не хватало смелости. Непонимание ломало на части, ведь Брут хорошо видел знаки. Золото не позволяло выбраться за пределы привычного спектра, но противоречий внутри хватало и так. Он слишком любил Икара, чтобы на него злиться — да и можно ли злиться лишь потому, что сам не сумеешь стать таким? Правильно ли злиться на цветок, прекрасный и напитанный солнцем, за то, что он хорошо растёт, за то, что он такой красивый? Нет, нельзя. Только на себя, пожалуй, и можно, ведь ты так не можешь. И никогда не сможешь. Как-то раз Икар подловил его на таких мыслях вслух и очень сердился — мол, ты мой друг, я ценнее тебя никого не знаю, и ты мне важен любым, чтобы больше никогда не говорил так. Хорошо помнилось, как приподнялись домиком его брови, а глаза встревоженно жалобно заблестели, бессловесно пытаясь помочь, поддержать, обнять. Икар обнял. Крепко и ласково, обеими руками, бормоча о том, что «ты для меня всегда первый». И на время это даже помогло, обласкало, спрятало. Но сейчас сопротивляться омерзительным нарциссичным мыслям было невозможно, и Брут перестал пытаться. Любовь надо заслужить. Брут старался забыться. Задушить себя работой, как одержимый, погрузиться с головой в проекты Института и не вспоминать о реальности за его стенами, пока Лия не тронет ласково за плечо — очнись, ты нужен снаружи. Наблюдать исподлобья за Икаром и радоваться его маленьким победам, которые он всегда хочет разделить с тобой. Подбегает, словно ребёнок, тарахтит и светится изнутри, хорошенький, живой. Чудо, а не человек, наше солнышко, наш платиновый мальчик. Брут улыбался, давал победную «пять» и возвращался к работе, не переставая пытаться. Трудиться и отринуть всё, что мешает. Оставить кристальный чистый разум, где всё логично и упорядоченно, позволить ласковому золоту приглушить все суетные мысли. Думать о важных вещах, а не о том, как себя ведут другие люди. Затихать и замирать, когда Правитель приходит посмотреть, как идут дела в Институте — а он ох как любил заглянуть без предупреждения. Бояться чего-то. Чего? Брут не знал, и неизвестность резала на куски горло, не давая сглотнуть. Колола в бок раздражающей ржавой иглой. Влезала в голову против воли, смешивая холодные спокойные мысли с какой-то дрянью. Мешала думать, работать и импровизировать так, как прежде. В тот день Тесей зашёл поздно. Сильно позже обычного. Они двое тогда заработались сильно, настолько, что кроме них в лаборатории осталась всего пара человек. Удивительно было, что Правитель не спал в такие часы, и больше того, зачем-то зашёл. Бросил пару деловых слов Афине, перемигнулся кивком с Икаром. Ошпарил молчащего Брута, измазавшего пальцы в цветном топливе для генератора, тяжёлым смурным взглядом, пробирающимся вовнутрь. Где-то в этот момент замкнуло в голове — нужно убраться отсюда. Обычно он был не прочь остаться на ночь, если утром никуда не собирался — ведь по ночам их двоих здесь просто никто не тронет. Рано или поздно свалят и другие работники, оставив их вдвоём, наедине с сотней различных игрушек и со спокойной душой. Можно болтать, веселиться и шутить, как в детстве, собрать ненароком очередную хрень вроде летающей кофеварки, и радоваться тому, как она впервые взлетела сама. Но о том, чтобы в такие часы сюда заходил Тесей, и речи быть не могло. Что ему тут нужно в такой час? Странная подкожная злость, обида с примесью беспокойства, прилила вдруг в ноги, заставив те двигаться самостоятельно. Бежать. С Икаром попрощался скомкано, второпях пробормотав что-то о том, что было бы неплохо выспаться сегодня. И что ему тоже не помешает, а то Лия будет сердиться. Свинцовый взгляд архонта следовал по пятам, выжигая на спине тяжёлый знак отличия, и только лишь за стенками стеклянного лифта, ведущего в башню, Брут мыслил себя в безопасном одиночестве. Двери разомкнулись, Брут охрипло бросил вникуда: «Всем до завтра!». Один шаг в пустую стеклянную коробку, одно нажатие кнопки, всего несколько секунд отделяют его от разгрузки, в которой голова сумеет наконец замолчать. — Подожди, Брут. Задержи дверь. На языке закрутилось кусочком фальшивого мяса не самое красивое слово. Такие слова в приличном обществе не говорят. Тревожно мигнула красная кнопка удержания дверей — перед архонтом их закрыть нельзя. Нельзя просто взять и уехать. Нельзя. Будь он хоть трижды вашим чёртовым благодетелем, но нельзя. Крепкая фигура, схваченная серебряным плащом, очень скоро встала рядом, почти что плечом к плечу, обдав знакомым запахом. Высокий. Даже слишком, хотя, наверное, это скорее проблема Брута, что выше метра семидесяти так и не вырос. Он помнил, как схватил себя за локти, не шевелясь, как мучительно отсчитывались секунды после негромкого низкого «спасибо». Как лифт разогнался, поднимаясь из подвалов Института всё выше и выше, как в один момент сквозь стекло раскрылся прекрасный вид на никогда не спящий Полис, сейчас такой далёкий и бессмысленный. И то, как в одну роковую секунду кабина лифта, жалобно пискнув, вдруг замерла, окутав обоих своих пассажиров ночной темнотой, неестественно синей, в которой каждая деталь непривычно размывалась. Они были слишком высоко, чтобы кто-то, кроме Брута, видел, как рука архонта зажала пальцами кнопку экстренной остановки, что существует там на случай аварий. Та вспыхнула красным ободом, послушно заставив кабину застыть посреди нигде, между этажей. Ноги за мгновение стали ватными вне всяких изящных метафор. В голове пульсировали вопросы. Что происходит? Что значит тёмный, взволнованный, но пытливый взгляд напротив, в котором плещутся волны? В синем свете ночи Тесей напоминал собой каменную статую, словно памятник своему собственному удивительному, безопасному величию. О да, наверняка подобное будет стоять в городе уже в будущем поколении. Грубая челюсть, натренированная рублеными речами и жёсткой пищей. Изумительно прямая осанка. Излишне собранный вид, сдвинутые густые брови, напряжённые до предела плечи — казалось, что внутри него вот-вот всколыхнётся цунами, от которого не будет спасения. Онемевший Брут видел своего правителя разным, но таким — никогда. Пауза, повисшая между ними в синей тишине, растягивалась на мучительные мгновения. — Архонт, что не так? Почему мы стоим? Может быть, мы… Почти в ту же секунду, бессловесно велев замолчать, шершавая тёплая рука, которую Брут так хорошо запомнил с самой первой их встречи, вдруг рывком схватила его за широкую острую челюсть. Приподнял повыше - смотри на меня, не отводи своего испуганного взгляда. Подавившись воздухом, тот послушно замолк и замер, не умея заставить себя оборвать контакт глаза в глаза, распахнувшись перед ним по первому зову. О, Логос. Он ведь и правда видел знаки, верно? Видел, как, выделяя одного из двух мальчиков, Правитель заставляет себя оградиться от второго. Замечал, как он остерегается прикосновений, как ограничивает любой контакт, чтобы не дать себе повода. Чтобы не разрешить себе лишнего. Прямо сейчас в русой голове Брута складывался такой простой, но такой шокирующий паззл. Взгляд напротив из мучительно непонятного секунда за секундой превращался в жадный. За изнуряющие душу мгновения крепкая хватка Тесея сменилась на ласковую, почти нежную — пальцы, прекратив сжимать челюсть, огладили по щеке, коснулись уха, даже немного шеи, касаясь бережно и осторожно: прости, не хотел напугать тебя. Слов не требовалось — они оба были достаточно проницательны, чтобы не разрушать тишину. Кожу рвали иглами мурашки, когда Тесей, склонившись над ним, ненадолго замер, будто спрашивая разрешения, и, не увидев протеста, вдруг прикоснулся губами за ухом. Там, где волосы острижены совсем коротко. На коже отозвалось дыхание, раскалённое, живое. Кости оцепенели где-то внутри тела. Правитель коснулся уха, оглушив таким тихим в пустом лифте звуком в самый мозг. Его целовали медленно и ненастойчиво, даже по-джентльменски, чуть ниже к шее по обритому виску, второй рукой в это же мгновение крепко, с силой взяв за плечо. Почти стиснув, словно боясь, что мальчик вот-вот сорвётся с места и куда-нибудь выпрыгнет. Чёрт знает, сколько это длилось — состояние шока раздробило чувство времени Брута на ближайший час. Но в какой-то момент, насилу заставив себя оторваться, Тесей внимательно обвёл его взглядом, казалось, фиксируя каждую мышцу лица, каждый мимический элемент, и негромко, хрипло заговорил. Голос отлетал от стен лифта, не оставляя больше ничего. — Мне нужен твой ответ, Брут. Но только если ты согласен — принуждать тебя ни к чему я не собираюсь. Хорошо понимаешь, что это значит? Понимаешь. Ты же догадливый мальчик. Внизу живота всё завязалось в болезненный узел. В голове запульсировало сразу десятками, нет, сотнями вопросов. Брут второпях цеплялся за мысли, а те лишь непокорно выскальзывали из пальцев, бросая его наедине с внимательными глазами Правителя. Что будет, если он согласится? Что будет, если он откажет? А если вдруг что-то пойдёт не так, можно ли будет вернуть всё назад? А разве пойдёт? Ведь у Тесея не бывает «не так», у него всегда всё хорошо и правильно. Это действительно происходит? Что это значит для него? Может ли он отказаться, стоит ли попросить время на отсрочку? А хочет ли он отказаться? Его правда выбрали? В самом деле? Правитель выбирает его не как сына, а как любовника? Быть может, это именно тот подарок судьбы, о котором он просил в тщетной попытке понять свой промах? Сердце заколотилось так, что, наверное, было слышно снаружи. Нет, не снаружи лифта, а снаружи Купола. Брут бессловесно метнул взгляд на собственное запястье, золото игриво подмигнуло в ответ. В голове тикали острые, как иглы, секунды, а тёплые крепкие руки, ошпарившие его несносным восторгом, манили в свои объятия — так ведь будет лучше. Архонту не отказывают. Ему нельзя сказать «нет». Его не нужно бояться. Рядом с ним в любом случае всё будет хорошо, беспокоиться будет не о чем. Он — безопасность. Он — константа. Он — позаботится. Полис снаружи покорно молчал, а время остановилось в ожидании решения. Брут выпрямил спину и искренне уставился точно в глаза напротив. — Я согласен. Пусть так и будет. До тех пор, пока вам это угодно. — поспешил он подстраховаться, почти тут же одёрнув себя. Незачем лишний раз себя возвышать, ты всё ещё самозванец, — В любом ином случае я… — Полно тебе. Не подобострастничай. Тебе не к лицу. — в эту секунду на тревожном лице Тесея обрисовалась-таки улыбка. И не сравнить её было с той, что озаряла толпу на шоу. Совершенно другая, облегчённая, искренняя, хоть и совсем слабая от пружины, что только сейчас позволила ему отпустить давление внутри. Словно огромный валун сорвался только что с его плеч, разрешив внутри какой-то ужасный конфликт. В следующую секунду пути назад не было — схватив мальчишку за открытую шею, Тесей притянул его в свои руки. Вторая из них крепко стиснула талию поверх чуть помятого лабораторного халата. Поцелуй обжёг, запомнившись и отпечатавшись лучше, чем любой танец в местных борделях. Неспешный. Уверенный. Он поглощал любую волю, ласково покалывая щетиной. Крепкие руки обвили с обеих сторон, позволяя прижаться и послушно замереть. А ведь если подумать, Брут так давно не плыл по течению. Так давно не мог себе позволить просто расслабиться, верно? Что может быть плохого от того, что он побудет в чужих руках, которые направят, наставят и помогут сделать правильный выбор, когда это будет необходимо? Неужели найдётся в мире хоть один человек, кто не хотел бы такого? Разорвав тяжёлый мокрый поцелуй ненадолго, архонт, кажется, наконец заставил себя расслабиться. Цунами внутри унялось не иначе как чудом. Полный замутнённой нежности взгляд обводил Брута по контуру, выжигая каждую часть тела в памяти. Дышать получалось едва-едва, мокрый рот не слушался, — Теперь многое изменится. Но пока что, мальчик мой, обещай мне - никому ни слова. Я сам решу, как это преподнести остальным. Да, даже Икару. Понимаешь? — Понимаю, Тесей. Даже Икару. Никто не узнает, если не попросите меня сами. Лифт двинулся. Второй поцелуй оказался глубже и властнее, заставив Брута окончательно потеряться в чужих руках. Поддаться, расслабиться и мягко послушно дышать, греясь в безопасных объятиях лучшего человека в Полисе. Сердце стучало громко и взволнованно. Золото бликовало от уличных огней своим нежным лоском. Неспящий Полис жил свою бурную жизнь, не подозревая, как сильно его способна изменить всего-то пара лет. Впрочем, тут они с Брутом были весьма схожи — он тоже не подозревал.