Один догадливый мальчик

— Не отстраняйся. Не дергайся. Смирно, Брут. Спокойно. Брут был наполнен. Крепко, горячо и неприлично мокро наполнен. Изнутри распирало, тесно, жарко и до приятного больно, словно все тело сводило сотней маленьких пыточных устройств. Вокруг застыло всё, будто время, спешащее по своим делам, вдруг оступилось и сорвалось в пропасть. Уши заложило в одно мгновение, а каждая секунда тянулась мучительно длиннее предыдущей. Голова вдруг почувствовала такой ватной, как если бы в одночасье Брут тяжело заболел, да так, что дышать не выходит. Мышцы гудели, распирая изнутри жаркой, сухой пульсацией. Больно. Смазки не хватает. Та, что была, вся куда-то растерялась, исчезая с каждым новым толчком. Тесей уверенно двигался прямо здесь, внутри, под мучительно удачным углом, настолько, что тело полосовали рваные импульсы, с каждым разом впиваясь волной смятого удовольствия. Он тоже чувствовал это. Что-то странное. Незнакомое. Как если бы за окнами башни таилась толща воды, что вот-вот разнесёт в клочья стёкла и разорвёт на части их пьяные, помятые, разгоряченные друг другом тела. Тесей навалился на него почти всем своим весом, держась лишь на локтях, спрятал под собой, прижав к груди наголо. Оглушающий, громоподобный стук сердца — единственное, что осталось из звуков во всей полумрачной квартире архонта. Быстрый, жадный, почти голодный от странной, невнятной тоски, он грохотал в ушах, откликался между мягкими бёдрами, ныл в запястьях и вырывался изо рта горячим красным дыханием. Когда-то гладкая, но теперь безобразно мокрая постель под спиной дурманила смесью запахов. Веки подрагивали. Влажные. Замутненные. Тесей замедлился, вдруг поймал его плавающий взгляд и, обдав обжигающим алкогольным дыханием, прикоснулся губами к шее. Его взгляд свинцово-тяжелый, мутный от выпитого, но бесконечно влюблённый — он отпечатывает на лице клеймо, и это чувствуется, как никогда прежде. Такое, что даже посторонний поймёт, кому принадлежит этот холёный учёный мальчишка. Такое, что почти чувствуется им самим. Ученик, конечно, мрачно усмехнулся Брут про себя — для кого это тоненькое, эфемерно-нелепое прикрытие? Для маленьких глупеньких жителей Полиса, каждый из которых хочет на его место, не зная о Правителе ничего? Для золотой элиты, что уже давно перестала быть его друзьями, а лишь сплетничает за спиной? Или, может, для кроткого, взволнованного Икара, мягкий взгляд которого каждый день задаёт всё больше вопросов? Чушь. Все знают, кому он принадлежит. Все догадываются, все понимают. Эта невинная ложь призвана лишь выстроить между ними тонкую тюлевую стену, которая должна остаться целой. Тесей боится уязвимости. Боится привязанности, словно огня. Дитя войны, преданное близкими людьми, брошенное наедине с городом и каждый день находящееся в себе силы держать его на крепких, но таких хрупких плечах. Мог ли он сложиться иначе? Ведь куда проще сделать вид, что низкорослый странный мальчишка в новеньком костюме тебе всего лишь ученик, чем дать врагу знак — вот дорогой мне человек, бей. Это же так естественно. Наверное, он никогда и не верил в то, что их маленькую тайну обнародуют по-настоящему. Он же не дурак. Он же догадывался. Брут коротко, еле слышно застонал, чувствуя, как мокрые поцелуи отпечатываются один за другим повсюду. Ещё поцелуй, ещё, словно Тесей желал замереть в этой вытекающей секунде, ещё и ещё, перерастая в грубые, хозяйские, но желанные касания языка. Горячего, мокрого языка на шее, щеке и губах, опаленных сухим дыханием. Следы оставались везде, расплываясь горячими пятнами. Нежную кожу покалывала щетина, заставляя жмуриться в смеси неги и усталости. Удушающая волна жара накрыла Брута с головой, мешая дышать и сопротивляться, руки лежали по разные стороны, словно бесполезные мясные змеи. На одной из них поблескивало потухшее, почему-то мёртвое золото. Пьяный разум пытался догнать утекающую мысль — что случилось? Что с браслетом? Это только у него или у всех какой-то сбой? Алкоголь плескался между вопросами горячим спиртовым бульоном, мешая задать полноценно любой из них. Он выпил слишком много, пусть и совершенно против собственной воли. Маленький скользкий Брут не умел пошевелиться. Руки вокруг сомкнули долгожданную клетку — а тело льнет к ней, ища безопасности, поглаживая и лаская. Он мог лишь беспокойно дышать и постанывать, чувствуя, как секундная заминка заканчивается — архонт хочет ещё, и отказать не просто нельзя, а невозможно где-то внутри, в голове. Он не хочет отказывать, он выдержит ещё, он примет, он умеет. Толчок. Ещё один. От каждого из них Тесей негромко, но ощутимо порыкивает, ему хорошо с Брутом, да. Мягко, но с силой насаживает на себя, оглушая шлепками и придерживая за вспотевшие бледные плечи. Ловит стоны губами, крадёт их и прячет где-то в себе. Чередуя ласку с властью, а порой мастерски их смешивая, не позволяет сделать ни одного лишнего движения. Стискивает в крепких, мягких, сильных руках, прижимая к себе за спину, наговаривая что-то чуть слышно в самое ухо низким бархатным гудением. Одними лишь прикосновениями и звуками внушая заветную мысль: «Я хочу тебя так сильно, что забываю обо всём людском, мой мальчик. Хочу одержимо, как дикий зверь, и готов свернуть горы, чтобы заполучить тебя». Брут прокручивал эти слова в своей голове, придавая им нужный тембр своим тонким воображением, и послушно плавился. Это внушало искристую, блаженную нежность. Ты способен принести ему покой, любовь и ласку, в которой он нуждается. Ты на своём месте, золотой мальчик. Ты желанен, ты первый, один твой вид внушает ему жажду, от которой даже такой умудренной персоне невозможно отказаться. Перед ним лежит весь Полис, готовый подобострастно целовать ботинки, а он желает именно тебя. Он выбрал тебя. А значит, твой долг отблагодарить его так, как архонт того достоин. Отдать всё, что ты можешь — душу, разум и мокрое гибкое тело. Плевать, что чуть больно, что сухо, что чересчур пьяно. Ты совсем ничего не можешь контролировать, ты беспомощен в его руках, ты забыл, как шевелиться. Плевать, что потолки спальни кружатся, переплетаясь с углами, тёмными палантинами и шрамами на его теле. Едва ли ты помнишь, сколько это длится, даже не помнишь, что за тайну сегодня тебе доверили. Воспоминания и мысли утекают из когда-то здравого разума, словно песок сквозь сито. Плевать, что твои еле заметные просьбы чуть смазать не слышат. Переживешь. Поболит и перестанет. Медицина Полиса всё вылечит. Разве все эти мелочи не стоят его любви, его желания, его обожания и его безграничной, импульсивно-страстной нежности? Его поцелуев, что пробираются глубоко в горло, овладевая тобой каждый раз по-новому, до головокружения. Его рук, обнимающих тебя крепко и нежно, как самое дорогое свое сокровище, драгоценность, похищенный алмаз, сокрытый ото всех. Его голоса, что невнятно гудит на ухо что-то обжигающее, порыкивает и ласкает, заставляя весь живот перекрутиться в узел от морального голода — ну же, притроньтесь ещё, коснитесь меня своими словами. Скажите ещё что-нибудь. Его всевластия и всесилия, что окружают безопасностью и покоем, словно глухим тяжелым одеялом, в котором всегда всё хорошо. Ради этого можно наплевать на всё, на самом-то деле. Даже на то, что тебе почему-то вдруг стало так страшно. Страшно. Невыносимо страшно. Болезненно страшно. Страшно, страшно, страшно! Где-то внутри в считанное мгновение треснуло тонкое стекло. Импульс пробежался по телу, вонзаясь иглами в каждый миллиметр кожи, заставив дернуться, словно от удара током. Всего несколько секунд потребовалось волне, чтобы продавить его разум и обрушиться на него иррациональным, незнакомым, паническим ужасом. Затопить целиком, не оставив снаружи даже кончиков ушей. Что-то переломилось, изменилось, хрустнуло внутри хрупкой веточкой прежде, чем взвыть тысячей острых, болезненных, рвущих кожу вопросов. Почему он здесь? Почему его игнорировали столько чертового времени? Чем он заслуживает то холод, то пламя? В чём провинился, где облажался? Почему он такой омерзительно пьяный? Почему так жарко, почему так больно? Почему вдруг стало так трудно терпеть, почему захотелось скулить, плакать и кричать, почему при этом из обожженной, податливой, мягкой глотки не вырывается ни звука, кроме тех, какие архонту угодны? Кроме постанываний и торопливого дыхания. Почему эта квартира такая чужая, что за чувство бурит его изнутри от каждого нового слова, поцелуя или толчка? Почему этот человек, что навис над ним огненной тяжёлой фигурой, пугает и восхищает так сильно, что не выходит дышать? Почему так сильно хочется вдруг исчезнуть, стать никем и ничем, песчинкой, пылинкой среди чёрной пустоты, лишь бы больше не быть здесь? Спрятаться в шкаф, зарыться под одеяло, словно испуганный ребёнок, сжаться в комок и ждать, когда пройдёт? Нет же, нет, Брут, проглоти это, ты справишься, убеждал он себя бессловесно, пытаясь оторвать от себя липкие синие мысли и выбросить прочь, куда-то за пределы постели. В этом безумном приступе ты разберешься позже, когда Тесей не будет видеть тебя, когда появится время на подлатать. У него и без тебя полно забот. Ему ни к чему видеть твою нестабильность, ему не нужны сейчас твои истерики, крики и слёзы. Проклятые слезы. Глаза намокли почти в то же мгновение, стоило только попытаться запретить себе плакать. Брут стиснул зубы, обнял мускулистую, разорванную шрамами спину обеими руками — так крепко, чтобы чёрная бездна под ними не поглотила его. Нет, нет. Тесей сбережет, он знает это. Тесей спасёт, закроет платиновым щитом, спрячет и не даст в обиду. Так всегда было, и сейчас будет. В тщетной попытке спрятать слёзы, Брут прильнул к драгоценному, насквозь сырому от пота плечу, зарылся в него, словно ища укрытия, и второпях принялся раскрывать свой собачий скулеж стонами. Он цеплялся за хрупкую лживую картинку, как умел, но пальцы непослушно соскальзывали с острых граней. Незнакомый, случайный, чужой страх оказался омерзительно липким. Он пристал к коже, нарастая с каждой секундой ужасной чёрной смолой, заставляя чувствовать — ужас трахает его в самое сердце, как вещь, как обезличенную куклу, не спросив и не подготовив. Страх переплетался с чем-то больным, мерзким и непристойным, что любой порядочный человек захотел бы спрятать. Брут чувствовал себя жалким, маленьким и ужасно нескладным, неуместным в каждой клеточке, но едва ли умел понять, почему. Это не поддавалось никакой логике, просто вдруг атаковало его из ниоткуда. Алкоголь спутался с ново прибывшими чувствами в кошмарную воронку, что-то случилось, виноват браслет, с ним что-то не так! Сбой не восстанавливается, контроль не возвращается. Сколько ему ещё это чувствовать? Как долго мучиться? Почему оно там, в глубине? Когда выросло, как долго гнило внутри, маскируясь под бытовую тревогу? Мощные руки Тесея прижали его покрепче, силясь спрятать от внешнего мира, сохранить и собрать из кусочков, внутри сквозь боль укололо любимое, белое тепло. Он справился, он отблагодарил, он отдал, сколько смог. Жаркие мокрые поцелуи покрывали его, отписываясь следами на всю жизнь. Рваные рычащие стоны, похожие на гром, откликались в правом ухе. Брут попытался задавить ком воздуха, что раздувался в груди непослушно. Попытался затолкать внутрь незваные чувства, сдержаться, пока Правитель не видит, обвив его за сильные любимые плечи и по привычке чуть наминая в уязвимой точке. Правда, попытался. Но предательский всхлип вырвался наружу без спроса. — Вот так, мой мальчик. До чего же ты красивый. Полно тебе, не дрожи, иди-ка сюда, ко мне, ближе. Хочу посмотреть на тебя. — похоже, выпустив сдавливающий душу пар, Тесей вновь позволил себе эту дробящую, болезненную нежность. Каждый раз она била точно в цель, заставляя отложить на дальнюю полку любые вопросы и спокойно греться в его руках, словно дитя в колыбели, радостно и беззаботно. Мягкой силой он велел отстраниться, расцепить мёртвую хватку, показаться ему во всём омерзительном, плаксивом, жалком виде. Брут противился. Прятал глаза за запутавшейся прической, обычно такой аккуратной, таращился в потолок, что угодно, лишь бы не дать поймать себя. Вот только знал, должно быть, что провалил эту миссию, еще не начав — ведь от архонта ничего не скроешь. Горячая ладонь, мягко коснувшись лба, бережно открыла его от мокрых волос, не позволяя отвести взгляда. Словно в этот момент даже моргнуть в другую сторону будет преступлением. В спокойно-свинцовых глазах, блестящих от наслаждения, ощутимо мигнула тревога. Всесильное море, что только заняло свои волны, снова беспокойно зашевелилось в подозрении. Тесей чуть приподнял его за подбородок, обнажая морально, веля дать рассмотреть себя. Покачал головой в немом переживании и вдруг погладил, медленно, тяжело и непростительно ласково. Так, как Брут не заслуживал. Так, как он совершенно себя не чувствовал. Внутри разорвался непрочный шов спокойствия. Второй всхлип, третий, Брут едва ли держал свою дрянную грязную глотку от слез, — Что с тобой? Тебе плохо? Посмотри на меня, Брут, посмотри, не отводи взгляд, ну же. Ох, проклятье. Неужели я всё-таки ранил тебя? Ничего-ничего, ты со мной, ты в безопасности, мой мальчик. В полной безопасности. Дай-ка взгляну, что не так с твоим браслетом? Откуда вдруг эта истерика, а? Это ведь на тебя совсем не похоже. Так, сейчас же дай мне руку, я посмотрю. Давай, Брут, я тебя не обижу. — Тесей, что со мной происходит? — он протянул руку так быстро, словно от этого зависела его жизнь. Внутри вместо сердца, похоже, вовсю работал отбойный молоток, а загруженный в алкогольных парах разум отказывался сосредоточиться хоть на чём-нибудь, кроме нависшего ужаса. Он пытался заставить себя заткнуться и просто подумать, но получалось лишь цепляться за то, к чему привык. За безопасность. За Тесея и его спокойный, низкий, ласковый голос. За его руки, пристально рассматривающие потемневший печально браслет одними касаниями в попытке перезапустить. Второпях Брут анализировал, судорожно вычислял: архонт пусть и хмурится, но взглядом не тяжелеет, а значит, вовсе не злится. Да, на тебя не злятся, ни за сбой, ни за твою никчемную истерику. Он лишь беспокоится, бережёт тебя, хочет защитить. Взгляд медленно полз вокруг в тщетной надежде зацепиться за какую-нибудь неприметную деталь и забить ей свистящую дыру в голове, как вдруг наконец нашёл. Платиновый браслет архонта. Обычно мерцающий спокойным ровным сиянием, сейчас точно так же тревожно молчал, — Тесей? Кажется, ваш тоже. Это похоже на общий сбой. Тесей метнул на своё запястье взгляд, которым при желании можно было бы прожечь злополучную вещицу насквозь. Беспокойство. Тревога. Один резкий рывок, второй, и вот платиновая безделушка, сейчас такая же бесполезная, как и многие другие, уже в его ладони. Как странно, подумалось тогда: кажется, за всё время Брут ни разу не видел своего Правителя без браслета. Кожа под ним была куда бледнее, уязвимее, быть может, даже нежнее. Брут потянулся в желании притронуться, но лишь одного взгляда архонта хватило, чтобы передумать в тот же миг — не надо. Впрочем, куда интереснее для пытливого взгляда было совсем другое — небольшая, чуть заметная татуировка, что пряталась под привилегированным статусом от любых любопытных глаз. Маленькая, неприметная надпись, таящаяся на запястье, точно под шершавой ладонью. Затертая от времени, выцветшая, но вполне различимая — ἀγάπη. К полу божественному образу Правителя вдруг приросла новая человеческая деталь, татуировка, у Тесея есть татуировка. Что бы она могла значить? На каком она языке? С каких она лет, может ли быть, что с довоенных? Почему она прячется под браслетом так, что даже фаворит ее не видел? Как если бы Тесей не любил то, что сделал ее когда-то, но и расстаться, свести не желает. Брут был готов поклясться, что даже если бы он и спросил, сделал бы только хуже. И ответ бы навряд ли получил. На мгновение Тесей замер над этой надписью, словно перебирая внутри себя кадры потрепанной пленки, и, вдруг опомнившись, нахмурился и вернул браслет на законное место. Пожалуй, только сейчас удалось заметить разрывающийся в истерике звонок умного дома — кто-то явно ломился в дверь квартиры. Как долго? Они не обратили внимания. Внутри укололо — кого там принесло? — Правитель, вы в порядке? Правитель! — обычно спокойный, измотанный и невыносимо саркастичный голос Сенеки сегодня звенел ничуть не меньшим ужасом. Он рвал слова на мелкие клочки, выкрикивая их во входную камеру, словно ребёнок, чеканящий со стула праздничное стихотворение. Маленького окошка камеры хватило, чтобы увидеть, как секретарь, лохматый и смертельно напуганный, не умеет найти себе места, и как его глаза вспыхивают, получив наконец ответ, — Вот вы где! Что происходит? Неужели Фемида вас не позвала? У нас ЧП, Тесей, что-то произошло, браслеты отключились! Инженеры говорят, что один из генераторных узлов ушел со связи, бригада уже в пути! Тесей! Вы меня слышите? Вы мне нужны! На улицах беспорядки! Брут был готов поклясться, что видел, как с лица Правителя отхлынула раскалённая кровь. В одно мгновение, словно попав в парализующий луч, Тесей замер, как был, стиснув в пальцах замерзшую руку фаворита. Всего на несколько секунд, в которые его опытный, подкованный страхом разум выстраивал себе карту действий. Прямо сейчас он вырвется из оцепенения, наденет одно, потом другое, отдаст инструкции и уйдёт, оставив Брута одного. Конкурировать с Полисом не мог ни один фаворит, и тот это прекрасно понимал — в конце концов, именно из-за такого отношения они все до сих пор в безопасности. Именно поэтому Тесей всегда защитит, спасёт и укроет. Укол обиды послушно притих без всякого золота, сменяясь привычным утешительным паттерном: надо поддержать его настолько, насколько возможно, слушаться и не донимать. Следовать приказам. Не мешаться и быть максимально понимающим. Сейчас ему от тебя нужно именно это. Бессловесно встретившись взглядами, Брут кивнул и освободил свою руку, почти физически чувствуя, как внутри рвутся хрупкие нити покоя, которые даровали объятия Правителя. Чувствуя, как остается один. Тесей дал свой чуть заметный ответ, потянув сжатые губы подобием улыбки — спасибо. — Сейчас буду, оставайся там. По пути расскажешь, что тебе известно. — и, оборвав связь с измученным ужасом секретарём, тут же принялся собираться. Как можно быстрее вернуться в привычный неуязвимый облик, что он показывает городу, спрятать любую неуверенность и серость, надеть платиновую маску и, словно по волшебству, снова стать великолепным, бьющим без промаха, непобедимым архонтом. Скрипнули сапоги, любимый плащ вернулся на крепкие плечи, в которые всего пару минут назад Брут прятался, ища защиты от спонтанного ужаса. Страх не желал униматься. Не стихал, как бы он ни пытался снова мыслить рационально. Кусал сердце сотней острых длинных, словно иглы, зубов, оставляя рубцы и разрывая сосуды. Браслеты отключились у всех. И ладно он, золотой, вдруг позволил окутать себя непонятному липкому страху. А что же тогда с серебром, медью, сталью в конце концов? Что сейчас творится в небольшой, но такой опасной тюрьме Полиса? Что происходит на улицах? Брут смотрел в глаза Тесею, следуя за ним безмолвным взглядом, и отчётливо видел в них те же самые разгорающиеся мысли. Правитель остановился, охватив оставшегося в постели Брута встревоженным взором, словно оценивая, что с ним, таким неудобным, теперь делать. Его голос звучал собранно, тихо и удивительно взвешенно, — Слушай внимательно, Брут. Я разберусь, что происходит, а потом вернусь к тебе. Ты остаешься здесь, в этой квартире, и ни при каких условиях не покидаешь ее. Ты сейчас нестабилен. Не хочу, чтобы ты попал в беду там, снаружи. Допуск сюда есть только у меня, никто не найдёт тебя и не причинит тебе вреда. Будь здесь, пока я не вернусь и не скажу, что делать. Ты меня хорошо понял? Ну же, говори. Что ты делаешь после моего ухода? — Остаюсь здесь, мой архонт. Жду вашего возвращения. Вам не о чем переживать, я найду себе занятие прежде, чем вы вернетесь. — Брут сам не ожидал того, насколько спокойно и уверенно прозвучал, словно на секунду удалось проглотить истеричный никчёмный спазм и вернуть себе толику привычного достоинства, — Всё будет хорошо, Тесей. Нет нерешаемых задач. У вас всё под контролем, помните об этом. — О, мой мальчик. — Тесей покачал головой и, одним движением приподняв лицо фаворита за подбородок, снова одарил поцелуем. В этот раз совсем иным — тёплым, ласковым, торопливым и полным пульсирующей тревожной нежности. Большая шершавая ладонь отозвалась на макушке, увесисто погладив, словно щенка, что хорошо себя ведёт. Архонт выпрямился и скрылся за дверью, готовый прямо сейчас спасти свой город от любой напасти. Из-за входной двери вдруг раздался его голос. Совсем иной, не как в спальне. Громкий, металлический, бьющий без промаха, — Фемида! Запереть квартиру на штатный протокол. Соединение сохранить. До моего возвращения. И только лишь теперь, оставшись в долгожданном, чёрном, тоскливом одиночестве Брут рухнул на влажную постель, до сих пор убитую пьянящим запахом, уткнулся в подушку носом и честно попробовал расплакаться. Так, как этого совсем недавно просило всё его существо. Не вышло. Проклятые слезы не шли. Закупорили глотку, сдавили грудь, но не шли, должно быть, уже по привычке. Ещё бы, усмехнулся он тогда себе под нос горько — когда в последний раз вообще доводилось плакать, а не решать проблемы спокойной холодной головой? Должно быть, именно поэтому истерика казалась Бруту сейчас такой отвратительной и чуждой. Настолько, что Правитель, похоже, вовсе ему не поверил и решил на всякий случай запечатать квартиру. Молодец, Брут, умница. О, как бы ему хотелось помочь всем и сразу. Как бы ему хотелось, чтобы заботы близких ему людей решались простой логикой, понятной и естественной для него. Вот только всё куда сложнее, и теперь Брут остался один, снова один, наедине с этим чудовищным спектром чувств, о котором он не просил. Скорее бы починили. Страх не унимался. Душил изнутри, царапая стенки желудка свинцовыми когтями. Скрыться от него не получалось даже в этой постели, воплощении покоя и безопасности. Спасения, казалось, не было нигде. Нужно было чем-то занять свою проклятую голову, пока она не решит прийти в себя. Едва ли он помнил, что, зачем и в каком порядке происходило после. Кажется, сначала позвонил Икар. Спросил, всё ли в порядке и попросил прийти на шоу, в котором Деметра расскажет о случившемся. Мол, одному беспокойно. Потом звонила Деметра — звала экспертом. Обоим пришлось отказать, толком не объяснив причину сквозь ком, застрявший в глотке. Не скажешь же им, что ваш второй эксперт сидит под замком, поскольку нестабилен и не внушает доверия своему покровителю? Нет, не скажешь. Сиди себе смирно, да смотри этот самый эфир в попытках понять, что случилось. Похоже, кто-то намеренно вывел из строя верхний генераторный узел, заставив на время отключиться и браслеты и даже сам Купол. Горожане кричали, тыкали пальцем и возмущались беззаконием. Икар сидел, сложив руки на коленях, словно самый хороший мальчик на свете, и то и дело поглядывал на браслет, ожидая звонка. От кого — Брут и так знал, и это рвало сердце сверх меры. Не дождался. Встал и вспыхнул возмущением наряду с остальными, мол, не слишком ли многое браслеты отключают, не слишком ли режут людские чувства? Брут не верил в его вину. В причастность — пожалуй, но точно не настоящую вину. Даже когда Тесей явился в студию, сверкающий, парадный и собранный, когда чуть ли не швырнул руками Харона крылья перед своим названным сыном на глазах у толпы. И когда вытащил за руку юную, тощую, испуганную до чёртиков изгойскую девчонку, что впилась в Икара взглядом затравленного оленёнка. В глазах Тесея, сплетаясь в танце со страхом, посверкивало торжество. Брут не имел сил думать о его природе. Он зажмурился от усталости и выключил телевизор. Эфир был окончен. Он помнил, как пытался спать в слепой надежде, что после пробуждения всё снова будет как прежде. Всё просто окажется глупым сбоем, к которому никак не причастен его драгоценный глупец с его чертовыми крыльями — вот только поддатый разум и простые логические выводы не желали его утешить. Необходимый до сухости в глотке сон тоже не шёл. Остывающая без заветного присутствия постель архонта не помогала, заставляя лишь ёрзать, а мысли спутывались в гниющий бесполезный ком, неуместно, омерзительно явный. Привести себя в порядок? Хотя бы одеться. Ополоснуться, смыть следы ужаса, вернуться в мягкую пижаму, что он заказал для тебя. Вернуться в постель, зарыться под тяжёлое одеяло и, словно в последнюю надежду, вцепиться в архаичную книгу, что лукаво поглядывала на тебя то и дело с ближайшей полки. Притягивала своим старинным интересом: что же она здесь делает? Какое значение имеет для дорого тебе человека? Шершавый корешок проскользил в пальцы, а прикроватная лампа для чтения сжала квартиру до одной лишь синей темной постели. Покой и безопасность. Браслет работает. Страха больше нет. Брут волевым усилием выбросил из головы лишнее и впился глазами в страницы, что, кажется, только его и ждали. Книга оказалась действительно старой — похоже, довоенных лет. Многие слова совершенно ни о чём не говорили. Автор много лет гниёт под землёй, а в здании издательства наверняка кишат мародёры. «Мифы древней Эллады», надо же, вот откуда родом весь их странный культурный код, проросший на пустошах цветущей оливой. Каждая страница чувствовалась истертой. На каждой из них было столько заметок знакомой рукой, что не пересчитать — вопросы, загадки, выделенные части текста, даже крошечные рисунки, нанесённые когда-то таким юным архонтом. Мягко, бережно перелистывая страницы, Брут ловил себя на том, что вовсе не интересуется мифами, которые и без того хорошо знал со средних классов. Куда любопытнее было всё, что рука Тесея нанесла вокруг. Его почерк тогда отличался, был беспорядочнее, но всё равно узнавался. Между страницами встречалось всякое. Вырванные из мира, но важные заметки, вроде растений, которые нельзя трогать, или грибов, долин с которыми лучше поостеречься, если не хочешь стать пищей для диких животных или, того хуже, мародёров. Розовый сухой цветок, любовно вложенный между абзацами мифа об Ариадне. Вопросы: к себе, к друзьям, что идут за ним, к миру и к Господу. Что будет завтра, послезавтра, сегодня вечером? Все ли останутся живы? Останется ли хоть кто-нибудь, или все они полягут на пути к несуществующему городу мечты? Иногда рядом находились и ответы, прозаичные, словно пощёчины: имена и даты тех, кто остался в пути. Брут не посмел бы упрекнуть его в архаизме. Его, ребёнка, возглавившего отряд из таких же детей на пути к лучшей жизни, хотелось лишь укутать как следует в это самое одеяло, напоить чем-нибудь горячим и внушить покой, который всю жизнь ускользает из пальцев. О, Тесей. Раненый, кровоточащий, измученный Тесей. Что же вы были за ребёнок? Сколько перенесли? Внутри всё заныло от боли, сжалось стальными пластами тревоги. Где-то на страницах буквы размыты старинными следами слёз. Его ли? Кто знает. Брут листал, словно заворожённый, чувствуя, как время вокруг остановилось. Остановилось, кажется, вообще всё, кроме шелеста страниц, каждая из которых была бесконечно важна. Поэтому, наверное, Брут не сразу пришёл в себя, когда добрался до закрывающего форзаца — на нём, как и на первом, была изображена карта древнегреческих земель. Цветная, фактурная, хоть и избитая временем. А в самом углу, там, где начинались византийские земли, виднелась маленькая, нанесенная вручную уже куда более взрослой рукой надпись. До боли знакомая, аккуратно переведенная, словно завершая собой долгий путь Тесея домой — ἀγάπη. Перевод гласил: «агапэ, любовь, не ищущая расплаты, жертвенная, всепрощающая». Где-то в желудке ядовито уколола фрустрация. Странное, неоформленное, сырое чувство, что едва-едва умело прорваться через восстановленный, мерно сверкающий браслет. Сердце тянется вниз отчего-то. Время снова застыло, не решаясь разорвать повисшую тишину. — Тесей? Ох, что за несчастье. Я искал тебя в кабинете, но Сенека сказал, что нет смысла. Прошу, если ты здесь, позволь перед тобой объясниться. Мы ещё можем всё исправить. Не хочу, чтобы последствия разрушили то, что осталось. Шум раздвигающейся двери квартиры. Мужской голос, вкрадчивый, мягкий, но очевидно взволнованный. Этого голоса Брут не знал. Холод пробежался по загривку, а пальцы второпях захлопнули книгу, как если бы юный фаворит залез куда-то, куда не положено. В одних пижамных брюках, подсыхающий после душа, он едва ли был готов в полной мере встретить кого бы то ни было. Да и вообще, разве квартира не заперта? Честно говоря, Брут попробовал проверить на прочность виртуальный замок, и Фемида была непреклонна. Так что изменилось? Вопросительно шикнув в сторону строго притихшего ИИ, Брут почти сразу получил ответ, и весьма обескураживающий. — Допуск в квартиру подтверждён, доступ разрешён без дополнительной проверки согласно штатному протоколу безопасности. Приятного дня! На пороге спальни, не прекращая сладко говорить, возник охваченный светом лампы силуэт. Высокий, длинный, суховатый, окутанный незнакомым запахом, покалывающим ноздри. Постепенно редеющие русые волосы едва ли касались плеч, потрепанный шарф прятал тощую шею, а на лице, скрытом под невзрачными очками, виднелся живой испуг. Проходя всё дальше в квартиру, он касался руками всего, что только мелькало рядом, незримо оставляя всюду след тепла. О нет, чепуха — этого человека Брут знал. А ещё отлично знал, что едва ли предводителю Изгоев, что добровольно покинули город двадцать лет назад, должен быть сюда доступ. Должно быть, Фемида что-то перепутала. Брут сам не заметил, как, сжавшись напряженно, почти враждебно, скрылся за одеялом, а руку запустил к прикроватной тумбочке — под ней спряталась кнопка вызова охраны. Впрочем, человек на его пороге тут же остановился, как только понял, что Тесея он здесь не найдёт, и взгляд его мигом окрасился лисьим любопытством. Как если бы в минуты повисшей между ними тишины в его голове складывалась мозаика. Такая, на самом деле, очевидная и простая. Гость вздохнул с едва заметной грустью, и заговорил. — Ах вот что. — кажется, выводы были сделаны им в считанные секунды. Один шаг внутрь спальни, второй, осторожно, словно опасаясь спровоцировать мальчишку, сидящего в постели архонта в одной только пижаме. Брут напрягся всем своим телом, впившись в гостя враждебным взглядом, — Вот кого Правитель эллинов избрал себе для утешения. Доброго утра, юноша. Если, конечно, для вас оно не было испорчено массовым сбоем. Кажется, мы с вами уже встречались. Там, на площади, где награждали вашего друга. Помнится, Икар много рассказывал о вас, вы Брут, правильно? — Бросьте это. Я вас тоже прекрасно знаю, в школе хорошо учился. — огрызнулся Брут в ответ, совершенно не желая убирать пальцы с заветной кнопки под тумбочкой. С чем бы ни явился сюда предводитель Изгоев, он едва ли уйдёт просто так, — Зачем вы здесь? Не помню, чтобы Тесей вас ждал. Он всегда делится со мной планами. — Как сейчас помню, на площади вы держались особняком, пусть и ловили то и дело взгляд архонта. Надеялись на ответ, жаждали, искали. Словно и впрямь лишь преданный последователь, как склонен думать юный Икар. Тот, кто знает Тесея недолго, быть может, и был бы одурачен, но только не я. Так что едва ли удивительно, что я нашёл вас здесь. Хотелось бы мне верить, что он сумеет победить своих демонов, но, увы. — Бард, а это был именно он, разве только разительно постаревший на контрасте с учебником истории, безнадёжно покачал головой, вздохнул и, не остановившись ни на шаг, продолжил шуршать. Не говорить, а именно шуршать, вкрадчиво и осторожно, но в то же время равнодушно. Будто вовсе не интересует его ни мальчишка, ни его пальцы на кнопке вызова охраны. Смутило, впрочем, Брута совсем другое. Икар говорил о нём с Изгоями? Почему? Что его тревожило? Всё ли с ним хорошо? Бард бросил ласковый взгляд за окно, озаряя виды Полиса почти отеческой любовью, — Ни к чему бояться меня, юноша. Я здесь лишь для хорошей и, надеюсь, продуктивной беседы. Полагаю, если Тесея здесь нет, я могу подождать его возвращения? В конце концов, похоже, мой пропуск в этот дом ещё действует. Признаться, думал, его аннулируют спустя столько времени. А ведь верно. Фемида впустила его без нареканий, быть может, как старого друга? Тесей надеялся на примирение однажды? Или всё куда сложнее? Брут чувствовал, как похмелье ощутимо мешает думать, а где в этом доме лежат спасительные аптечки, он ещё не знал. Поймав его острый, злобный, уставший взгляд, Бард прищурился и вдруг жалостливо прицокнул языком, словно подметив что-то. — Знакомые черты и знакомые симптомы. За хорошо проведённую ночь всегда накажет утро, верно? — и, улыбнувшись через тревогу, он вдруг поубавил в своём неуместном пафосе, и улыбнулся. Пугающе искренне. Как если бы они были знакомы всю жизнь, а не сидели по разные стороны постели архонта, — Думаю, мы с вами здесь надолго застряли и, кажется, я вас нечаянно перепугал. Быть может, я заглажу вину? Я знаю отличный рецепт коктейля против похмелья. За наше с вами случайное знакомство. Пальцы Брута непослушно дрогнули и соскользнули с кнопки тревоги. Он всё же и правда смертельно устал. И если этот дикарь вправду может сделать хоть немного лучше — флаг ему в его чёртовы вездесущие руки. — Ах, эта книга? — обратив внимание на истерзанный годами сборник в его руках, Бард ненадолго отвлёкся от чайника. В стеклянном устройстве гудели какие-то странные травы, источая на всю кухню горьковатый, но увлекательный запах. Да, в квартире Тесея зачем-то построили кухню. Быть может, лишь для того, чтобы в ней бар содержать? А может, она и правда была кому-то нужна. Мальчишка в пижаме сидел за столом, укутавшись в покрывало с постели, а гость, словно зная тут всё наизусть, колдовал над напитками, — Я ведь в свои годы чуть ли с ума не сошёл, когда он впервые её показал. Думал, всё отдам, лишь бы коснуться настоящей книги, но здесь всё куда интереснее. Радует, что хотя бы из сентиментальности он её сохранил. Ох, даже думать страшно. Ведь когда-то Тесей был совсем другим, прежде, чем страх поглотил его. — Это каким же? Послушным и принимающим на уши любую идеалистскую лапшу? Тесей хранит этот город, и не быть благодарным ему — значит, предать Полис. — язвительно отчеканил Брут, чувствуя от каждого слова чужака какое-то странное, невнятное, ядовитое посягательство. Густой напиток, смешанный из трав, сухих ярких цветов и чего-то, о чём он даже думать опасался, закружился воронкой в его чашке, напоследок приняв в себя ложку травяного бальзама. Брут принял чашку, невзирая на предвзятость. Он в доме Тесея. Он в безопасности, — Да, Тесей неидеален. Я это знаю и без вас. Он ищет помощи, как и любой на его месте. О нет, не так — любой на его месте давно бы гнил в земле, а не держал на своих плечах тысячи чужих жизней. Не смотрите на меня так. Порицать его может кто угодно, а вот понять — единицы. Вы просто не пожелали его слушать. Ради эфемерной свободы бросили всё, что строили. И его тоже бросили. — Станет ли рациональный разум вроде вашего помогать раненому, что то и дело распарывает только зашитый рубец? — спросил вдруг Бард настолько омерзительно спокойным тоном, словно все острые слова до него даже не добрались, жалобно рассыпавшись по дороге. Взгляда его Брут не видел. Видел лишь то, как чуть заметно сжались от тоски тонкие, угловатые плечи. Как опустилась голова, скрыв за волосами лицо. Как остановилась ложка, перемешивающая чаинки, — Однако, именно этим вы и заняты. Знаете, я ведь тоже такой. Бросаюсь спасать, очертя голову и не подумав даже — а нужна ли человеку на самом деле помощь? «Человеколюбивая натура», так он звал меня, когда я пытался зашить дыру в его груди. Вот только всякий раз, стоило мне отвернуться, садистски распарывал её, лишь бы я зашил снова. Теперь он посчитал пригодным для этой роли вас. А вы и рады. Прикрыть глаза, раскрыть рот и расставить уши пошире — то, что надо для хорошей порции лапши. В чём же дело? Чай был горьким. Слова — и того хуже. Что-то внутри Брута уязвилось так сильно, что только лишь любимое золото отважно защитило его. Обида не просто уколола, а злобно пырнула ножом с зазубринами. Брут спрятался в паре глотков чая, не заметив даже, насколько тот быстро снимает с головы усталость и болезненную алкогольную опухлость. Зубы заболели в тщетной попытке напомнить, как же так вышло, что он вдруг оказался таким пьяным — горлышко стеклянной бутылки отозвалось на них вибрацией. Мир на глазах обретал ясность, и эта ясность ему совершенно не нравилась. Бард же, похоже, уняв в себе язвительный настрой, присел рядом, направив ему в душу самый, наверное, ласковый свой взгляд. А может, и не самый. В этом Брут не разбирался. — Простите мне это, юный Брут. Вы приняли меня, невзирая на страх, а я с вами в таком тоне, ох. Я лишь призываю вас не биться в безнадёжном бою. Вы не спасёте его, не исцелите своей преданностью. У битвы Тесея с самим собой нет конца, и в ней вы не лекарство, а оружие. Хотя, признаюсь, его выбор ранит меня — вы изумительно напоминаете мне его в дни наших первых встреч. Такой же неколебимый и уверенный в своих идеальных истинах. Встретив которого, можно подумать, что доверишь ему всё, даже собственную жизнь. Удивительно, как же это случается с нами? — Если вам не удалось помочь ему — это вовсе не значит, что это невозможно. — взвешенно и удивительно трезво ответил Брут, делая новый мощный глоток горького травяного напитка. Тот и правда пробудил голову ото сна так, как не все аптечки справляются. Взгляд был ясен, а разум чист, как никогда прежде, и он совершенно точно знал, что на ногах стоит твёрдо, — Своему архонту я верю достаточно, чтобы знать это. Да, он тяжёлый человек, и сам это понимает. Но он выбрал меня. Захотел, чтобы я стал ему гаванью. Если я не доверюсь ему после этого — то кто же я тогда? — Ах, вот откуда растёт корень великого древа. — улыбнулся Бард почти по-дружески, глядя ему в глаза откуда-то из-за собственной чашки, — Ответьте на свой вопрос сами, мой друг. В конце концов, Икар отзывался о вас как об очень цепком уме. — Брут? Брут, где ты? Не надо со мной играть в игры, я ужасно устал. — знакомый, жизненно необходимый после ночной встряски голос зазвенел через коридор, отталкиваясь от стен. Мигом снявший с себя платиновые сверкающие оковы, что он носит при своём народе, искренний и взволнованный. В сердце кольнуло смесью восторга, спокойствия и волнения — вернулся! Вот он-то сейчас разберётся с незнакомцем, что так нагло ворвался в их жизнь. Объяснит, докажет, расставит всё по местам. Тяжёлый шаг раздался где-то совсем рядом, а Бард опустил взгляд в чай, словно незримо умывая руки. Похоже, что повод, по которому он явился, давался ему очень нелегко, как бы он ни пытался забалтывать случайно найденного фаворита в чужой постели. Морщинки сдвинулись, зашевелились в глазах, а на лице промелькнуло наконец беспокойство. Тесей оказался в широком проёме кухни, и, похоже, запах в первые секунды подсказал ему больше, чем глаза. Усталое, но уверенное лицо вдруг исказилось, смешав в себе целый взрывпакет эмоций. Архонт застопорился, отшатнулся на секунду, но почти тут же раскрыл глаза, вернув себе спокойный, взвешенный, царственный вид. Брут видел каждую его перемену. Тесей волнуется, пусть и тщательно силится это скрыть. Напрягает руки. Мелко сглатывает. Бегает взглядом, не умея застрять на их госте надолго. Брут метнул взгляд на Барда и с ужасом понял: тот видит точно то же самое, а то и гораздо, гораздо больше. Лучше понимает. Дольше знает. Смотрит внимательно и въедливо, не упуская ни одной детали. Тесей медленно шагнул на кухню и чуть заметно коснулся Брута за плечо, незримо возобновляя связь. Впрочем, наивно думать, что и этот жест от взгляда их гостя ушёл, — Полагаю, беспокойство за дочь привело тебя сюда. Ты быстро. Признаюсь, ждал позже и уж точно не здесь. Неужели Сенека не позволил тебе подождать в кабинете? Он же знает правила. — Что ты, Сенека был со мной предельно вежлив. Он довольно доходчиво объяснил мне, что тебя лучше подождать дома. А юный Брут обеспечил мне чудесную качественную беседу в это время. — Бард встал на ноги, раскрывая свой длинный неуместно силуэт, озарил всё вокруг этим невыносимым ласковым взглядом и вернулся к Тесею, лишь ему, похоже, сумев показать тревогу, что гнездилась в душе, — Хорошо, что ты пришёл. Нам нужно о многом поговорить. Я хочу объясниться. Прошу, выслушай меня, агапэ. На мгновение весь мир оглох. Ультразвуковая бомба влетела в комнату, вырвав из ушей Брута перепонки. О, определённо, Бард знал больше, чем хотел бы показать с первого раза, и теперь это становилось по-настоящему очевидным. Чай встал горьким комом в глотке. Желудок свернулся в трубочку. Агапэ. Агапэ. Вот кому принадлежало это слово. Вот о ком была татуировка, прячущаяся под браслетом. Тревога завыла где-то под блеском золота. Брут притих, не позволяя никому из них двоих отвлечься на себя, и весь обратился в слух. В конце концов, лучше всего он умел видеть знаки. И сегодня по этой неочевидной дисциплине, похоже, его ждал экзамен.