Останься навсегда

*** Сейран Али прижался ко мне сильнее, и в его маленьком голосе прозвучала испуганная просьба: «Мама…» Я неуверенно посмотрела на Ферита. Его лицо было бледным, в глазах - шок и что-то похожее на надежду, которую я не смела подтверждать ни словом, ни взглядом. Каждый раз, когда он моргал, я видела во лбу ту же линию, ту же усталость, что когда-то знала до боли в костях. И в ту же секунду понимала: сейчас, при людях и при этих словах, всё потеряет контроль. - Али, давай пойдем, - сказала я тихо и уже без тени уверенности в голосе. - Пойдем за мороженым, да? Он посмотрел на меня, на Ферита, потом снова на меня, и в его взгляде мелькнула неуверенность. - Мама… этот дядя. Он же на фото у нас дома? Слова ударили, как холодный ветер. В груди что-то оборвалось. Я почувствовала, как подкашиваются колени. Ферит моргнул, словно не сразу понял, что услышал. Потом медленно перевёл взгляд с сына на меня. Я заставила себя улыбнуться. Тонко, с усилием, будто натянула маску. - Это старое фото, Али. - Он твой друг ? - Али, - я мягко, но твёрдо взяла его за руку, - не задавай столько вопросов, ладно? Пойдём за мороженым, пока не стемнело. Он нахмурился, но кивнул и снова прижался ко мне. Я наклонилась и поцеловала его в макушку, шепнув: - Всё хорошо. Мамочка рядом. Он схватил меня за руку, и я подтянула его к себе. - Ты в порядке? - спросил Ферит, голос пронзительно тихий, но наполненный требованием: ответь. Я отступила, прижимая сына к себе. Сердце колотилось так громко, что я боялась, Ферит услышит его даже сквозь шум прибоя. - Да, - ответила я, слишком быстро. - Мы идём домой. Спасибо, что помог. Он сделал ещё шаг. Я видела, как его пальцы сжались у кармана пиджака, виделась решимость, и в то же мгновение - ломка. - Сейран, - прозвучало это имя иначе, уже не холодно, не официально. - Скажи мне… пожалуйста, скажи мне правду. Я знала, что, если остановлюсь, если посмотрю ему в глаза и скажу хоть слово, Али услышит. Почувствует. Воспользуется этим. Ребёнку нельзя давать такие штрихи взрослой жизни. Он ещё не готов понять и вынести это. Я не могла позволить ни ему, ни себе быть источником ещё одной травмы. - Али, - сказал я, сильнее, как будто напоминая, - держи маму за руку, не отпускай. Он послушно впился пальчиками в мою руку. Я повернулась, не глядя на Ферита, и потянула его прочь - по набережной, мимо фонарей и парящих чаек. Каждый шаг отдавался дрожью в спине. Человеческая часть во мне кричала: остановись, скажи, что он - его отец. Но материнская часть, та, что отвечает за защиту маленького мира, давила громче. - Мам, он грустный, - слышала я сзади тихий голос Али. Замедлила шаг, чтоб он не услышал крошечной лжи в моём голосе. - Почему он грустный? - Наверное, он просто задумался, - ответила я ровно. - Давай не будем его беспокоить, ладно? Мороженое - и домой. Так мы и ушли: я, держа сына за руку, и он - стоял на набережной, одинокая фигура между огнями. Я не оглянулась. Если бы посмотрела, увидела бы, как Ферит остаётся на месте, как он опускает голову, как губы его шепчут что-то беззвучное. Но я не могла позволить ему эту сцену - не сейчас, пока в маленьком теле ещё живёт нежность, которую я обещала оберегать. Мы шли быстро, пока мои лёгкие не задыхались от скорости и пока слёзы, которые я не хотела, не начали подступать. Я знала, что правда рано или поздно возьмёт своё. Но сегодня - сегодня я была матерью, которая закрывает уши своего ребёнка от бурь, которых он не способен вынести. В такси Али засопел на моём плече. Я взяла его щечку в ладонь и прошептала: - Сыночек, прости меня… Всё будет хорошо. Я с тобой.