Рапалльский призрак

Воздух в гостиничном номере был густым и тяжёлым, пахшим старыми коврами, сигаретным дымом и слабым, но въедливым ароматом чужого одеколона. Так пахла Генуя. Так пахла Европа, что смотрела на него, СССР, с нескрываемым подозрением, а на его визави — с откровенным презрением. Веймарская республика сидел у окна, спиной к вечернему заливу. Его поза была неестественно прямой, пальцы нервно перебирали край скатерти. Он выглядел как человек, пришедший на свидание с палачом, но пытающийся сохранить достоинство. «Интересно, он тоже так ко мне относится?» — мелькнуло у Союза. — Ваши товарищи из делегации произвели впечатление, — нарушил молчание Веймар, не глядя на собеседника. Его голос был ровным, но Союз уловил в нём лёгкую дрожь. — Особенно Чичерин. Он... очень настойчив. — Георгий Васильевич знает, чего хочет, — отрезал Союз, медленно раскуривая свою папиросу. Он позволял себе эту слабость на переговорах. Дым был хорошей ширмой. — Как, впрочем, и я. Веймар наконец повернул голову. Его глаза, цвета выцветшего неба, были полны усталой тревоги. — И чего же вы хотите? По-настоящему? — спросил он тихо, почти шёпотом. — От меня. Комната замерла. За стенами слышались отдалённые голоса, смех — жизнь кипела там, где их не было. Два изгоя, запертые в четырёх стенах. «Проигравшая падшая страна», как шептались за его спиной французы, и «борец против системы», мечтающий поджечь весь их уютный, прогнивший мир. Союз отложил папиросу и подошёл ближе. Он был выше, массивнее. Его тень накрыла Веймара. — Я хочу перестать чувствовать себя волком, загнанным в угол, — сказал Союз, и его голос прозвучал непривычно откровенно. — А для этого волку нужен союзник. Даже если этот союзник — другой загнанный волк. Веймар нервно рассмеялся. — Поэтично. И крайне наивно. Вы думаете, они позволят нам? — Он кивком указал в сторону окна, за которым лежал весь «цивилизованный» мир. — Польша уже видит наши призрачные рукопожатия в каждом тёмном переулке. Франция... — он замолча, сглотнув. — Франция до сих пор не простила мне Версаля. А ваш «красный призрак» и вовсе сводит их с ума. — Пусть сходят, — усмехнулся Союз. — Мне от этого не жарко и не холодно. А тебе? Тебе ведь тоже надоело, что за тобой ходят по пятам и проверяют, достаточно ли ты «цивилизован», чтобы иметь свою армию? Достаточно ли послушен, чтобы платить репарации? Он видел, как вздрогнули худые плечи Веймара. Попал в больное место. Версальский договор был незаживающей раной, которая сочилась золотом и унижением. — Не надо об этом, — резко сказал Веймар. — Надо, — настоял Союз. — Мы оба ранены. Мы оба в осаде. Логика подсказывает объединить усилия. — Логика? — Веймар поднялся с кресла. Теперь они стояли почти вплотную. — А что на счёт идеологии? Ваши товарищи в Берлине совсем недавно пытались устроить тут свою «логику». С витринами и баррикадами. Вы думаете, я могу это забыть? Вот он. Главный страх. Призрак немецкой революции, который стоял между ними, незримый, но ощутимый, как стена. Союз помолчал, изучая бледное, исхудавшее лицо перед собой. В нём не было ничего от надменного кайзера, которого он помнил с детства, да и от воинственного Пруссака — тоже. Это было новое, хрупкое создание, рождённое в муках поражения. — Я помню себя во времена РСФСР, — вдруг сказал Союз, и его голос смягчился. При упоминании РСФСР в глазах Веймара мелькнуло что-то тёплое, быстро погасшее. — Ты тогда был... идеалистом. Как и я тогда. Мы оба верили, что можно построить новый мир на руинах старого. — Он отвернулся. — Но руины оказались слишком тяжёлыми. А идеалы... они разбиваются о реальность. — Реальность такова, — Союз положил руку ему на плечо, и Веймар вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отстранился. — Что у нас завтра подпишут договор. В Рапалло. Мы официально простим друг другу все долги, все претензии. Мы признаем друг друга. Разве это не начало? — Или конец? — прошептал Веймар. — Конец последним иллюзиям. Что будет, когда этот союз перестанет быть нам выгоден? Ты побежишь к британцам? А я... я буду вынужден искать защиты у французов? Мы снова станем врагами? Союз не ответил. Он и сам задавал себе эти вопросы. Доверие было роскошью, которую ни он, ни Веймар не могли себе позволить. Их дружба была обречена с самого начала, рождённая не из симпатии, а из холодного расчёта и жгучего одиночества. Внезапно в дверь постучали. Оба отпрянули друг от друга, как пойманные на месте преступления школьники. — Войдите! — сказал Союз, его голос снова стал твёрдым и безэмоциональным. В дверях показалась Польша. Её острый, красивый профиль был искажён язвительной улыбкой. — Ах, простите, я, кажется, помешала, — она окинула их насмешливым взглядом, явно видя напряжение в воздухе. — Франция и Британия ищут вас, господин Веймар. Кажется, они хотят обсудить... ваше будущее. Без посторонних влияний. — Она многозначительно посмотрела на СССР. Веймар побледнел ещё больше. Он кивнул, не глядя на Союза, и быстро вышел из комнаты, стараясь сохранить остатки достоинства. Польша задержалась на пороге. — Мило, — сказала она, сверкая глазами. — Два парии нашли друг друга. Только смотри, Совет, не обожрись этим союзом. Он... нестабилен. А когда нестабильные государства сближаются, они имеют привычку взрываться. И задевает осколками всех вокруг. Особенно тех, кто находится между ними. Она ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и тяжёлое предчувствие. СССР подошёл к окну. Внизу, на набережной, он увидел, как Веймар, сгорбившись, шёл навстречу высоким фигурам Франции и Британии. Они окружили его, и их позы говорили об одном: снисхождение и контроль. «Да, — подумал Союз, глядя на одинокую фигуру в центре враждебного круга. — Мы обречены друг на друга. Потому что больше нам идти некуда». Он потушил папиросу. Завтра — Рапалло. Завтра начнётся их странная, болезненная, полная недоверия и надежды игра. Игра в тени, где призраки прошлого всегда партнёры.