Восходящие решения на рассвете

      Мастихин резко опускался вниз после взмаха рук, пока лампочка заглавной комнаты не замигала, прося на мгновение отвлечься от холста, хранящего в себе композицию масляных красок. Да, точно, мир существует. Хван Хёнджин, чьи чёрные волосы были собраны в пучок на затылке, откинулся назад, набирая в лёгкие сухой воздух помещения, думая, что всё реально. Эта квартира, эти руки, эта тишина. И он тоже. Он, чьи карие глаза теней смотрели прямо туда, где масло создало что-то.       Белый. Это белый цвет, полностью заполняющий полотно, точнее, огромный холст, уже полностью замазанный краской. Белый цвет, где есть пропасть, но её не видит и не слышит свет, как и сам Хёнджин, что не странно. Послушайте, как вообще часто художник сам понимает, о чём кричал? Тогда что уж тут говорить о людях? Белая краска. Белый цвет. Белый холст. Разве это понятно? Хотя, думается, одно проскальзывало точно, смотря в «его собственную» бездну: этот белый цвет, имеющий объём за счёт материала, слишком напоминал историю этого мира… Хотя нет, нет, вы постойте, пусть мир зовётся Грязью. Пусть с этого момента название стоит такое.       Грязь.       Теперь иначе: Всё это напоминает историю Грязи.       Конечно, эта мысль шла поперёк строчки «28 апреля 1941 г.», что мужчина написал на задней стороне картины, обозначая дату завершения работы. И это Грязь. Этот мир — сплошная Грязь, а трюк с красками несвойственно напоминал об этом, прививая к себе основу сути. У этих слов был смысл. А у этой сути — начало истории.       1 сентября 1939 года и до данных секунд апреля 1941 года — это времена мировой, уже второй, войны, поселившейся на улицах этой Грязи. Что, в принципе, опять? Сюжетная линия двадцатитрехлетней давности повторилась, где, казалось бы, закончились ошибки, на которые вешали клеймо «первые и последние». Прошло, чёрт возьми, всего двадцать три года. Поколение не сменилось следующим, улицы не восстановились, души не выбрались из ада. Казалось, Грязь так и жаждала продолжения или банально нужного окончания, глупого реванша крови на стенах. И это определённо было так. Ну, точнее, хотелось так считать.       По правде говоря, всё намного проще. Война — потери. Потери — выгода. У любого минуса появляется плюс, как у любого плюса — минус. Наверное, простейший пример всего этого баланса зовётся «Инь и Ян», по которому, кажется, и устроена вся существующая вселенная. А если и в споре выходит «нет, это глупость делить на два», то война однозначно скажет «да, оно». Любая политическая борьба всегда делится на чёрное и белое. Правда, почему-то все умалчивают, что в чёрном существует белое, а в белом, само собой, чёрное.       Подумайте только: вторая мировая это лишь продолжение первой, где возвращали потерянные деньги или, более обширнее, — власть. Это время где каждый ставил последние аргументы и фишку на поле, что после станет финальной точкой в виде революции во всём мире. Но по порядку.       Прошло уже около двух лет, как пластинка в проигрывателе заиграла знакомую мелодию, как Адольф Гитлер, являвшийся фюрером Великого Германского Рейха, начал военные действия, вторгнувшись в Польшу 1 сентября 1939 года в 4:45 (по местному времени). Дальше же за его действиями в войну ввязались и СССР вместе с Японской Империей, поддерживавшая фашистское движение, державшееся с того момента до самых настоящих пор. И, пока что, ничего неизменно. Пусто. А Гитлер, правда, поддаваться самобичеванию ещё не спешил, как и на пенсию тоже нет. Надолго же эта война. Надолго.       За всё время он успел уже оккупировать Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды, Францию, а также Югославию и Грецию, что, к слову-то, из недавних событий. Пару недель прошло с того момента как Нацистская Германия подогнула под себя эти две страны. Хотя если говорить о Греции, то захват произошедшёл лишь вчера (27 апреля). Югославия пала 6 апреля. Все газеты только и сплетничали как девчонки об этом. Совсем не исключено, что стопка бумаг, связанная верёвкой на столе, где пролилось кофе, только об этом и была. Конечно, вообще, не забывая про ещё одну заглавную строку о 10 апреля. Речь о том, что лидеры террористического движения провозгласили, так называемое, Независимое Государство Хорватия. Эта новость крутилась слишком часто, застряв на губах. Югославию, кажется, делили на страны. Адольф Гитлер вместе с Иосифом Сталиным и Исодзиром Уэно просто мило развлекались. Но если в здравом рассудке поговорить о том, какова всё же была их цель, то ответ один: непонятно. Но это так, недавний ряд событий.              Хёнджин поднялся со своего места, отходя от полотна, где зародилась мысль о дальности и ином смысле. Хотелось увидеть что-то другое, нежели очередную строку о войне. А как известно: издалека иногда лучше видно. Войны было так много, что снова и снова, куда взгляд ни падал, всё о ней, становясь ненужно муторным. Он должен был увидеть другой смысл. Поэтому заново поднимая мысль о сути его произведения, Хван стоял в двух метрах, заступая пяткой за линию порога. Белый цвет и больше ничего. Это не чистый лист, но и не метафора, полная деталей. Это то что уже закрашено, поставлено и имеющее бессмыслицу, в которой тот, кто рассмотрит суть, выберет страдания.       Увидев, мало кто понял бы эту картину наверняка. Скажут: «Ох, тут ещё что-то будет?» или «Почему неначатое полотно здесь висит?». Как обычно. Люди не хотят видеть в картинах, где нет зацепки внимания, чего-то существенно нужного, то есть, суть. Наверное, для большего понимания, можно привести в пример картину «Чёрный квадрат», написанную русским художником Казимиром Малевичем в 1915 году. Мало кто действительно понял смысл данного произведения, но, как видится, общество признало и продолжает признавать, находя смысл «революция». По крайней мере, так говорили в каждой десятой газете, что решалась затронуть не только тему политики и войны, но и искусство. Пожалуй, эта тема была самая приятная. Так вот, картина «Белый», всё ещё стовшая в минималистичной квартирке, где вокруг было пусто, словно хозяин только заехал, планируя, конечно же, ремонт, говорила всё-таки как «не убегай» о войне. Белый холст с объёмными мазками масляных красок нёс бессмыслицу. Бессмысленная война. Хотя, что на самом деле хотел Хван, автор данного полотна, правда интересующий вопрос, на который сложно было дать ответ даже ему самому. Это просто белый. Белый цвет.       Стянул пальцами резинку с волос, а глаза уже застыли у окна, отвлекаясь на картины вдоль Грёз (именно так Хёнджин назвал свою квартиру). Это была кругловатая комната, скорее, имеющая шестиугольную форму, на стенах которой висели в дорогих рамках души, выраженные жильцом. Посредине стоял мольберт, небольшой столик и табуретка. Справа, закрытый белой простынёй, диван, а рядом с ним на полу — проигрыватель, что включался лишь раз после покупки. Хёнджин больше из тех, кто предпочитал тишину, но пропустить столь новое изобретение было безобразно для него. Серо-голубые, обшарпанные стены и бордовый пол завершали данный домашний интерьер. Стоит добавить, что в этом помещении также было четыре окна, полностью закрытые чёрными занавесками, одна из которых была отстранена, давая взгляду уставиться мыслями на улицу. В Грязи только светало. Хотя это если говорить о полушарии, в котором находится Америка. В Европе и Азии давно утро наступившего дня, что никак не скажешь о США, где собственно, и проживал Хван Хёнджин, а если быть точнее, то в штате Техас, в городе Хьюстон. Хотя, говоря кратко о национальности: парень далеко не американец. Кореец.       В Соединённые Штаты Америки Хван попал, ещё когда ему было всего десять лет. Это произошло спустя четыре года после окончания первой мировой войны, в 1922 году. Однако до этого, на родине, он проживал ничуть не дольше года после своего дня рождения по причине политических ссор, продолжавшихся даже сейчас.       В 1910 году Корея была колонизирована Японией, находясь, между прочим, до сих пор под её влиянием. Но помимо неё в разделении власти тех времён закрутились ещё две страны: Китай и Российская Империя. Был огромный политический спор, так сказать, меряние членами между тремя государствами. А четвёртое послужило полем битвы, где её захват подвластен победе. Ну, и как видно настоящим, победу одержала Японская Империя, державшая теперь под собой всю Корею уже как тридцать один год. Да и Китай теперь она тоже подогнула под себя. Итак, беженцы из Кореи, начиная с 1910 года оказались в странах-агрессорах. Как в Японии, так и в Китае или России. Разбежались как таракашки по углам, пока в главном коридоре не разрешится. Правда, видимо, ещё не скоро это случится.       Так Хван Хёнджин оказался сначала в то время ещё не сформировавшемся Советском Союзе, побывав, как ему смутно известно, где-то под Казахстаном, а только потом уже, спустя девять лет, в Америке. В силу того возраста и определенных событий точное местоположение он наверняка сказать не мог, но каждый из тех дней, были прописаны кровью в его голове.       Дальше судьба завела в США, являвшиеся тогда экономической супердержавой, стоявшие на международной арене в крепкой позиции. И Хёнджину повезло туда попасть. Многие рвались. Даже несмотря на ужесточающие нововведения об иммиграции в те годы. Это был первый в те времена наплыв людей. Особенно до 1924 года, когда вводились строгие правила на количество иммигрантов из разных стран из-за страха перед будущим. Хотя, как не крути, в планах о политических изменениях и бурном экономическом росте, привело это всё в итоге к одному.       Ещё практически два года назад, великие Соединённые Штаты Америки, поднявшиеся в первую мировую войну на поставках оружия всей Грязи, оказались в десятилетней «великой депрессии» начавшейся в 1929 году. Ещё практически два года назад убийства за купюру доллара гуляли по улицам, пока процент безработицы взлетел аж до двадцати шести. Великая депрессия сломала абсолютно всю экономику и прежнее политическое положение. Причём не только в Америке, но и во всём мире. Почти ровно двенадцать лет назад произошёл крах фондового рынка, известный как «Чёрный четверг». В этот день инвесторы начали массовую распродажу акций, что привело к резкому падению их цен, сбивая с ног весь рынок, из-за чего люди стали терять сумасшедшие суммы денег, уничтожаясь в яме его итогов. Экономика разбилась до краха. Всему миру понадобилось около года, чтобы хотя бы встать на колени, а США — целых десять лет. Но это разлетелось по уголкам с началом второй мировой войны, когда продажа оружия, бомб, самолетов, техники или банально людей стремительно возросла до того уровня, что не то, чтобы закончило экономический кризис и положило официально полный конец великой депрессии, но и помогло Соединенным Штатам заново подняться до уровня влияния на мировом рынке. Хотя, по правде говоря, США так и не вступили в войну, остались в стороне. Однако грубо сказано. Ведь большой такой шестеренкой в этом дерьме являлись именно они. И именно теми, что помогал абсолютно всей Грязи, не придерживаясь узкого взгляда на поддержку, кроме как вытянуть себя из десятилетней ямы.       США, как держава, одно существенное слово: «амплитуда». Сегодня они есть, их слова и действия влияют на каждого, завтра — они посмешище негативной амплитуды. Сегодня они держатся высокопоставленных целей, завтра они гребут болото. Это синусоида, чьё колебание достигает тысячных. В первую мировую войну они достигли потолка, а после её недавнего окончания оказались на дне. Любые резкие взлёты подразумевают скоростные падения. А тем более, когда вы поднимаетесь по ступеням из ножей. И поэтому можно сказать: им выгодна любая война, особенно Грязнённых масштабов. И даже если они не участвуют в войне официально, они подпитывают обе стороны, получая с этого деньги, держащие войну в своих ладонях. И тут речь не только о правительстве.       Во времена великой депрессии, люди стараясь выживать, шли на всевозможные чёрные стороны Грязи, вмешиваясь в такой ужас, что расхлёбывать придётся лишь собственной душой. Это то, откуда не выйдешь так просто. А главное, не выйдешь морально. Игра «в плохое» продолжалась до сих пор. И как бы экономически Америка ни взлетала, как бы ни улучшался статус, получая значимый голос в политике, из-за неясности того, что будет дальше, в каких координатах времени синусоида пойдёт к минусу и какой конец военных действий ждёт, преступность, появившаяся под влиянием великой депрессии, так и не спала, и не спадёт ещё в ближайшее так пятидесятилетие, пока наверняка не сменится поколение за поколением. Никто не знал, сколько осталось до конца войны и кто как поведёт себя после. Никто не исключал того, что по окончанию, США скатится заново на дно, стартуя с точки отсчёта, когда сами люди уничтожат тут всё. Но пока они сами уничтожали Грязь.       С началом войны, те кто был замешан в мафии, стремительно продавали оружие фашистам, поддерживая так обе стороны. Пока имелся запас того, чем воевать и кем, оно не закончится. Выгодно. Продавая странам-«жертвам» по дипломатическим контрактам технику, уже имелась прибыль. Но тайная поставка террористам была выгоднее в три раза. Им не было интересно, кто умрёт, пока перед глазами были деньги. Одни чёртовы деньги. Чёрт, Грязью правят не люди, а деньги. Только ради них они готовы истребить друг друга. Только ради выдуманных ими бумажек и цифр. Хотя глубоко ложно. Деньги — это лишь инструмент, крупинка всего внутреннего айсберга, почему люди на это идут. Это то, что даёт наркотик под названием чувство власти, что не имеет точку насыщения. Может быть, в этом и есть смысл войны: найти точку безубыточности. И поэтому это то, почему преступность будет жить бесконечно.       Так с этих двух критериев, великой депрессии и второй мировой войны, преступность вроде и упала, а вроде и возросла за счет организаций, что всё не собирались отходить от подпольного бизнеса. Наверное, подойдя к первому встречному, ты бы услышал о том, как он хоть раз связывался с преступностью. Даже взять Хван Хёнджина. За свои двадцать девять лет он зарылся в полной корзине грязного белья. А ведь парень просто хотел жить. Как и каждый, кто ступал по чёрной крови. Но несмотря на то, как вся биография расписана грязью, парня занесло аж на работу в полиции.       Вообще вся суть профессии полицейского, если честно, во взятках. Нет, они не ищут виновников, соблюдая принцип закона, где гласит замастурбировать железке от решётки, внеся правосудие в свет. Нет. Они ищут, чтобы срубить с того побольше денег, чтобы итогом стало замороженное дело. Ищут преступника лишь для того, чтобы своровать цифры себе в шляпу. Полиция работает не за счёт государства, а за молчание в сторону виноватого. Но и иначе никак не заработать. С воровства это всё переходит в легализованное, но всё тоже воровство. Иначе: в коррупцию. Полицейские — это не защитники страны, это такие же люди, пытающиеся не умереть от голода, при этом оставаясь с крышей над головой. Здесь все воруют. Даже закон. Или иначе — смерть.       Хёнджин закурил.       Окно не открыто, а воздух потерял свою газообразную форму, заставляя атомы соединиться воедино. Пыль пропиталась табаком, что оставит эти стены лишь в случае, если он бросит курить. И неважно, что это невозможно. А за потолком и несколькими этажами выше тонул рассвет, в котором, неожиданно в тишине, кто-то кричал:       — Гони сюда бабло! Быстро!       Ответ Хван уже не услышал. Далеко. Но, рассматривая фигуры, что из окна было нетрудно заметить, отчётливо увидел пистолет в руках одного, что уверенно держал у головы второго. Взгляда не сводился, как и сигарету не убирал с ранок на губах. Ему было всё равно, что будет секундой после или секундой до. Всё равно. Это зрелище, как повторяющаяся пьеса о Щелкунчике в театре каждый день, кричащая о грубом правиле всех времён: выживают лишь сильные, а слабые умирают. Каждый сам за себя. Хёнджин ничего не станет делать, как и миллионы других, понимающих, что справедливость — это путь к смерти. Хотя, может, такие времена просто.       — Слышь, я тебе прострелю башку. Гони деньги, урод, если жить хочется.       Ещё один затяг.       — Я тебя предупреждаю!       А дальше послышался выстрел, и медленный выдох с колечками из дыма. Наверное, это уже третий труп на этой улице за последний месяц. А если брать районные улочки, то седьмой. Апрель так и получает звание «самозванец» по глобальным событиям и мелочам. Интересно, конечно, решилось ли действительно хоть одно убийство? Стало ли закрытым делом? Очень сомнительно.       Дело в том, что окружающее общество, каждый из людей, затерялось в этом. Приняли новые правила этих времён, что завязались ещё, кажется, при первой мировой войне. Люди разрушали, грабили, убивали. Они шли по пути грехов, описанных так яростно в Библии, но лишь потому что хотели выжить. Не исключено, что этот мужчина, только что застреливший человека, всего навсего не ел уже второй день, как и его дети, ожидавшие отца в очередном сотом питомнике общества, где происходил ужас за кошмаром.       Когда великая депрессия гуляла по улицам, создалось такое понятие как «питомник». И Хёнджина не обошло это стороной.       Всем было трудно. Хван прошёл не одну такую квартиру, увидев, по правде говоря, всё. Он видел, как люди один за другим сходят с ума, показывая настоящую сущность, становясь зверями, легко поддающимися инстинкту самосохранения. Он видел это собственными глазами, начиная с изнасилований младенцев и заканчивая групповым расчленением прямо там, прямо при всех. Они убивали, насиловали, пока ещё десять человек сидели молча, смотря прямо туда. Никто не помогал. Это всё становилось рутиной. Как дети, подростки, женщины — кричали, пытаясь отбиваться, когда двое, а порой и трое мужчин раздевали, видя единственный кусок мяса, дающий возможность удовлетвориться. Сплошная рутина таких питомников, где каннибализм становился действительной возможностью выжить. И вмешаться, поддаться доброте — смерть. Исключительный способ выжить, не сойти с ума, продолжая бесконечно молчать, видя умирающего (и так мертвеца) под окном или у себя в квартире — это отставить все чувства, перестать жалеть и спасать, не пытаясь внести справедливость, когда ей не место в этой Грязи. Вашу спину загрызут те же, кого вы и спасли. Но на это своё объяснение. Они просто хотели жить.       Сигарета выкурилась, падая в привычный уголок совсем крохотного (дюйма три) подоконника, где кучка таких же окурков в прозрачной банке, выступающие за края, обнимались с пеплом. Наверное, Хван мог бы запросто бросить курить, но он этого никогда не сделает. Возможно, он мог бы перейти на трубку, что в руках у каждого второго по причине более дешёвого продукта, однако, пожалуй, у этого будет смысл побольше. Курить — это не зависимость, это эмоции, которые в таком мире не должны существовать. Но. Захочет — бросит.       Из мыслей Хёнджина вытянул телефонный звонок, вынудивший идти прямо на кухню, где он неподвижно стоял коробкой, нагло занимая пространство и без того маленького помещения. Хотя идей, куда поставить, у Хвана точно не находилось.       — Алё? Хёнджин? Это Чанбин.       — Да, я, — еле расслышав, ответил он, облокотившись на стол, потянув за собой кучерявый провод красного цвета. В этой комнате было отвратительно светло. — Слушаю.       — О, Боже, не думал, что ты ответишь в такую рань! Ты и ответить? Да это невозможно! Ты же сейчас наверняка рисовать должен… Так, ну ладно, это… У меня тут всего пять минут, ибо наскребать смог только пятнадцать центов. Короче, слушай, — слабый кашель. — Я слышал, вы там дело, наконец, закрыли…       — Тебе Феликс сказал?       — Да, он. Сказал, что наконец-то возможность выпала тебя оттащить от твоих… Картин. Да. А чего ты как обычно со своим «я работаю, я рисую». Теперь работы-то нет, поэтому пора времянько твоё занять хоть. Чтобы, знаешь, было так, что ты рисуешь или ты с нами. Ой, вообще к слову-то, потом расскажешь про это дело. Мне Феликс сказал, что вы какую-то рыбку не маленькую-то нашли, немало так денег отвалили. А, и короче, есть предложение заскочить в бар один сегодня, говорят, там не только скидки на виски в честь конца месяца, но и на девчонок. Тебе следует расслабиться, слышишь?       — Я подумаю.       — Не, слушай. У меня возможности перезвонить уже не будет. Это мои последние пятнадцать центов. Я не понимаю, почему эта чёртова… Ой простит Господь, связь такая дорогая!       — Я наберу Феликса.       — Он сегодня не сможет, у него там… Дела. Короче, приходи в… В… Надо подумать… В семь. Да, приходи в семь вечера к бару «Champagne Splash Piano». Повторяю, «Champagne Splash Piano». Оно там в центре, но тяжело найти. Лучше запиши, чтобы там поспрашивать у местных. Потеряешься же, ага. А чего я, когда первый раз туда с Робертом шёл, то минут пятнадцать бродил, пока один местный не подсказал хотя бы название этого бара. Смешно вышло. Ой, ты же помнишь Роберта? Это тот, у кого можно обувь подешевле взять. Ну… Вспоминай. Американец.       — Помню.       — Он, кстати, тоже сегодня будет вместе с этим… Не помню, как зовут того… Ну, что француз.       — Фабрис.       — Да-да… Так ты придёшь? Я угощаю! Ну, пожалуйста!       — Ничего не могу обещать. Как получится, — Хёнджин тяжело вздохнул, садясь на стол, где, закидывая ногу на ногу, он выгнулся назад. Не то, чтобы он такое не любил, просто… — Меня ждёт мой сон.       — Да, Господи!       — Сон.       — Ну что ж с тобой делать только? И как прикажешь поступить, а? Пиздец просто, Хёнджин, ужас! Давай, блин! Ради меня, родной! — пауза. Если честно, Хван не собирался отвечать. — Ой, Боже, у меня время кончается. Короче, жду тебя в семь вечера у…       Разговор прервался.       И Слава Господу, ведь ещё одну секунду непрекращающейся болтовни в поток утреннего рассвета Хван Хёнджин бы не перетерпел. Точно нет. Но стоило бы упомянуть, это всё только момент исключений. Момент, когда даже друзья становятся чужими. Когда есть кисточка, холст и краски, а дальше — только ложь.       Хёнджин не из тех молчаливых людей, что запираются дома, отклоняя любые просьбы друзей или родных. Скорее он настолько сильный ценитель тишины и собственного свободного времени, что это вынуждало отказывать в большинстве предложений. Однако, он не против развлечься. Уйти от ежедневной бывальщины. Но рисование… Написание картин — это будто занятие, где душа продана дьяволу. Вы один сидите часами, кладя мазки, зная, что там глубина всей сути и подсознания. Никто не может побеспокоить вас, ведь это равносильно беспокоить дьявола. И Со Чанбин это знал. По правде говоря, за всё их общение он не раз за это получал.       Познакомились эти двое из несовместимых миров около шести лет назад, когда случайно обоих занесло в участок (друзьями, правда, стали всего года четыре спустя). Тогда один напился и очень неумело ворвался к кому-то домой без причины, говорит, перепутал квартиры (кварталы), а второй пьяный пришёл писать заявление на велосипед, что тот его якобы бьёт. Ну такие, два брата по несчастной тупости, если так говорят, ведь потом оба в итоге попали на деньги. Со Чанбин, конечно, по добровольной воле. Впихнул полицейским аж пятнадцать долларов, чтобы те приняли дело в насильственном поведении от велосипеда и поехали арестовать негодяя. А Хван Хёнджин же был вынужден дать взятку лишь бы не общаться с решёткой, даже если он, по сути, ничего и не крал. Рассчитали, что закону фак поставил. Ну, это так говорили. В интересах было поиметь побольше денег, и какая там настоящая причина со всего этого — не интересует. Вообще, предъявить даже толком нечего было. Он взломал замок чужой квартиры и уснул там, думая, что это его кровать, а потом его застал пришедший владелец квартиры, вызвавший на место уже полицию. До сих пор никто не понимал, как вообще это могло случиться и как он там оказался. Но тем не менее, денег всё равно выпросили за молчание.       Просидели тогда они пьяные в участке всю ночь, говоря, шутя, а потом и вместе заснув на стульях в коридоре. Но на этом будто бы и закончилось всё. Так-то же они и имён друг друга не знали. Просто двое братьев по несчастью. Единственное, что судьба свела их ещё раз, спустя четыре года, на скачках. В очереди на ставках стояли вместе. Бывает же. А там уже как-то и закрутилось. Дальше разговоры, литры спирта и трава. А вот сейчас — друзья.       Хёнджин вернул телефонную трубку на место, взяв чайник, куда пополнилась вода, поставив затем на зажжённую плиту. Сейчас бы ромашковый чай и следующие мазки кистью. Это всё, что для него жило, всё остальное — существовало. Поэтому всё-таки позже уже решит: пойдет ли в бар сегодня или нет. Пока это не имело значения.       А потом, за чаепитием, время постучало мелодией дождей, затягивая сон в Хёнджина, что на ключ закрыв комнату с «Белый», потерялся в тёмных силуэтах сна, где картинка сменялась за кошмарами. На самом деле, Хван часто так ложился спать в дневное время по причине тишины, что прекращалась ровно после рассвета. В двери не стучали, улицы молчали, а всё вокруг замирало во сне. Идеально. Хоть это и часто препятстовало его профессии, ведь достаточно проблематично просыпаться, когда вам назойливо стучат в двери, чтобы вызвать в участок. Тем не менее, он всё же решил, что лучше распрощается со сном, моментами всё-таки с профессией (что совсем не благоразумно), чем со временем ночи до рассвета. Считал, что день — белый, ночь — чёрный. Достаточно странное убеждение. Наверное, тяжело это понять, если не воспринимать как аномалию. Но поверьте, время дойдёт. Не в чёрном ведь черти водятся.       Но проспал Хван Хёнджин недолго. То ли от того, что усталость не посетила его тело, то ли от сна, что и разбудил того в итоге, пробегая новым верованием в памяти. Вообще его постоянно посещали запоминающиеся им сновидения, которые он иногда пытался перенести в понятное значение: «а для чего это приснилось?». По правде, обществу нравится придавать таким вещам смысл. Говорят, это идёт ещё из Древнего Египта. Сны считались важным источником информации и предзнаменований. Однако не то, чтобы Хёнджин был из тех, кто верит в подобное, за исключением моментов, где в газетах глаза подмечают заголовки о новых теориях про сны. Он читал их первыми. Интересно ведь иногда знать, что обозначает пришедшая в сон змея или волк. Хотя это, говоря откровенно, он сравнивал с бредом. Но интересно же знать, что к чему. К примеру, сегодня, как он считал, за бессмысленностью сна, видел белую комнату, состоящую из углов призмы. Она казалась далёкой. Словно это гигантский театр, где главным вниманием овладевала сцена, куда и тянулись зрачки. В этом сне Хёнджин стоял, рассматривая свои тающие руки, пока напротив кто-то говорил, но так невнятно, что расслышать чётко было невозможно. Там парень застыл, откуда-то зная, что это продолжается вечно, пока в глазах не заострился движущийся прямо в него огонёк (или, возможно, просто сгусток чего-то ярко-оранжевого). Правда в этот момент он проснулся. Поднимаясь ровно за двенадцать минут и пятьдесят пять секунд до четырех, как это и бывало обычно. Привычка. Но не суть в общем-то. Ему было бы очень интересно узнать, что это значит. Только вот пока что в газетах и в рассказах от прохожих можно найти информацию максимум о каких-то животных или, может, о собственной смерти. Интересно, а растворяющиеся руки, когда вы художник, считаются за смерть?       Хван зевнул. Ноги вылезли из-под одеяла, а глаза уставились на руки. Сейчас они не исчезают. За окном резко раздался звук, который, наверное, брюнет отказывался слышать всё это время. Он врезался в барабанные перепонки, вибрируя болью и заставляя лишь видом чувствовать дольку лимона на языке. Хёнджин ненавидел звуки. А сейчас они были громче всех, давая знать о времени час-пик, где многие возвращались в коробки, якобы названные домом, пока кто-то только выбирался, открывая дверь в иную часть Грязи. Сейчас потихоньку менялись фазы дня. Город шел засыпать, а мафия — просыпаться.       Смотря на часы на руке, мысли, о том, что нужно принять предложение Чанбина — стали явью. Тут не то, чтобы об одолжении или смысле развлечься, ведь на работе он и вправду закрыл дело. Скорее, здесь о другом. Внутри крутилось вальсом ощущение, что его что-то ждёт, заманивая в бесконечную ложь истории, стоящей на пороге. Конечно, Хёнджин был уверен, что ему вообще не стоит туда соваться, словно сам дьявол в заговоре с ангелом шептал ему на ухо это, однако… Или дело, всё-таки, в чём-то более простом. Если бы он проснулся в семь, то был бы вынужден отказаться, но сейчас идеальное время задуматься о том, как же добираться и что надеть… Да, он пойдёт. Пускай у этого не будет причины. Просто пойдёт.       Одежду выбрать было достаточно сложно. Не то, чтобы Хван являлся модником. По крайней мере, с его закрытых глаз, гласящих о вбивании в серость общества, принуждённо оставаясь в нейтралитете. Так и вследствие не модник, но и не пустая, безвкусная оболочка. Общевзятое, так сказать. Тем не менее, по виду можно понять, что он точно похож на того, кто читал каждую газету об этом, следуя всем существенным действиям и изменениям, чего с войной было много. Сначала после первой, теперь и продолжительной второй. Политическое положение влияло на всё. Даже на такие маленькие аспекты как мода, что пыталась внести не только смысл удобства, но и суть каждой вещицы и шва. По-честному, для Хёнджина это, само собой, тоже полнейший бред, даже если он и понимал эту систему как никто другой. Каждый автор любого в этой Грязи всего-то вдохновлялся театральным представлением вокруг, создавая с такой же нотой своего воображения что-то по душе другим. Хван это понимал, ведь сам от такого не отошёл далеко. Его картины олицетворяли всё, что происходило здесь. Прямо сейчас.       В конечном итоге выбор одежды застопорился на красных расклешенных джинсах. Посадка их была высокая, а в неё же заправленна белая рубашка, застёгнутая на четвёртой пуговице начиная сверху. Волосы зачёсаны назад, не имея никакой резинки. А на ногах коричневые туфли с вылизанным острым носом. На правой руке уже разместились чёрные часы «Полёт» с золотыми вставками, которые Хёнджин как-то принял за взятку. Он мог бы продать и получить за это немаленькие деньги, ведь эти часы прямиком из Москвы, но их золотые стрелки над чёрным фоном мраморного цвета не дали устоять перед соблазном оставить их. Эти часы особенные. Почему-то Хвану так казалось. И не важно, что они давно не идут.       Доехал к бару Хван Хёнджин примерно за сорок четыре минуты. К центру ему ехать, на самом деле, всего пятнадцать, но в этот раз он решил ещё заехать в одно местечко, где приобрёл «Marlboro» со вкусом карамели. Прошлая пачка закончилась, полностью опустев. А пропустить утро после бара Хван никак не мог. Наверняка же по истечению времени, сигареты доберутся до губ, захлёбываясь в никотине, став нужной атмосферой. Вопрос только в том, что: переспит он с какой-то проституткой всё же до этого рутинного процесса или после, опуская столь очевидное, что Хёнджин успеет покурить и до секса, и после. Главное — купить сигареты.       Бар вроде бы нашёлся. Выглядел он достаточно прилично, даже очень, отличался от того, что выбирал Чанбин в прошлые разы. То ли дело в том, что помимо их двоих шли ещё другие, то ли самому надоело шляться по барам, где стриптиз на уровне «походить вокруг палки». Ответа не было. Но набирая в грудь последний чистый воздух, заходя внутрь, Хёнджин взглянул на часы. Это так, для красоты.       — Хван Хёнджин! — позвал знакомый голос, чей английский был сплошным иностранным акцентом. Это был Копе Фабрис. — Как твои дела, родной?       — В порядке. Ты как? — Хёнджин постарался улыбнуться, рассматривая усатого мужчину напротив. Выглядел он как банальный каждый встречный француз, но со вкусом. Синие брюки, розовая рубашка, чёрные туфли. В целом, неплохо. Сочетание таких оттенков ему явно зашли.       — Потихоньку-потихоньку. Собираюсь жениться в следующем месяце. Помнишь ту британку?       — Правда с ней?       — Ага… Я не спешил, конечно. Вообще думал, что секс на месяц, ну знаешь, а она в итоге беременная, — он разочарованно почесал усы, смотря как в их сторону надвигался Со Чанбин вместе с Робертом Бёрнсом, проходя сквозь толпу, танцующую под весёлый джаз.       — Хёнджин-ка, ты всё же притопал! — подбежал довольный словно кот Чанбин, чьи фиолетовые волосы также были зализаны назад, как и у только прибывшего. На ногах серебряные штаны, что сверкали, как только луч света добегал до них. Сверху белая рубашка и красная бабочка. Идеально. Это то, что выглядело так будто он отдал свою почку, лишь бы проконсультироваться с самым известным стилистом, что подобрал каждый шов для его лица. Чувствовалось, что этот парень всегда разбирался в моде. Поэтому ожидать что-то хуже от него было столь невозможным. — Я думал, тебя всё-таки не ждать из-за того, что Феликса не будет.       — Будем считать, что тебе сегодня повезло.       — А тебе как повезло-то! — добавил Роберт. Он же, типичный американец: белые кучерявые волосы, что коротко подстриженны, веснушки, голубые глаза… И никакого вкуса в одежде! О подробностях лучше умолчать. — Через двадцать минут будет выступать стриптизёрша. Говорят, её номер тут коронный! Так ещё и после свои услуги раздавать будет, вроде как. Кто первый, тот и ухватит рыбку.       — Разве «она»? — спросил Копе Фабрис. — Мне казалось, они говорили про «него».       — Да чёрт, ой, простит Господь, его знает! Транс не транс, главное, чтобы сиськи, — отвечал Чанбин.       — Очень некрасиво говорить про сиськи и Бога в одном предложении! — продолжал Фабрис, проводя рукой по волосам, чтобы сильнее загладить их в бок. — Но сиськи я бы тоже хотел.       — Бросьте, если паренёк умелый, то чего нет-то? Я бы глянул на его умения. Правда ж, Хёнджин? Девки — это классно. Но большинство из них просто неумелые шлюхи, не знающие, что делать в этой стране, как только продавать собственное тело.       — Да ну… Ты голубой, что ли? — дразнил Со, улыбаясь во все зубы. — Бабы надоели, так ты решил на пацанов перейти, ага-ж?       — Ага! Делать мне нечего.       — Я согласен с Робертом, — добавил Хван. — Это правда, что цена на женщин чересчур падает из-за того, что этого на «рынке» полным-полно. Причём на любой вкус. Правда, большинство из них из себя ничего не представляет. Но это ведь единственное, где женщины, в наше время, могут вообще работать. По правде говоря, меньше одного процента могут устроиться на более-менее нормальную работу и то, если есть какие-то связи или огромные деньги, чтобы купить себе неплохое звание. У них нет выбора. Либо дома сидеть, либо торговать собственным телом. Но мало у кого есть знания, как делать это качественно.       — Вот именно! Да-да, — твердил Роберт Бёрнс, ловя нотку серьёзности. — А вот мужчина — это что-то новое, в плане, у него сильная конкуренция с девчонками, из-за чего ему нужно превзойти всё, чтобы обратить на себя внимание. Поэтому посмотреть точно можно. Это будет интересно.       — Ой, блять, да не душите этим всем… Пойдём, Фабрис, одни голубые здесь, ей-богу. В ад попадёте! — смеялся Чанбин, хватая друга за плечо, чтобы отвести его к барной стойке, где дальше бы они взяли по-новому кругу виски.       — В католицизме вообще-то можно. Там все и так с мужиками спят, потому что Господь гласит, что спать с женщиной это похоть! А похоть — это грех, — сумничал Роберт, пытаясь защищаться в ответ на шутку, даже когда друг уже ушёл. Но разворачиваясь к стоящему рядом Хвану, забивая на ушедших, он предложил ему занять места у сцены наперёд, чтобы разглядеть всё в лучшем виде до мелочей, подтверждая своё новозвание геев. Хёнджин согласился.       Конечно, не одни они такие умные, поэтому свободное местечко выпало чуть дальше, чем в «первых рядах», где, занимая места на четыре человека, они неловко молчали, не зная о чём завязать разговор. Хёнджин скрестил руки на груди, закидывая ногу на ногу, пока глаза бегали по помещению. А Роберт стучал пальцами по столу в такт мелодии, болтая ногой. Если Хёнджин не ошибался, то это «Flying home», выбранная по принципу известности. Однако он был совсем далёк от музыки, поэтому наверняка ошибся.       Толпа застыла кругом около двери, выходящей фиолетовой аркой к выходу (она прям блистала из-за количества света). Народа было как никогда много. Бар выполнен в зелёно-фиолетовых тонах, из которых фиолетовый яркий, а зелёный сама приглушённость темнейшего. Выглядело нестандартно. Редко встретишь заведения, имеющие такую стилистику. Обычно цветовая гамма то красная, то жёлтая или оранжевая, что придавала лоск наигранного богатства. Но здесь отличающиеся оттенки, под которые подстроилось абсолютно всё. Именно это Хёнджину понравилось. К примеру пол, выложенный зелёной плиткой, что, наверное, не лучший выбор в местах с пьяными людьми, но, если опустить минусы такого варианта изделия, цвет чудесно сочетался с фиолетовыми барной стойкой и стульями. Ярко-фиолетовыми. Да, Хван Хёнджин точно зацепился взглядом надолго. Приятное заведение.       По стенам полз шум, что продолжался ровно до момента, как в руках Хёнджина оказался холодный виски, затекавший по горлу в грудную клетку. Чанбин идеально выбрал то, что ему сейчас было нужно. И те, усаживаясь в последние десять минут до начала, решили заговорить о долгожданной тематике вечера.       — Хёнджин-ка, то ты же дело закончил наконец-то! Мне всё ж интересно, — заговорил Чанбин, громко ставя стакан на стол, где ровные кубики льда подскочили. — Сколько вы в итоге-то денег отвалили?       — В смысле, что за дело-то? — спросил Роберт, ставя под щёку свою ладонь, опираясь на кругловатый стол, куда напихали не вмещающееся количество стульев. Он явно предназначен для двоих, а не четверых.       — Сам не знаю. Но Хёнджин-ка у нас же полицейский, и я слышал, они в отделе по серийным убийствам искали месяца четыре так точно какого-то грызуна бахнутого. Вот закрыли дело наконец-то. Ну, как Феликс объяснил, что заморозили, конечно. Просто взятку отвалили и довольные вон ходят. Или что-то такое. Блять, я там не совсем понял, если честно. Там что-то ещё должно быть, вроде…       — О, правда? Я думал он как все бездельничает на охране какой-нибудь. Никогда не слышал, что он работает в таком отделе.       — Я работаю там примерно полтора года всего, — вставил своё слово Хёнджин, поднося виски к губам, после снова прокатившееся по горлу. Странное оно на вкус. Так показалось. — Я не особо об этом говорю.       — Да брось! Ты в общем не особо говоришь, — Со посмеялся. — Так, что? Сколько получили-то? И вообще, что за дело, а?       Хван Хёнджин тяжело вздохнул, наклоняясь торсом вперёд, чтобы начать говорить, словно это секретная информация. Хотя, отчасти, так и есть. Но им можно было сказать. Как минимум из-за того, что алкоголь поставит цепь на памяти и завтра никто из них ничего не вспомнит.       — Если помните, то пару месяцев назад вдруг резко появилось дело про убийство женщин с именем «Чарли» и так же быстро исчезло.       — О, помню что-то, помню. Я с бабой одной тогда встречался, и у неё сестру так звали. Переживали из-за этого ужасно. Дома аж прятали. Но спасибо Господу, её обошло стороной. Но чисто поэтому запомнил, — ввязываясь в диалог с Хваном, ответил Чанбин, делая глоток холодного. Говорил он ужасно громко, но из-за шума это проходило мимо, и никто не обращал должного внимания.       — Убийцей оказался Дэвид Смит.       — Что! Да неужели? Это же тот самый певец! Ну, который ещё в скандале был с Майклом каким-то там… Фамилию не помню. Ну, что тоже певец или нет… Короче, Майк какой-то. Но там, как я понял, Дэвид с его бабёнкой на публике переспал. А потом она пропала и дули на него же. Но не было доказательств. А её же, кстати-то, Чарли звали…       — Я лишь помню, что все в какой-то момент начали говорить об этом, а после быстро забыли, — поддержал Бёрнс друга, вспомнив о таком. — Ну, что сам Дэвид переспал с той, а потом она пропала. Но это же в разные промежутки было, вроде же, да? Странно, что всё так резко пропало. Хотя после этого Дэвид, кажется, только поднялся. Что вообще удивительно. Никогда даже не слышал его песен до этого дела, хотя сейчас он достаточно известен.       — Правда известен? Боже, надо хотя бы для приличия купить пару пластинок. Я лишь знаю, что он бабу у другого решил увести и всё, — Чанбин смеялся, сливаясь фиолетовыми волосами с атмосферой. Те, кто заливались в танцах, уже заняли места, направив глаза к сцене. Поэтому фиолетовые стены позади становились голыми. — И теперь, что он серийный убийца ещё и. Ну, кошмар!       — Дэвид оказался сыном из верхушки, — объяснял Хёнджин. — Поэтому дела моментально поубирали, как только в газетах что-то появилось. И, чтобы как-то замять слухи, его отец взял всё в свои руки. Я бы сказал, он показал, чей сын Дэвид.       — М-м, тогда понятно, почему вы за ним гонялись. Его отец решил потягаться с копами, нежели с общественным мнением. Им-то денег не заплатишь, в отличие от копов. Хорошо сынулю-то спас, — вмешался Фабрис, откидываясь к спинке стула, пока один уголок губы тянулся к верху, поднимая его усы. На что Хёнджин кивнул. Так оно всё и было.       — И как выловили-то мужика?       — Получилось найти свидетеля. Последнюю жертву изнасиловали, и нашлась женщина, которая видела это. Тогда она решила не вмешиваться. Однако потом, когда увидела в газетах, что женщина убита, то обратилась в полицию.       — Вот дурак.       — Потом наведались домой к его отцу. И тот заплатил двадцать тысяч долларов.       — Сколько? — у Чанбина аж глаза на лоб полезли от услышанного. Будто бы такие деньги не существуют. — Какие нахуй двадцать тысяч долларов? Да ну… Где это написано, что полицейские столько зарабатывают? Господи, да я тогда меняю профессию! Алё, это что такое… Ахуеть только. Зачем мне этот судостроительный завод вообще тогда! У меня нет слов… Ты тут за дело получаешь двадцать тысяч долларов, и я тут со своими какими-то двести сорок в месяц…       — При том, что твоя профессия, Чанбин, ценится в раза три больше! — проводил по волосам Роберт, не переставая находиться в шоке. Речь шла о слишком огромных деньгах. — Так ты, Хёнджин, теперь местный миллиардер, получается!       — Это было не только за молчание. Он попросил выставить публично другого убийцу, чтобы обелить сына, и он мог дальше петь. Поэтому на днях будет поддельный суд.       — Бляха-муха… Это ведь кто-то попадёт… — провёл по лбу Бёрнс, думая, что мог бы оказаться на этом месте. Страшно на самом деле понимать, что никому нет дела до настоящего преступника. Все ищут лишь козла отпущения. Ведь справедливость — выдуманное понятие.       — О, хранит его Господь… Но Бога-то в грехах не обманешь. Даже если Дэвид сбежал от наказания, Бог-то запомнит-запомнит. Этот мир совсем уж прогнил. Сплошная грязь, — последнее, что сказал Чанбин, когда свет потух, заставляя обратить внимание на сцену, что пока находилась в такой же темноте. Музыка остановилась. Видимо, готовились к следующей, что принесёт за собой выступление вокруг шеста, прямо среди места направленных взглядов.       — Ага, Грязь, — закончил Хёнджин, словно ставя точку в их диалоге. Не в его приоритетах обсуждать свою работу с другими. Поэтому, слава Богу, это подошло к концу. Теперь можно насладиться. И ни о чём не размышлять подолгу.       Алкоголь попадал в горло, обжигая привычным холодом, не забывая дать почувствовать, как тело становилось лёгким, а всё вокруг неважным. Даже какой-то ноткой приятным, возбуждающим. Наверное, не стоило доверять Чанбину выбор алкоголя… Как обычно, по существенно выработанной системе, что-то подсыпал, так и прося расслабиться в мимолётности секунд, полностью игнорируя желание других, что свойственно его характеру. Он не со зла. Просто слишком верит своим идеалам и мыслям о том, что так будет лучше для всех. Ошибочно. Но сейчас: да ладно. Уже не имело значения. Всё хорошо так. Слишком.       Как свет зажегся, а музыка заиграла, вышел всё-таки на сцену он — звезда сегодняшней ночи: рыжие волосы, даже слишком рыжие, словно сейчас стартует танец огней, крутящихся в руках таланта, говорящий с огненным на «ты»; локоны у него зацеплены шпильками, не давая выскочить и волосинке в процессе, глаза карие, а одет в короткие чёрные шорты, уходящие полупрозрачной тканью по всему его торсу, заставляя как минимум не отводить взгляд от этого; его одежда явно была не из дешёвых, как и навыки, начавшие демонстрацию сразу, как песня затопала по лампам. Шест закручивался. И он, хватаясь одними руками, раскачивался быстрее первоначальной скорости, оказываясь уже вверх ногами на высоте, где один трюк следовал за другим, не останавливаясь. Этот парень не остановился и на миг. Поддавался каждому движению танца, выгибаясь, забыв о костях собственного тела. Его целью, ощущалось, было захватить разум. И он выигрывал.       — А я же говорил! Подавись, Чанбин! — кричал Роберт на ухо друга, хлопая его по плечу, что саркастично закатывал глаза. Какая-то логика в тех словах всё же присутствовала. Всё потому, что рынок переполнен женщинами. А новое выигрывает только качеством и нестандартностью.       — Ой, отстань!       — Ага-ага!       Мужчины замолчали, а небольшое количество проституток запищали, ловя полное удовольствие от стриптизёра, что в сочетании чёрного на нём и идеальной растяжкой, не сходил с пилона, делая движения быстрыми и тяжёлыми, прямо соответствующими музыке, где яростным темпом что-то страстно переворачивает дыхание, как и яркий огонёк, творящий невозможное. Он яркий. И у этого явно присутствовал скрытый спрос.       Обычно это высмеивают. Люди говорят о мерзости, когда женщина выполняет мужские дела, а мужчина — женские. Когда пола смешиваются, и их не различить. Как сейчас. Если вы поддерживаете такое, то вас растопчут, вырезая на лбу слово «гадость», где под давлением слухов вы потеряете человеческий вес, став ничем. Здесь таких не любят. Презирают. Но сами и умалчивают о личном похождении на это. Это двойные стандарты, где одни — блюют от подобного для общественного мнения, а вторые — зарываются с головой из-за власти, перепробовав многое благодаря цифрам на бумажках. Это разделение на бедных и богатых. Только богатым дозволено залезать в постель с собственным полом и глазеть на то, что сейчас, со страстью. Только богатым можно покупать. А бедные — продают, осуждая. Эта Грязь полна разделений на два. На чёрное и белое.       Но и пусть.       Разве сейчас важно?       Хван был готов смотреть бесконечно на это изящество, на каждый момент, где рыжий соскальзывал сценически вниз пилона и забирался обратно. Глаза отказывались моргать, пытаясь заметить каждое падение за ним и взлёт. Пускай его осудят. Пускай это лишь действие алкоголя и подсыпанное в нём. Это всё возбуждало. Бегало мурашками по коже. Цеплялось за грехи. Пусть. Пусть так.       Быстро, правда, закончилось.       Бар разразился аплодисментами и свистами, когда стриптизёр стал в финальную позу. На сцену взошёл ведущий, представивший парня, что и открыл сегодняшний вечер. Он говорил ещё раз поаплодировать Стивену Мэйсону, сделавшему поклон и ушедшему сразу после завершающих хлопков, и дальше в его речи застыли фразы о сегодняшних скидках, женщинах, что готовы оказать самые разные услуги, о фирменных, новых напитках и программе этого вечера. О вещах, что под веществом в организме, стали такими смешными, забавными. Следующие мгновения мутнели. Теряли реальность. В глазах всё стало плыть, в ушах притихло, а по телу гнался горячий кипяток, лезвием проводящий по коже. Кровь подобралась к коже, наполняя её красным. Глаза расширились. А в теле появилась свобода. Свобода… Самая настоящая свобода, когда, откидываясь на спинку, вы смотрите в глаза похоти, в памяти танцующей на сцене. Хван Хёнджин больше ничего не контролировал.       — О Боже, если бы это только исполнила женщина… — чуть ли не кричал Чанбин, зная, насколько плохо его слышно из-за шумов. Как только вечер провозгласили открытым, каждый погрузился в отдых завершающегося дня, поэтому разговоры уже не прекратятся, как и шум.       — А похоть — это плохо вообще-то! Но я бы посмотрел… Бог поймёт, — докинул Фабрис, ставя пустую ёмкость на стол, что перед этим он допил одним большим глотком. — Кто за стаканчиком ещё сходит?       — Я могу, — что-то пытался отвечать Хёнджин, на что трое рассмеялись.       — Сиди здесь ты, блин, — хлопал по плечу того краснощёкий Чанбин, в чью кровь уже дошагал спирт, опьяняя. — Ты же совсем расплываешься.       — Это действие того, что ты мне подсыпал. О, Боже…       — Это кокаин, родной. Я хочу, ну как, наверняка. Ты отдохни давай хорошо тут, ага-ж. Ещё тебе шлюшку подищем, и вообще супер будет! — Со подмигнул, поднимаясь и забирая Копе, не желающего вставать, пока брюнет закатывал от этого глаза. Не впервые уже такое. Это раздражало. Всё это. Но так хорошо.       После этого время совсем потеряло счёт.       — До дна, до дна!       Слышались соприкосновения стаканов, смешные стоны каждого после падающих глотков алкоголя в горло. Музыка. Разговоры. Яркие вспышки новых ламп, прорезавшиеся среди танцующих, когда руки брали новые движения. Прикосновения. Смех. Хван совсем потерялся среди ощущений. Мозг отключился. Наркотики, смешанные в алкоголе, так сильно начали затуманивать разум, что существующее стало за разбитым стеклом, где трещины не давали увидеть и размытость. Но и не важно, ведь, ему было хорошо. Они цеплялись под локти, танцевали, снова заливали алкоголь в горло и кричали. Упирались в других, составляя компанию, а потом курили, как перерыв. Никто из них не живой, они просто пьяные люди. Существуют.       Происходит.       Приятно.       — Ой, Господь, прости меня, Великий. Я так давно не напивался! И больше так не буду! — кажется, это говорил Фабрис, кладя потную ладонь себе на сердце, качающееся под движение мужчины. — Ну, пожалей завтрашнюю мою головушку! Я раскаиваюсь с чистым сердцем. Я лишь прошу Твоего благословения. Не потерплю таких страданий… Ну прошу Тебя, прошу!       Он ударялся об других, что затанцевали ближайшее вокруг. Мутнело.       — Ох, грешный, тебе это не поможет! — добавлял Чанбин, разыгрывая такую страсть, словно они актёры двухзвёздного театра. — Забирай девчонку и бегом домой. Завершай начатое, Фабрис, ад уже тебя не пощадит. Как говорилось в Ефесянам: «не упивайтесь вином, в котором распутство, но исполняйтесь Духом!». Апостол Павел, Святой Наш, важные вещи говорил!       Чанбин хватался за локоть Роберта, и они смеялись, кидаясь в грехи, забывающиеся под музыку, которая глушила даже мысли.       — Ох, Чанбин-Чанбин, если повинуюсь я собственной воле, то пути обратно точно не найти. Бог не простит!       — Беда-беда… — присоединялся к разговору Роберт, качая головой. — Плохи наши дела!       Происходит.       Засмеялись.

***

      Кажется, это продолжалось до трёх ночи, а может, четырёх. Точно было всё ещё темно, как Хван вышел из бара, попадая в безобразно тёплый воздух на улице. Ветер не присутствовал, а холод и вовсе не существовал. Только дым.       Происходит.       Сигареты.       Он стоял у заднего входа, сделанного для специальных случаев или персонала. Скатился на землю, прикладывая последний падающий пепел. Голова уже болела. Правда горечь всё ещё текла до висков, пульсом выбиваясь, пока напряжение стояло кругом. Нет, поймите, это напряжение до жути нитки удовольствия. Вы сидите, и по вашей коже продвигается прилив чего-то яркого, такого безумно горячего и приятного. Но ваши мышцы ни на секунду не перестают быть сжатыми, словно это уздечка лошади, скачущей на большой скорости. Вы в пути.       Парень смотрел в одну точку. Он уплывал с каждым переливом крови к сердцу. С каждым стуком. Словно добровольно впадал в обморок, где перед глазами лишь силуэты огней. Или… Или голоса. Да, голоса. Что-то говорят. Что-то такое… Что же они говорят?       Шатаясь Хёнджин поднимался. В зубах табак, в глазах пелена…. Что…       Происходит.       Темнота. Не видит.       — Господи! О Боже! — кто-то слишком резко вскрикнул. — Пульса нет. О Господи!       Происходит.       Двое. Трое? Один на земле.       Кровь.       — Ты… Ты… Господи, ты его убил! — кто-то держался за голову, цепляясь рукой за стену.       Происходит.       Яркая вспышка.       — Полиция, — это сказал Хёнджин. Вроде.       — Чёрт, блять! Сколько тебе надо? Я заплачу, и ты всё забудешь. Слышишь? Чёрт. Да он не в себе.       — Я разберусь.       Происходит.       Прикосновения.       Жарко.       Кто-то его трогал. Кто-то. Рыжие волосы. Глаза… Глаза карие.       Происходит.       Приятно.       — Здесь направо.       — Точно?       Красный. Зелёный. Светофоры будили.       Ключи в двери. Темно.       Сон.       Он дома?

Происходит.

      Хёнджин вжат в стену. По шее поцелуи, и рука раздвигающая уголки рубашки в сторону. Он держал кого-то за талию. Рыжий. А тот целовал, кусал, выворачивал всю душу. В одежде становилось тесно, жарко, неприятно. Голова билась об стену. Одежда падала на пол. Не одна.

Происходит.

      Ширинка полетела вниз, напряжение замирало под водящим языком. Удовольствием. Он стонал. Ощущал, как руки обхватывают. Как мягкость сменялась жёсткостью. А губа сцеплялась с зубами, с переплетённым языком. Хёнджин ложился, закатывал глаза, пока в паху крутилось возбуждение. Рыжий опускался и поднимался. Пока тот не существовал.

Происходит.

      Стоны быстро переросли в громкие крики. Кожа соприкасалась, хлопками звеня по ушам. Толчки выбивали всё. Тепло тел соединялось, вставая в непрекращающуюся похоть. Позы менялись, за ними и позиции. Шея становилась синей, а кровь переливалась к коже. Всё исчезало. Терялось. Трезвело.

Происходит.

Как же хорошо.

      — У тебя есть телефон?

Происходит.

Отдых. Дым. Тишина. Душно.

      — Здесь.       — Спасибо.

Происходит.

Кровать. Тишина. Глаза закрылись.

Сон.

      — Ало? Джессика, это я, Эйден. Адрес… 317 Gray street.       — Через сколько будешь?

Происходит?

Сильная боль. Голова.

      — Да, я всё решил. Да.       — Завтра он ничего не вспомнит.

Совершенно ничего.