Драже

Ветер предательски меняет направление, комками швыряя в Марселя золу и удушливый дым, и он принимает этот жестокий удар судьбы со смирением обреченного. Возможно, имеет место небольшой несчастный стон, но, во-первых, его никто не слышит, а во-вторых, в остальном Марсель очень-очень смирен. Если ему суждено пахнуть как подгорелый свиной окорок - так тому и быть. Он скорее умрет, чем встанет и пересядет. Как и всегда, под вечер усталость, нечеловеческая, совершенно скотская накрывает его с головой. Лёгкого опьянения недостаточно, чтобы заглушить боль в рассаженной коленке и ногах, стертых в кровищу об жесткую колодку форменных сапог. В слипающиеся глаза лезет отросшая, отвратительно прямая челка, сухая как степная трава. Марсель скучает по столичному куафюра сильнее, чем по отцу, братьям и всем приятелям вместе взятым. Как он там, этот славный пройдоха эпинец? Ах, Люсьен, Люсьен. Характер престарелой актрисульки и руки истинного мастера. Ещё немного и он начнет являться Марселю во снах и звать воротиться, подобно северным ведьмам. Впрочем, это едва ли станет откровением – последние сны Марселя, итак, неприлично мужские по наполнению. Правы злые языки, нарекающие офицерский состав армии Талига агентами Гайифы. Марсель вот пока не служил был совершенно нормальным во всех отношениях мужиком. А тут нате. Не иначе, Леворукий попутал, дёрнул в это отчаянное, трижды проклятое предприятие под бочок к своему протеже. Говорила маменька: «Не греши, Марсель». Вот и отдувается. Интересно, за который грех ему Алва? За сладострастие или все же за азартные игры? Марсель ухмыляется сам себе и прикладывается к спрятанной под полой мундира фляжке с кассерой. Лучше бы за второе. Так сложилось, что в игре ему по жизни везёт меньше, чем с женщинами. К чему нарушать эту добрую традицию? Да и не с карт ли все началось? Угораздило же. Смутно знакомый офицерик с пылающего вдалеке костра окликает его, зовёт к себе, но Марсель только лениво салютует фляжкой и кричит, что не ходок. Ветер доносит до него ответные слабые отзвуки смеха и новую порцию дыма, и Марсель закашливается, вне всякого сомнения, портя впечатление любому смотрящему. Кто-то же явно смотрит, этакая сука. И дело даже не в том, что в армии нет-нет, да найдётся любитель понаблюдать. Марсель вертится, пытаясь найти источник своего дискомфорта. Кто-то уже с полчаса сверлит его изучающим взглядом. Такой – тяжелый, неодобрительный – сложно не почувствовать. Трава, чахленькие кусты, огоньки костров, тени солдатских силуэтов. Смазанное пятно пасущейся лошади – что там есть-то, бедняге? Ни следа неведомых наблюдателей. Ну и пусть смотрят, Леворукий с ними. Было бы на что. Марсель даже в лучшие моменты не хватал с неба звезд и был максимум «весьма недурен» и только - удивительно право, как многое может затмить удачно выпущенный локон и подобранный под фигуру фасон. В Варасте же, после часов унылого топтания пыли на беспощадной жаре, со сгоревшим носом и грязными, выцветшими волосами, Марсель тянет разве что на рыбу на безрыбье и то, если Алва вне поля зрения. Он подавляет импульс прихорошиться. Не совсем урод и на том спасибо. Явно не на долгие любования. Впрочем, какое ему собственно дело? Поручений не было, Первый Маршал изволил отпустить его на все четыре стороны, а значит никаких претензий ни у кого быть не должно.   На этой ноте Марсель решает, что с него хватит, демонстративно подкладывает под голову смятый комок плаща и разваливается в самой блядской из возможных поз. И ничего страшного, что до официального отбоя ещё безбожные несколько часов, а до отбоя Первого Маршала и того дольше. Он наконец-то прикрывает глаза. Создатель, как хорошо. Надо будет - тыкнут. Не привиделось бы только чего... некуртуазного. Не видится. Просто не успевает. Стоит Марселю расслабиться и погрузиться в благословенную поверхностную полудрему, как его, согласно мысленным заветам, тычут куда-то в бедро. Безжалостно, со вкусом так, с толком. Самым носом сапога. Строго говоря, это не должно быть так больно, но Марсель на мгновение видит отблески златых водопадов из Рассветных садов. Он взвизгивает, вскидывается, самым неудачным образом встречается лбом с чем-то острым. Сверху раздается тихое «Каррьяра!» и Марсель замирает, обиженно потирая место удара. Поднимает глаза и оказывается лицом к лицу с героем своих влажных фантазий. Разумеется. Леворукий и все его кошки! Да чтоб Алва провалился со своими коленками, и бедрами, такими близкими и так заманчиво обтянутыми кюлотами... В задницу. Марсель отказывается додумывать эту мысль. Он подбирается, стараясь выглядеть, насколько возможно, презентабельно. — Первый Маршал! Чем обязан? У Алвы на лице что-то очень сложное. Марсель не понимает, что, и из-за этого только сильнее нервничает. Ну да, лег спать. Ну да, впялился начальнику в коленку. Ему не впервой выставлять себе перед Алвой дурачком. Раньше за такое не пинали. Он что-то пропустил, считая ворон на очередном совещании? У Алвы новое хобби? — Что с ногой? — Сущие пустяки! – Марсель прикрывается многострадальным мундиром, - Легкая профессиональная травма от чрезмерных усилий при марше. Я, знаете ли, отменный маршировальщик, обожаю это занятие. Но шутка не приземляется. Алва выгибает бровь и Марселю остается только страдальчески вздохнуть. — Сделайте, пожалуйста, вид, что ничего не видели. — Марсель? — Да? — Заткнитесь. И Марсель затыкается. Эффективно, ничего не скажешь. И это при том, что на Марселя никакие оговорки не действуют с момента, как ему исполнились нежные 14 лет. Он бестолково моргает, глядя как Алва расстилает рядом плащ и устраивается на нем, подгибая ноги на морисский манер. Простоволосый, белющий, где-то уже посеял перевязь. И вот зачем он сюда явился? Что ему не сиделось в палатке? Да с теми же офицериками! Вокруг десятки костров, свободных и занятых, где Первого Маршала приняли бы с распростертыми объятиями и угостили всем, чем только можно. Зачем ему Марсель? Он же специально выискивал самый дальний, самый запрятанный костерок, чтобы не дай Создатель не подумали подойти. Может Алва руководствовался тем же? А что у выбранного места оказался бессовестно дрыхнущий на посту Марсель...Так ведь с расстояния не разглядишь. Наверное, нужно уйти, оставить Алву в покое, но Марсель все ещё пьяный, уставший и больной. Хорошо хоть дым больше не лезет в лицо, не иначе как пристыженный присутствием Повелителя Ветра - оно ведь не с руки, дуть на Повелителя. Наверное. Марсель не очень уверен - он слушал нанятого отцом маэстро вполуха даже на весьма занимавшей его истории, куда уж там хитросплетениям эорийских магических систем. Он полностью пропускает момент, когда Алва бесцеремонно хватает его за ляшку, а осознав, снова взвизгивает, к своей чести, в этот раз все же потише. Алва морщится от резкого звука, а Марсель злорадно думает - потрогай повыше, я тебе не такое исполню. Но Алва не торопится воплотить его мечты в реальность. Только многозначительно мнет ляшку и испепеляет взглядом. — Где? Выше? Ниже? Ах, какой соблазн. — Ниже. Коленка. Алва послушно спускается к ней, стаскивает сапог, спускает чулок, закатывает штанину, что-то трогает, щупает, вертится и так, и эдак. Замирает, недовольно хмурясь. Или задумчиво. Или просто. Леворукий его разберёт. Марсель на всякий случай приподнимается и тоже на неё смотрит. Выглядит откровенно паршиво. Интересно, он вообще сможет назавтра встать? Марселю стыдно – разумеется, никаким маршем он не занимался и как последний идиот, просто споткнулся на очередном горном порожке. Марселю тошно – у Алвы очень красивые пальцы, длинные, тонкие, с ухоженными ногтями и омерзительно цепкой хваткой. Марселю в конце концов больно. Возможно, имеют место несколько стонов, несчастных, и другого, чуть менее светского характера, но человеческая плоть слаба, а Марселева плоть тем более. — Я умру, маэстро? – спрашивает Марсель, сглатывая вязкую слюну. Просто чтобы что-то сказать, чтобы не сидеть в тишине, где так отчетливо слышно его учащающееся сбивчивое дыхание. Алва улыбается уголком рта. — Нет. Ещё немного щупает, натягивает чулок на законное место и, напоследок похлопав по здоровому бедру, возвращается обратно на насиженное место. Марсель давится новым вздохом. Мёдом ему что ли на этих ляжках намазано? Ведь он же видит, не может не видеть! — Наутро отправляйтесь к лекарю. Он выдаст мазь и сделает компресс. Дня три будете ковылять с ранеными, потом будет видно. — Как же я переживу отсутствие бравых маршей? — С достоинством истинного дворянина, виконт. В сущности, ничего страшного с вами не случилось. Перелома нет, разрыва тоже. Будете ещё долго радовать армию своей службой. Снова молчат. Костер весело трещит и продолжает послушно дымить на правильную сторону. Марсель решает, что думать о мотивах Алвы себе дороже, и выбирает быть счастливым и пустоголовым. Откидывается на локти, стараясь не шевелить пострадавшей конечностью. Без сапога вообще-то холодно, но не просить же Алву поухаживать? Он может специально. Для закрепления урока. Где-то затягивают песню, нескладно, но очень старательно. Что-то о несчастной любви, плащах добродетели, листьях и желании умереть. Подходяще. Как все-таки глупо - в его взрослые годы безответно влюбляться в мужчину. На плечо опускается что-то тяжелое. В ноздри бьёт запах морисских масел и пота, и Марсель замирает, окончательно растерявшись. Может у него галлюцинации? Сон во сне? Неверяще опускает взгляд, но нет - Рокэ Алва тут как тут. По хозяйски тычется холодным носом поближе к шее, недовольно бурчит. — Это издевательство, а не пение. — Зато от сердца. — От такого сердца песен даром не надо. Марсель смеётся, но смешок застревает в горле. Он хуже девицы, впервые видящей кровь на простынях, но ничего не может с собой поделать. Облизывает пересохшие губы. Зачем Алва его мучает? — Знаете, Рокэ, однажды, через неделю, или может месяц я принесу вам совершенно бездарный сонет про синеглазую красавицу, уронившую мне на плечо сонную голову, - остановись дурак, ты сделаешь все только хуже, - Дидерихщивену от и до, с рдеющими ланитами, трепещущими ресницами, призывно алыми лепестками губ... Вот этим всем. Можете посмеяться над ним, но знайте, он будет искренним от первого и до последнего слова. Рокэ деревенеет, отстраняется. По-кошачьи приоткрывает сначала один злобный синий глаз, потом второй. Смотрит, почти как во снах. И вдруг улыбается, как-то горько, обреченно будто. Качает головой и ложится обратно, осторожно, но с явным удовольствием пристроив руку на все ту же многострадальную ляшку. — Леворукий с вами. Приносите.