Запах Ванили, смешанный с Кровью...

Воздух был тяжёлым от запаха земли, выветрившихся эманаций и тонкого, едва уловимого металлического привкуса крови, выступающей на коже от напряжения. Здесь, вдали от людских глаз, граф Александр Христофорович Бенкендорф и Михаил Андреевич Милорадович сходились в поединках, не знающих равных. Ни клинков, ни шпаг — лишь голое, звериное противостояние, где каждая мышца, каждый нерв были натянуты до предела, а сила была той, что не подвластна смертным. Седые виски Милорадовича в эти моменты казались увенчанными ореолом древней, беспощадной славы. Движения его были молниеносны, глаза сверкали первобытным огнём. Он был самой сутью вампирской инстинктивности. Бенкендорф, с его почти скульптурной статью и врождённой, хищной грацией, обладал редким, феноменальным даром. Он был одарён, его тело — совершенный инструмент, способный к изумительному прогрессу. В эти две недели Александр Христофорович превзошел все мыслимые пределы. Его удары кулаками сминали воздух. Он научился двигаться с такой скоростью, что человеческий глаз не успевал уловить его силуэт, а его сила позволяла ему оставлять вмятины в гранитной кладке, если он промахивался. Его прогресс был ошеломительным. Но когда дело доходило до поединков с Милорадовичем, в Бенкендорфе всегда появлялась некая преграда. Михаил Андреевич был непоколебимый и непредсказуемый. Он чувствовал намерение противника за мгновение до того, как оно зарождалось, находил бреши, где их, казалось бы, не существовало, и его контратаки всегда были завершающими, сокрушительными. — Ну же, Александр Христофорович! — восклицал Милорадович, перехватывая удар, который мог бы пробить стену, и мгновенно контратакуя. Его кулак, обрушиваясь, сотрясал воздух, а его скорость была такой, что Бенкендорф с трудом успевал подставить защиту. — Ваша сила — ураган, но мысли Ваши слишком читаются! Бенкендорф скрипел зубами, его дыхание сбивалось, а в глазах сверкало досада, граничащая с яростью. Он бросался вновь, с утроенной энергией, его вампирская мощь вырывалась наружу, заставляя камни под ногами мелко дрожать. Но каждый раз его попытки одолеть старого генерала оказывались тщетными. Генерал уходил от удара, появляясь там, где Александр Христофорович меньше всего ожидал, его удар приходился точно в солнечное сплетение, или мощный апперкот, едва сдержанный, заставлял шефа жандармов пошатнуться. — Быстрее, мой друг! — усмехался Милорадович, его глаза светились. — Думайте меньше! Чувствуйте! Бенкендорф лишь тяжело выдыхал, склоняя голову, его вены вздувались на шее и предплечьях от напряжения. Он тренировался до изнеможения, до ощущения жжения в мышцах, до того, что его сверхъестественная регенерация еле успевала восстанавливать микротравмы. Но этот рубеж, этот непостижимый порог победы над Милорадовичем, ему никак не удавалось преодолеть.

***

Между тем, над их скрытым полем битвы, коридоры Зимнего Дворца были наполнены совершенно иным, тонким напряжением. Николай Павлович готовился к балу с особенной тщательностью, но не только предстоящие церемонии занимали его мысли. Смущение, зародившееся после того необъяснимого поцелуя с Александром Христофоровичем, не покидало его ни на миг. Оно было подобно призраку, преследующему его в самых неожиданных и неподходящих моментах. Всякий раз, когда он ехал в дом к шефу жандармов — Николай чувствовал, как лёгкий, предательский румянец заливает его щеки. Взгляд его мгновенно становился неуверенным, скользил в сторону, избегая встречи с глубокими карими глазами графа. Император, привыкший к полному контролю над собой, находил бесконечное множество причин, чтобы не смотреть на него: внезапный интерес к картине на стене, неотложная необходимость поправить манжету или сосредоточенный взгляд на бумаги. Николай был в смятении. Это было новое, незнакомое чувство, которое подрывало его привычный порядок, его железную самодисциплину. Он сердился на себя за эту необъяснимую слабость, за этот оттенок, который нарушил строгие, выверенные границы их отношений: Император и его верный генерал. Он пытался убедить себя, что это было лишь минутное замешательство, ошибка, спровоцированная неизвестным порывом. Но каждый раз, когда он видел Бенкендорфа, сердце вновь пропускало удар, а в глубине души что-то неразгаданное отзывалось на его присутствие. Он, Император, желал порядка во всём, но его собственное сердце решило бунтовать. Граф, столь же растерянный, но привыкший скрывать свои истинные чувства за маской бесстрастности и безупречного служения, тоже не мог найти покоя. Тот поцелуй, та запретная вспышка, стала для него не только источником глубокого смятения, но и тонкой, острой болью, пронзающей его древнюю душу. Он был верен своему государю до мозга костей, его преданность была абсолютной. Но теперь к этой преданности примешивалось нечто другое — трепет, надежда, отчаяние. Его обострённые, вампирские чувства улавливали каждую мельчайшую перемену в Николае: лёгкий, почти неуловимый запах страха или смущения, учащённый стук сердца, который Бенкендорф мог бы расслышать через каменные стены, едва заметное напряжение в уголках губ Императора. Он видел, как Николай отводит глаза, как напрягаются его плечи при его появлении. И это ранило глубже любого физического удара. Александр Христофорович понимал, что для Императора это, возможно, лишь неловкий момент, быстро забываемый инцидент. Но для Бенкендорфа это было целой вселенной, открывшейся и тут же захлопнувшейся. Он ловил себя на том, что неосознанно ищет его взгляд, лишь для того, чтобы увидеть, как он отводится в сторону, словно от чего-то постыдного. Он пытался проанализировать каждую встречу, каждое слово, сказанное Николаем, ища в них хоть какой-то намёк, хоть какой-то знак надежды. Он был неловок, чего не бывало с ним никогда прежде. Замирал посреди фразы, если взгляд Николая случайно скользил по нему. Его всегда сдержанное лицо теперь порой краснело без видимой причины, а руки предательски дрожали. Императорский бал приближался, обещая не только роскошь и веселье, но и неминуемую, вынужденную близость, которая могла либо развеять этот туман, либо навсегда запечатать их в молчании, оставив между ними лишь холодное, отчаянное предчувствие. В преддверии этого события, пропитанного блеском, интригами и невысказанными желаниями, напряжение незримо витало в воздухе, ощутимое почти физически. Однако, эту ауру чувствовали немногие, особенно те, кто обладал острым зрением не только для внешних проявлений власти, но и для сокрытых движений человеческих сердец… Ведь все прекрасно понимали, что будет после этого бала. Искорку, промелькнувшую между Императором Николаем и Бенкендорфом, не мог не заметить Милорадович. Смотрел на эту игру с мудрой ухмылкой. Он видел всё, он знал слишком многое, его вампирское чутьё улавливало не только слова, но и скрытые намерения, бурлящие страсти. Он не испытывал ни сочувствия, ни осуждения, лишь безучастное наблюдение. Мудрость подсказывала, что вмешиваться в подобные дела — опасно и бессмысленно. Оставалось лишь наблюдать, как развернется эта драма, зная, что в конце концов, победит тот, кто сумеет обуздать свои инстинкты и сохранить власть над собой.

***

Темная, бархатная ночь окутала окрестности Санкт-Петербурга, утягивая город в объятия непроглядного мрака. До поместья Бенкендорфа оставалось еще несколько километров, но для них это расстояние было несущественным. Здесь, среди раскидистых вековых елей, воздух был густым от напряжения. Под ногами хрустел первый снег. Михаил Андреевич оставался воплощением незыблемой скалы. Бенкендорф же был стремительным, молодым штормом, чья мощь возрастала с каждым мгновением, с каждым отбитым ударом, с каждой каплей пота, падающей на землю. Это была не просто тренировка… С хриплым рыком, вырвавшимся из груди, Милорадович атаковал первым. Его руки, превратившиеся в страшные, заостренные когти, рассекли воздух, оставляя за собой невидимые шрамы. Граф мгновенно отреагировал: его тело сорвалась с места, изящно и неуловимо избегая смертоносных лезвий. Он ответил своим, молниеносным выпадом — теперь его кулак, обрушиваясь, нес в себе силу, целясь в солнечное сплетение старого генерала. Но Михаил Андреевич парировал удар, не отступая ни на дюйм. Его предплечье, ставшее твердым, как адамант, приняло удар, и лишь едва слышный скрежет раздался в воздухе. В его глазах промелькнула искра одобрения. — О, Александр Христофорович! — пророкотал Милорадович, отступая на шаг, но тут же вновь нападая, его клыки, острые и угрожающие, сверкнули во тьме, когда он раскрыл рот в хищной усмешке. — Вы становитесь всё быстрее! Кажется, ещё вчера вы были лишь новорождённым котенком, едва научившимся выпускать когти! И этот прогресс… я не могу не признать. Впечатляет! Александр, уходя от смертоносных клыков, почувствовал, как холодное лезвие воздуха скользнуло по его щеке. Он оттолкнулся от земли, его ноги оставили глубокие вмятины в податливой почве, и, взвившись в воздух, обрушил на Милорадовича каскад ударов. Когти царапали, кулаки били. — Не льстите мне, генерал! — выдохнул Бенкендорф, его собственные клыки лишь едва заметно удлинились от напряжения, а взгляд горел неутолимым пламенем. — Вы всё ещё видите меня насквозь! Каждое мое движение, каждое намерение… Вы читаете их! Милорадович, несмотря на натиск, лишь усмехнулся. Он перехватывал удары, уворачивался от когтей, его тело казалось невесомым, способным ускользать от любой угрозы. Один из ударов Бенкендорфа с оглушительным треском пробил толстый ствол ели, оставив зияющую дыру. Генерал отпрыгнул назад, и его глаза впились в графа. — Скажите, Александр Христофорович… Кто по-Вашему Высший? Что он делает, зачем ему всё это? Как думаете, к чему армия новорождённых…? Бенкендорф замер. Слова пробили насквозь. — Он идёт за Клинком. — отчеканил твердо. — А зачем ему армия… Наверняка, для того, чтобы уничтожить… Всех нас. — Слишком поверхностно, мой друг! Клинок — лишь символ. Армия ослепленных жаждой власти и ненавистью к тем, кто, как они считают, лишил их свободы. Ими движет не голод, а безумие, и их становится всё больше! — генерал уклонился от очередного удара. — Неуправляемые, безрассудные, бездумные. Знаешь, Александр Христофорович, новорождённые — это не просто свежеобращённые. Это оружие. Живое, смертоносное, но слепое оружие. — Я не совсем понимаю… — Бенкендорф попытался осознать смысл слов генерала. — Зачем Высшему столько слепой ярости? Что он хочет получить от них, если они неразумны? Милорадович вновь ушел от его выпада, легко кружа вокруг. — Он хочет неразумность, Александр Христофорович! Он хочет, чтобы они разрушали. Все законы, все порядки, все приличия, что держат наш мир в тени. Он хочет хаоса! — Хаоса? — Новообращенные, они же как младенцы, мой друг. — усмехнулся Михаил Андреевич. — Полные сил, полные инстинктов, но без мудрости, без понимания последствий. Их обращают, и они тут же заражаются этой слепой яростью, этой идеей, что мы — старые, умудренные, сдерживающие их — являемся их врагами. Они видят нас как оковы на их безграничной, новообретенной силе… Генерал совершил круговой выпад, заставив Бенкендорфа отступить. — Их обращают и тут же натравливают. Им внушают, что мир лжет, что те, кто не под властью Высшего — это тираны, что только полная свобода, полная, ничем не ограниченная жажда, способна дать им счастье. — Мы тираны? — хмыкнул Бенкендорф. — Да неужели? Оба генерала коротко посмеялись, выдыхая холодный воздух и снова сошлись в своей битве. — Да… Это ещё не самое страшное, граф! — А что еще? — Высший, что ведет их, сам не выходит на бой. Он лишь управляет этой волной разрушения. Милорадович остановился, его глаза, сверкающие во тьме, пристально смотрели на Бенкендорфа. — Ты помнишь, когда тебя обратили? Тебе было тяжело? Помнишь, как сложно было контролировать жажду? Как хотелось разорвать на части любого смертного, кто попадался на глаза? А теперь представь себе десятки таких, как ты, в первые дни, но без наставников, без тех, кто смог бы их научить. Только голос, нашептывающий им о том, что все вокруг — враги. Это и есть армия новорождённых. В этот момент в Бенкендорфе что-то щелкнуло. Он представил себе это. Представил себя самого, в первые недели после обращения, когда мир был просто красным туманом голода, и лишь железная воля смогла удержать его от безумия. — Значит… — прошептал Бенкендорф, и в его голосе прозвучало новое понимание. — Он использует их жажду, их неопытность. Он питает их ненависть, чтобы они сражались за него, не понимая, что в конце он просто выбросит их… — Именно! — пророкотал Милорадович. — И пока они будут рвать друг друга и смертных, он сам будет действовать, достигая своей истинной цели. Клинка, как ты верно подметил. И не только его. А ты, Александр Христофорович… ты должен быть готов. Ибо их будет много. И они будут сильны. Очень сильны. Милорадович вновь бросился в атаку, но на этот раз его движения были не столь яростными, сколь нацеленными на то, чтобы проверить, как Бенкендорф усвоил урок. Он кружил вокруг него, его когти мелькали перед глазами, его ноги совершали непредсказуемые выпады, вынуждая Александра Христофоровича реагировать на каждый раздражитель. Бенкендорф, отбросив наваждение, ответил яростно. Он нырнул под один из ударов Милорадовича, увернулся от второго, и его кулак, налитый невероятной силой, пронёсся так близко к виску генерала, что тот почувствовал сквозняк. Затем Бенкендорф совершил выпад, который был не просто безупречным — он был новым. Он пробил защиту Милорадовича, которую тот выстраивал веками. Его когти, удлинившиеся и заострившиеся до невероятной степени, метнулись к груди Милорадовича, целясь прямо в сердце. Удар был настолько быстрым и точным, что даже старый генерал не успел полностью среагировать. Когти Бенкендорфа вонзились в плоть, разрывая её и оставляя за собой глубокую, кровоточащую рану. Милорадович отшатнулся назад, его тело содрогнулось от удара. Он покачнулся, затем рухнул на землю, тяжело дыша. В душе зажегся триумф. Наконец-то! Наконец-то он его задел и даже смог снести с ног. Он смотрел на свою руку, обагренную кровью старого генерала. Его дыхание было прерывистым. Он ощущал необычайную ясность мысли и невероятный прилив сил. Михаил Андреевич лежал на земле, тяжело дыша, но в его глазах не было поражения. Там светилась гордость, смешанная с лёгкой печалью. — Александр Христофорович… — проговорил Милорадович, голос был слаб, но в нём звучало восхищение. — Ты пробил мою защиту… Мои поздравления! Бенкендорф, стоявший над ним, тяжело дышал, вены на шее и предплечьях медленно спадали. Он лишь кивнул и на его лице расцвела яркая, хищная улыбка. — Однако, не забывайся, граф Бенкендорф! Не нужно расслабляться! — внезапно голос Милорадовича стал тверже. Александр лишь вскинул бровь, готовясь насладиться моментом, но в следующий миг тело генерала, которое мгновение назад казалось разбитым и измождённым, восстановилось с невероятной скоростью. Мышцы напряглись. Милорадович подорвался с земли, и Бенкендорф не успел даже моргнуть. Генерал врезался в него с силой, сбивая с ног. Граф рухнул на землю, а Михаил Андреевич, не давая ему опомниться, прижал его к земле с огромной силой. Хрустнуло что-то в грудной клетке жандарма, и хотя для вампира это было не смертельно, боль была острой и оглушающей. — Думать нужно на несколько шагов вперёд, мой дорогой друг… — обычная ухмылка генерала сейчас казалась ещё более жуткой. — Ты слишком увлекся своей «победой»… Милорадович наклонился, его лицо оказалось в опасной близости от лица Бенкендорфа. — Да кстати! — он вдруг как будто что-то вспомнил. — Если хочешь одолеть или хотя бы ослабить врага, то бить нужно в шею… — он склонил голову чуть в бок, демонстрируя свою собственную, уязвимую точку, под недоуменный, полный боли взор Бенкендорфа. — Шея — слабое место не только у людей… — Я понял… — процедил едва слышно граф. — Понимаешь? — уголки губ генерала дрогнули. — Сомневаюсь, Александр Христофорович… — последнее, что смог увидеть шеф жандармов — это удлинённые клыки генерала в ночной мгле. Искры посыпались из глаз, тело дрогнуло, жандарм вскрикнул, когда понял — Михаил Андреевич вонзил в него свои клыки. Из горла вырвался рваный стон. Огромная, невыносимая боль пронзила всё тело. Боль была острой, жгучей, она мгновенно распространилась от точки укуса по всему телу. Холодная и густая кровь начала лихорадочно циркулировать внутри. Мышцы тела непроизвольно напряглись до предела, он начал содрогаться в неконтролируемых конвульсиях, тело выгибалось дугой, пытаясь сбросить нападающего, но сила была непреодолима. Сознание предательски начало расщепляться. Первой была волна шока и предательства. Он только что победил, он был на пике триумфа, и тут же был повержен самым подлым и неожиданным образом. Карие глаза, полные дикой агонии, уставились в черное небо, где не было видно ни единой звезды. Сдавленные, хриплые стоны вырывались из его горла, перемешиваясь с отрывистыми, яростными ругательствами на родном немецком языке: — Verfluchter Teufel! Verdammter Narr! Hölle! — шипел он, его голос был едва слышен, но в нём клокотала ненависть. Тело стало тяжелым, неподъемным, а конечности — ватными, непослушными. Он не мог пошевелиться, не мог сопротивляться, его воля была парализована… Генерал отстранился, его клыки скользнули по разорванной коже шеи Бенкендорфа, оставляя две кровоточащие, зияющие раны. Но боль никуда не ушла. Она пульсировала, жгла, лишала возможности даже мыслить. Александр продолжал содрогаться на земле, метаться, тело выгибалось, а из горла вырывались новые, сдавленные стоны и хрипы. Через пару мгновений он обернулся на бок, сжимаясь и дрожа всем своим существом. Тело не слушалось, как бы граф не пытался восстановить силы. — Чт… Что это…? — единственно сорвалось с губ. Милорадович лишь тихо за этим наблюдал. В глазах мелькнула печаль. Он медленно опустился рядом с корчащимся и стонущим Бенкендорфом. — Это, Александр Христофорович, — произнёс Милорадович низким, но властным голосом, — это запрещённый один мощный приём… Немногие о нём знают, а ещё меньше — осмеливаются применять. Этот маневр, он лишает сил. Высасывает их до дна, делает уязвимым. — мужчина дернул плечом и сжал губы. — Думаю, ты и так это чувствуешь? Он склонился ближе, его взгляд стал более пронзительным. — И знаешь… — генерал вздохнул. — Когда я забывался, такое часто со мной проворачивал Высший. Он бил меня также, когда я терял голову. Он хотел, чтобы я понял, что даже величайшая сила может быть обращена против тебя. Чтобы я никогда не забывал о пределах. О том, что есть те, кто сильнее, хитрее. Он хотел, чтобы я знал, каково это — быть поверженным и беспомощным. Именно поэтому я делаю это с тобой… Боль не отступала, но сквозь пелену агонии пробивались вопросы, острые, как обломки льда. Бенкендорф попытался поднять голову, но она лишь безвольно упала обратно на землю. — Warum…? Warum so grausam…? — прохрипел жандарм, — Почему я?.. Почему ты мне раньше… Не говорил о таком…? Его карие глаза, наполненные слезами боли и унижения, теперь искали в глазах Милорадовича ответы, которых он, казалось, никогда не мог получить. Милорадович тяжело вздохнул: — Жестокость? Нет, Александр Христофорович. Это необходимость. Ты — тот, кто стоит рядом с Императором, и ты должен быть готов к любой атаке. Высший, о котором я говорю… — он вдруг осекся, но после продолжил, — он — воплощение той самой неконтролируемой силы, что бурлит в новорождённых… — хмыкнул только. — Высший был моим наставником, да. Он научил меня всему, что я знаю о власти, о том, как держать мир в равновесии. Но он же и стал тем, кто нарушил это равновесие, когда решил, что ему пора выйти из тени и править открыто. Он — наш враг, Александр Христофорович. Самый опасный из всех. — Мерзко… — граф сглотнул и вновь содрогнулся. — Просто омерзительно… Бенкендорф, медленно, с невероятным усилием, сжал кулаки, впиваясь когтями в землю. Его тело всё ещё сотрясалось, но разум, благодаря удару, начал проясняться, фокусироваться на словах генерала. — Но… но почему ты не остановил его тогда? Если он твой наставник… если ты знал его намерения… Почему ты позволил ему… Милорадович покачал головой, и в его глазах промелькнула тень сожаления. — Ты думаешь, я не пытался? Ты думаешь, что я не сражался? — вскинул брови мужчина. — Я сражался с ним, Александр Христофорович. И проиграл. Проиграл, потому что он знал этот приём. Он оставил меня лежать в пыли, также, как ты лежишь сейчас. — генерал стиснул зубы. — Тогда он оставил меня в живых, хотя мог убить… Он хотел, чтобы я страдал, наблюдая за этим. Он хотел, чтобы я понял, что его власть абсолютна. После этого я понял, что не могу больше оставаться подле этого монстра, для которого все были просто ничтожными тенями. И я тоже. Бенкендорф, собрав последние силы, приподнялся на локтях, его взгляд, несмотря на боль, стал жестким и пронзительным. — Ты говоришь о Высшем, о его намерениях, о войне… Но ты до сих пор не ответил мне. Кому ты служишь, Михаил Андреевич? — граф сверкнул глазами. — Ты за Николая Павловича? Или ты за твоего Высшего? Скажи мне правду, Милорадович! Шеф жандармов воскликнул так сильно, как только смог. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Генерал посмотрел на него долгим взглядом. Он больше не улыбался, не ухмылялся. Его лицо было до жути серьёзным. — Если ты спрашиваешь, за кого я в этом мире… — начал он. — Я за того, кто способен держать этот мир в порядке. За того, кто не боится ответственности. За того, кто, несмотря на свою человеческую хрупкость, обладает огромной волей. Он протянул руку к шефу жандармов и рывком поднял Бенкендорфа на дрожащие ноги. — Я за Николая, Александр Христофорович. Потому что он — символ порядка. — генерал хлопнул графа по плечу, а после подмигнул, уже не ухмылка, а улыбка вновь растянулась на губах Михаила Андреевича. — И ты, мой друг, ты — его щит. И именно поэтому ты должен быть готов к тому, что твой враг будет бить не по тебе, а по нему. И не только клыками, но и теми чувствами, что ты так старательно прячешь. Ты должен быть готов к тому, что Высший может использовать твою привязанность к Императору, чтобы сломить тебя.

***

Во Дворце было неспокойно. Слухи струились по коридорам, сначала робко, затем всё смелее, обрастая домыслами и причудливыми деталями. Предметом этих слухов был не кто иной, как легендарный Клинок. Сначала это были обрывки фраз: — Говорят, Император хочет показать нечто совершенно особенное на балу… — Сам Клинок Петра Великого, что рубил окно в Европу! — Неужели такое сокровище покажут простому люду? Этот Клинок почитался как одна из величайших реликвий Российской империи. Его историческая ценность была неоспорима, а ореол, окутывающий личность Петра I, лишь усиливал его притягательность. Не без долгих совещаний и обмена осторожными намеками, у Николая I созрело решение. Клинок действительно будет выставлен на Императорском балу. Это должно было стать не просто демонстрацией исторической ценности, но и заявлением о преемственности власти, о силе династии, способной продолжить дело великого преобразователя. — Давайте будем действовать хитрее… — в один из дней сказал Жуковский и предложил идею. Чтобы подчеркнуть значимость и обеспечить сохранность, Клинок следует поместить в искусно выполненную серебряную шкатулку. А на балу после представить придворным. — Да! — воскликнул Пушкин на пару друзьями. — А после, пусть каждый из дворян подойдёт посмотреть на сие артефакт… — его глаза сверкнули. Из записок и по наблюдениям за Бенкендорфом было понятно давно — вампиры опасаются серебра, а значит, не нападут открыто… Милорадович убедил, что такое нападение маловероятно. Обычные придворные, очарованные перспективой увидеть столь заветную реликвию, обсуждали это с восторгом. Дамы представляли, как будут восхищаться его красотой, мужчины — как будут вести речи о славном прошлом. На самом деле, это была хитроумная ловушка, тщательно разработанная для вампиров. Вампиры, особенно те, кто скрывался среди высшего общества, были слишком осторожны и расчётливы. Они не станут нападать открыто на столь охраняемое сокровище в самом сердце Империи, рискуя раскрыть свою сущность всему человечеству. Но Клинок в серебряной шкатулке был мощной приманкой. Серебро, благородный металл для людей, для вампиров было чем-то иным. Оно не обжигало мгновенно, как священные реликвии, но его присутствие, особенно в такой концентрации и близости к столь мощному символу, вызывало у них глубокий, инстинктивный дискомфорт. Вампиры не смогут забрать Клинок сразу. Но эта «приманка» имела другую, куда более важную цель: они хотя бы поймут, кто из дворян является вампиром. Николай Павлович, обременённый тяжким грузом ответственности и тревожным предчувствием войны, согласился на этот план. Он смотрел на эскизы шкатулки, на блеск предполагаемого серебра, и в его глазах читалась стальная решимость. — Вампиры не могут находиться рядом с серебром долго, чтобы чувства и ощущения не выдали… — произнёс Милорадович. — А после соприкосновения с ним, так уж точно… — И как вычислить можно? — вопрошал Данзас, всё также спокойно. — Лёгкий тремор, капля пота на виске, едва заметное избегание прямого взгляда на шкатулку, или же наоборот, слишком демонстративное равнодушие… Бенкендорфу данная перспектива очень не нравилась. Он сам почувствовал невидимый дискомфорт, вызванный мыслью о таком количестве серебра, и понял, насколько тяжело будет скрывать реакцию. Оставалось сохранять стальную выдержку, на которую он никогда не жаловался и наблюдать.

***

Внутри, в личных покоях Императора Николая Павловича, царила атмосфера напряженного ожидания. Комната, обставленная с имперской строгостью, но смягченная тяжелыми бархатными портьерами и теплым светом, пахла дорогой кожей, чернилами и отчетливым, сладковатым ароматом ванили. Внезапно, без стука или шороха, одна из высоких створок окна бесшумно отворилась. В проеме возникла массивная, но невероятно грациозная фигура графа Александра Христофоровича. Его тёмный, безупречно скроенный сюртук, который, несмотря на ночной визит, выглядел так, будто он только что сошел с парада, смотрелся на нём очень уместно. Волосы были аккуратно зачесаны, а карие глаза сейчас несли отпечаток недавней физической боли и глубокой сосредоточенности. Николай Павлович сидел на широком диване, обитом темно-зеленым бархатом. Строгий темно-синий костюм подчеркивал мощную, атлетическую фигуру. В руках он держал толстый, перевязанный красной лентой отчет, но его взгляд был устремлен не на текст, а в пустоту. Услышав тихий звук закрывающегося окна, Романов вздрогнул и повернул голову. — Александр Христофорович! Вы как всегда! Ну разве так можно? — возмутился Самодержец, хмуря брови. — Неужели Вам так нравится лазить по фасадам, что Вы пренебрегаете парадным входом? — Император попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Бенкендорф, закрыв окно, сделал всего пару шагов вглубь комнаты. Он не улыбнулся в ответ. Его обостренные чувства мгновенно уловили не только волнение, скрытое за шуткой Императора, но и резкое усиление запаха ванили. Обычно тонкий и приятный, сейчас он был почти одуряющим, свидетельствовавшим о том, что Николай сильно нервничал. Глаза Бенкендорфа скользнули по Императору. Николай выглядел уставшим, его обычно безупречная осанка была чуть расслаблена. И, что самое тревожное для Бенкендорфа, его аура была наполнена тревогой, которую Император пытался подавить железной волей. — Ваше Величество, — голос Бенкендорфа был низким и ровным, — я не могу рисковать, чтобы меня видели входящим в Ваши личные покои в столь поздний час. И, признаюсь, мне необходимо было убедиться, что Вы в безопасности. Завтра ведь бал, я должен был Вас проверить. — Безопасность… — Николай усмехнулся, вытягиваясь и бросая гневный взгляд на бумаги. — Скажу Вам честно, Как только Вы отлучились на «минеральные воды», жандармы тут же расслабились. Я уже подумывал, что без Вашего грозного присутствия они совсем забудут о дисциплине… — Я вернусь, Ваше Величество, — твердо ответил Бенкендорф. — И спуску им не дам. Моя отлучка была вынужденной, но необходимой. Вы сами… Знаете. Император дернул плечом и кивнул. Слов не найдётся для того, чтобы описать всё. — Возвращайся, Александр… — прошептал Николай вдруг, используя его имя, что было признаком крайней близости и доверия сейчас. — Без тебя всё словно… — он остановился, мягко перейдя на «ты», но после продолжил, — потеряло ориентир. Мне нужен твой трезвый ум… И ты. Самое главное — ты… Граф подошел ближе, остановившись на почтительном, но не слишком далеком расстоянии. Он чувствовал, как сладость ванили и легкий, едва уловимый запах крови Императора (следствие его человеческой хрупкости) смешиваются, создавая опьяняющий, тревожный аромат. — Я готов служить, Ваше Величество… Всегда. — Николай, — выдохнул Романов, бросив мимолетный взгляд на жандарма. Щеки вновь залились румянцем, как это обычно происходило после того поцелуя. — Просто Николай… — уголки губ вздернулись вверх. — Когда мы одни, пожалуйста, называй меня так… — просил Император и вдруг указал на диван рядом. — Официальности мне хватает и днём… Бенкендорф едва сглотнул, вздохнул и, поколебавшись, сел подле. — Как скажете… — граф в моменте осекся. — Николай… — зажато отозвался шеф жандармов. Император ярко улыбнулся и чуть наклонил голову. — Вот так, — хмыкнул он. — А то всё Ваше Величество да Ваше Величество… — Государь слегка тронул твердое ледяное плечо Александра и вскинул бровь. — О, mon cher Саша, ты очень напряжён… — отметил с какой-то горечью Император. Бенкендорф едва продохнул и дрогнул, сжимая губы в тонкую линию. — Вам кажется, Ваше… Э-э-э… — поймав недовольный взгляд, граф тут же исправился, — Николай… Романов просветлел, но руку с плеча не убрал и затем тихо спросил: — Как там тренировки с Михаилом Андреевичем? — этот вопрос был для него очень важным. Оба генерала о своих тренировках молчали, были немы, как рыбы. Никому ничего не говорили. И это вызывало вопросы. Бенкендорф хмуро и вяло усмехнулся, дёрнув головой. Только сейчас Николай увидел на шее графа укус, который тот пытался тщательно скрыть. Заметив взгляд Императора, Александр неестественно покраснел и прикрыл рукой шею, ответив: — Генерал Милорадович не давал мне пощады. Показывал новые приёмы… — Я уж вижу, — скривившись, отозвался Романов. — А подробнее? — Я давно не чувствовал себя таким измотанным… — признался честно Бенкендорф. — Его методы суровы, но действенны. Я полагал, что я силен, но он показал мне, что я всего лишь новорождённый, которому ещё учиться и учиться… Николай, услышав в голосе Бенкендорфа непривычную нотку усталости, опечалился. — Понятно… — рука неловко сползла с плеча. Его глаза, обычно холодные и голубые, были полны смятения и чего-то, что Бенкендорф не мог назвать иначе как отчаянием. Кажется, этот вопрос был для него отсрочкой от чего-то важного. Эмоции вновь захлестнули Императора и уже он поймал на себе переживающий взгляд графа. — Что такое? — всё-таки задался Бенкендорф после продолжительного молчания. Император робко глянул на жандарма, а после, уткнувшись в бумаги, пытаясь вычитать там что-то новое, пролепетал едва слышно: — Саша… — он сглотнул ком в горле и твёрдо (ну, или почти) сказал. — Я боюсь. Я очень боюсь… Это признание, вырвавшееся из уст Императора, человека, который должен был быть воплощением бесстрашия, прозвучало как гром среди ясного неба. Бенкендорф молча мгновенно отбросил все свои внутренние конфликты, всю боль и смущение. Он придвинулся немного ближе, сокращая расстояние между ними. Он не мог допустить, чтобы его Император чувствовал страх. — Бояться не стоит, Николай… — голос графа был низким, глубоким, полным той самой убежденности, что имелась только у него. — Мы искореним эту заразу. Мы уничтожим их всех. Николай натянуто ухмыльнулся. Взгляд был прикован к лицу жандарма, что находилось рядом — бесстрашное, непроницаемое и твёрдое. — Если бы это был обычный бал… Если бы я волновался только о том, чтобы кто-нибудь не наступил на платье Императрицы. Но то, что скрывается за кулисами… — выдохнул и скрестил руки на груди. — Эта ловушка с Клинком, эта серебряная шкатулка… От этого мне и страшно. Не за себя, Саша, а за то, что может случиться… — Император ощутил касание. — Ничего не случится. — отрезал граф. — Я же говорил, пока я рядом, никто не посмеет тронуть тебя… Николай коротко сдержанно кивнул, однако чувства, что пробивались из самой глубины души (их Александр ощущал безоговорочно) кричали о другом. Тогда Бенкендорф, не в силах больше сдерживать порыв, который был сильнее его воли, обнял Императора вновь. Не дать Его Императору усомниться. Он притянул Николая к себе, обхватив его мощными руками, и уткнулся лбом в его плечо, вдыхая резкий, но успокаивающий запах ванили. — Николай, верьте мне, большего я не прошу… Император, сначала вздрогнувший от неожиданности, тут же расслабился в этих сильных объятиях. — Я верю, Сашенька… Верю… Он вздохнул, глубоко и тяжело, словно сбрасывая с себя часть невидимого груза. Уменьшительно-ласкательное название имени заставило трепетать всё нутро. Граф выдохнул мягко нечленораздельно в плечо, но после вдруг опешил. Николай Павлович, дорогой Император, с нежной заботой и участием, стал гладить его по волосам. Как будто в благодарность. — Спасибо тебе, Сашенька… Бенкендорф, почувствовав эту нежность, эту непозволительную близость, мгновенно смягчился. Натура оттаяла. Он почувствовал себя не всесильным генералом, а просто «Сашей». Его Сашей… Александр оторвался от Императора, но не отстранился на совсем. Его карие глаза светились мягким, почти умоляющим теплом. После, покачав сам себе головой, что-то считавая, Бенкендорф взял отчет, который Николай держал в руках. Бумаги были еще теплыми от прикосновения Императора. Он аккуратно отложил их на ближайший стол. — Побереги глаза, Николай. Не порть драгоценное зрение чтением отчетов по ночам… — прозвучало в голосе Бенкендорфа не приказ, а глубокая, личная забота. Николай Павлович, чьи щеки все еще пылали от смущения после объятий, резко передернул плечом, пытаясь сбросить остатки напряжения, но его глаза игриво сверкнули. — Кто бы говорил! — Романов подался вперед, сокращая расстояние, голос стал ниже. — Напомнить тебе о твоих ночных бдениях после полуночи в кабинете? Ты же сам сидишь над бумагами до самого рассвета, Саша! Александр Христофорович сдержанно, но искренне улыбнулся. Эта улыбка, редкая и открытая, делала суровое лицо невероятно привлекательным. — Т-ш-ш-ш… — прошептал он и с непозволительной дерзостью приложил свой палец к губам Государя. — Мне можно… Я теперь ночное существо. И вижу лучше в темноте… — Кто сказал? — выдохнул Император, не отводя глаз. — Тот, кто видит тебя, когда ты не Император, Николай. — прозвучал низкий, уверенный ответ Бенкендорфа. Но после Александр, осознав, что он только что сделал и сказал, почувствовал, как его вампирское сердце, давно считавшееся мертвым, болезненно сжалось от страха. Он убрал палец, но его рука задержалась в воздухе. На лицо Николая легла тень и он, сжавшись, отвернулся. — Неужели? — бросил Романов. Бенкендорф мгновенно ощутил себя виновато. Но вдруг в сознании что-то вспыхнуло. Он видел сейчас: надутое по-детски лицо Императора от неожиданных слов графа, мягкий румянец на щеках. Николай ждал извинений, словно слова задели его достоинство. — Николай… — процедил жандарм, но в миг осекся. — Простите, если задел… Но на самом деле, нет, он его не задел. Бенкендорф заметил в глазах Государя светлость, будто тот делал это специально, заставляя чувствовать себя неловко. Ну, вправду, как маленький! Александр, вместо дальнейших слов, сделал то, что было продиктовано чистым, неконтролируемым инстинктом и глубокой усталостью: он снова пододвинулся ближе и положил голову на колени Императора, заставляя Императора залиться краской вновь. — Бенкендорф…? — отрывисто отозвался Николай. — Я тоже безумно устал, Николай… — тихо процедил жандарм, но не встал. Продолжал лежать, надеясь просто вызвать улыбку у Императора. И у него это получилось. Николай не высказал ни малейшего слова против. Он лишь снова вздохнул и в моменте хмыкнул. Этот вздох был полон усталости, но и глубокой, тихой привязанности. Его рука, освобожденная от бумаг, тут же вернулась к голове Бенкендорфа. Он начал медленно, нежно гладить его по волосам, массируя кожу головы и спускаясь к шее, избегая, впрочем, болезненного места укуса, за который цеплялся глаз. В голове у Бенкендорфа царила полная, блаженная тишина. Это было первое мгновение покоя за последние две недели. Ощущение мягкого бархата дивана под телом и твердых, но теплых колен Императора под головой было невероятно утешительным. Пальцы Императора двигались с удивительной нежностью. Каждое прикосновение было подобно бальзаму, успокаивающему его вампирские нервы. Он чувствовал, как тает. Он вдыхал усиленный, сладковатый запах ванили и запах Императора — тонкий и чистый. — Да, Бенкендорф, я не расстраиваюсь. Ты прав… — вдруг тихо сказал Николай, не отрываясь и замечая, что его верный жандарм прикрыл глаза, наслаждаясь его прикосновениями. — Ты меня видишь не только, как Императора — эту грань дано видеть не всем… — Nicolas… — не поднимая головы, пролепетал шеф жандармов. Под нежными движениями пальцев Николая, Бенкендорф почувствовал, как в его груди поднимается странное, глубокое вибрирующее ощущение. Это был звук, который он ощущал всем своим существом — низкое, гортанное, почти животное мурлыканье. Он вампир, глава тайной полиции, мурлыкал, как домашний кот, от прикосновений своего Императора. Это было чистым, неконтролируемым проявлением удовольствия. Романов улыбнулся, почувствовав, что тело графа расслабилось до предела, мышцы обмякли, и он прижался к его коленям. Сейчас, кажется, ему было абсолютно наплевать на все правила, на все приличия, на весь мир. — Мой бедный Сашенька, — прошептал Николай, голос был тих и ласков. — Мой бедный, измотанный Саша. Чтобы я без тебя делал… Чтобы стало, не будь тебя рядом? Бенкендорф лишь глубже вдохнул, его внутреннее мурлыканье стало чуть громче, почти заглушая тихий шепот Императора. Он знал, что этот момент не продлится долго, но сейчас он был счастлив. Счастлив, как никогда. Николай продолжал гладить его, его пальцы нежно перебирали густые, темные волосы. Он чувствовал вибрацию, исходящую от Бенкендорфа, и, хотя не мог объяснить её природу, понимал, что это признак глубочайшего расслабления и доверия. — Ты совсем как большой, усталый зверь, Саша, — прошептал Николай, нежно улыбаясь. — Тебе нужно больше отдыхать. Но как я могу требовать этого от тебя, когда сам не могу уснуть? Александр, разомлев от ласки, заставил себя ответить. Голос его был глухим и сонным. — Я твой зверь, Nicolas… Николай замер. Рука застыла в волосах. В тишине комнаты было слышно лишь их дыхание. — Мой? — повторил Николай, его голос дрогнул. Сердце забилось чаще. Он наклонился и осторожно, почти невесомо, поцеловал Бенкендорфа в лоб. Поцелуй был горячим, контрастируя с прохладной кожей вампира. — Мой… Мы вместе. Мы с тобой в этом вместе, Саша. В этом безумии, в этой войне, в этом во всём… Он возобновил ласку, его пальцы теперь спустились к вискам Бенкендорфа, мягко массируя их. — Милорадович… он не просто так тебя мучил, верно? Он готовил тебя к чему-то большему? Бенкендорф, чувствуя, как его сознание странно балансирует на грани сна и бодрствования (он не спал эти две недели совсем, потому как убедился, что сон ему не нужен), кивнул, не открывая глаз. — Он сказал, что враг будет бить в уязвимое место, а моё уязвимое место… — он вздохнул, вытягиваясь ещё чуть-чуть, — это ты, Николай. Николай снова замер. Он тяжело сглотнул. — Тогда… — сказал Романов, его голос стал жестче, в нём проснулась Императорская сталь. — Ты должен мне пообещать, что что бы ни случилось на этом балу, ты будешь осторожен… Ты не поддашься на провокации. Ты будешь рядом. — он наклонился ближе, его дыхание опалило ухо Бенкендорфа. — Ты должен быть готов защищать меня, а я должен быть готов защищать тебя, Сашенька… Александр, ощущая странное тепло и стальную привязанность, поднял руку и накрыл ею руку Николая, которая лежала у него на голове. — Обещаю, Николай. Я буду рядом. Ничто не тронет тебя.

***

Следующий вечер наступил очень скоро, окутав Санкт-Петербург небывалым напряжением. Зимний дворец сиял тысячами огней, готовясь принять Императорский бал, который должен был стать не просто светским событием, а полем невидимой битвы. Собравшиеся не могли позволить себе роскошь открытого совещания. Они укрылись в небольшой, но уютной библиотеке Эрмитажа, примыкающей к личным покоям Императора. Это место было выбрано за его уединенность и толстые стены, способные заглушить любые звуки. Антураж был строг, но величествен: высокие книжные шкафы из темного дуба, наполненные древними фолиантами, приглушенный свет единственной бронзовой лампы, освещавшей центральный стол, и тяжелый, интеллектуальный запах старой бумаги и воска. Все, кроме двух человек, были одеты в парадные мундиры и фраки, предназначенные для бала, что лишь подчеркивало сюрреалистичность момента: они обсуждали войну, стоя в одежде для праздника. Николай Павлович стоял во главе стола. На нем был парадный мундир Преображенского полка, расшитый золотом. Он излучал не столько императорское величие, сколько стальную решимость. — Рад видеть, друзья мои, — кивнул он каждому. Рядом с ним, как тень и опора, стоял Александр Христофорович. Его мундир жандармского генерала, строгий синий с серебром, казался еще более внушительным. Он был бледен, но собран. — Все готовы? Михаил Андреевич Милорадович сидел в глубоком кресле, небрежно опираясь на трость. Он был единственным, кто не носил мундир. На нем был тяжелый, темный гражданский сюртук, который делал его похожим на ушедшего в отставку профессора или эксцентричного коллекционера. На его плечах покоился темный плащ, с помощью которого он незаметно и вошел в Эрмитаж. Василий Андреевич Жуковский и Александр Сергеевич Пушкин стояли чуть в стороне. Жуковский, в скромном придворном фраке, выглядел задумчивым. В его чувствах читалась глубокая тревога. Пушкин, в элегантном черном фраке, казался более возбужденным, его эмоции были полны азарта. Константин Данзас кивнул. Он был одет в строгий офицерский мундир. Выглядел расслабленным внешне, но его руки, скрещенные на груди, выдавали внутреннее напряжение. А Иван Пущин стоял у двери. Он был в простом, темном гражданском сюртуке. Как бывший декабрист, он не мог появиться во Дворце, но его преданность была непоколебима. На столе перед ними лежала карта Дворца. — Клинок, — начал Николай низким баритоном. — Он находится в главном зале. В серебряной шкатулке. — вновь повторил он. — Это приманка. Мы знаем, что они не смогут устоять перед ним, но и не смогут взять его открыто. Милорадович кивнул, черными пустыми глазами изучая Бенкендорфа. — Вы же понимаете, что я не могу быть в зале? — задался он вдруг. — Конечно. — отозвался со смешком Александр Христофорович. — Дамы, да и не только, все в обморок попадают… От внезапно воскресшего… Михаил Андреевич расплылся в своей излюбленной ухмылке. — Как раз поэтому, я буду снаружи. Прочувствовую вампира и, если что, предупрежу об опасности. Будьте начеку. — Мы ведь должны найти немца? — подал голос Данзас. — Получается так. Он — наша единственная зацепка. — ответил за всех разом Бенкендорф. Милорадович коротко кивнул. — Ищите тех, кто слишком спокоен, и тех, кто слишком нервничает. Доверяйте только тем, кого знаете. Пушкин не выдержал. — Неужели Вы думаете, что они будут так прямолинейны, Михаил Андреевич? Неужели эти твари не смогут сдержать себя? — Кто знает, что за планы у них на самом деле… — изрек Николай, томно выдыхая. Александр Христофорович, ощутив внезапное пошатывающиеся положение, оказался рядом: — Ваше Величество, я буду находиться рядом с Вами. — отчеканил он твёрдо. — Не отойду ни на шаг. Жуковский, который до этого молчал, поправил очки. — Какая ирония, друзья мои. Мы готовимся к битве с нечистью, а в это время в зале будут звучать мазурки и полонезы. Это достойно пера Шекспира. Или, быть может, Гофмана… — задумался поэт, но разбавить хмурую обстановку шуткой не получилось. — Я предпочел бы, чтобы это было достойно пера историка, а не трагика, Василий Андреевич, — сухо заметил Николай. — Стихи — это тоже оружие, Ваше Величество! — возразил Пушкин, его глаза блестели. — Если мы победим, я напишу оду, которая сожжет их память в веках. Данзас, до этого молчавший, покачал головой. — Я, признаться, больше надеюсь на картечь, чем на оду. Но я буду рядом с Александром Сергеевичем. Обещаю, он не полезет в драку, пока не увидит, что она того стоит. — Ох, да! За Пушкиным глаз да глаз особенно! — выпалил Бенкендорф, едва заметно ухмыльнувшись. — Да-да… — подтвердил Иван позади. — А то кто-то любит перчатками раскидываться. Да, Саша? — вскинул брови Пущин под недовольный взгляд друга. — Ваня! — Просим воздержаться от таких порывов, Александр Сергеевич. — улыбаясь, кивнул Милорадович. Пущин, стоявший у двери, улыбнулся и сделал шаг вперед, игнорируя пронизывающий взгляд друга. — Я не могу быть внутри, Вы знаете. Но я буду снаружи. Я займу место на колокольне Петропавловской крепости. Оттуда всё, как на ладони. — Я присоединюсь к Вам, Иван Иванович. Вы не против? — вклинился Михаил Андреевич. Пущин лишь кивнул. Милорадович поднялся, его фигура в темном сюртуке казалась монументальной. Николай Павлович тяжело вздохнул, его руки в белых лакированных перчатках напряглись, он окинул взглядом каждого, а после, набравшись сил, а силы сейчас очень нужны были, произнёс: — Пора. Пусть начнется бал.

***

Бал начался и Зимний Дворец озарился тысячами свечей, отражающихся в золоченых карнизах, высоких зеркалах и гранях хрустальных люстр. Воздух наполнился сладковатым запахом цветочных духов, горячего воска и легким оттенком дорогого табака, смешанным с шепотом сотен голосов и струнным оркестром, который виртуозно играл грациозные вальсы и живые польки. Едва переступив порог, Император Николай Павлович с очаровательной супругой Александрой Федоровной уже принимали приветствия, а среди первых вошедших, не сдерживая творческого порыва, поэт Василий Жуковский и Александр Сергеевич Пушкин, окруженные небольшой группой восторженных слушателей, тут же начали обмениваться остроумными экспромтами, декламируя свежие строки, едва сдерживая улыбки и наслаждаясь произведенным эффектом. А зал уже был переполнен дворянами. Это было настоящее море титулов и фамилий: здесь мелькали благородные Юсуповы, статные Оболенские. В роскошных мундирах и с орденами на груди прохаживались влиятельные Сабуровы, чьи владения простирались до южных морей, обмениваясь многозначительными взглядами с блистательными Ланскими, известными своей придворной ловкостью. Дамы из рода Гончаровых, в пышных платьях из атласа и шелка, усыпанных жемчугом, порхали по паркету, скрывая за веерами кокетливые улыбки и острые замечания. А в глубине зала, среди серьезных лиц, можно было увидеть представителей интеллектуального круга, таких как утонченные Вяземские, занятых философскими беседами. В это великолепие ворвался и Александр Христофорович. Его появление, как и всегда, вызвало легкое замирание в зале, а затем — едва уловимый шепот. Граф покосился на Николая, который заметил его присутствие и будто напомнил о их главной задаче сейчас. На самом деле на Бенкендорфа бальный зал обрушился лавиной ощущений. Вихрь цветочных ароматов, мускуса, пудры и пота ударил в ноздри, казался почти физически осязаемым. Какофония голосов, скрипки, смех, шелест платьев слились в оглушительный гул. Эмоции, как волны, захлестывали его: радость, зависть, скука, интриги, надежды — всё это хлынуло на него от каждого присутствующего, будто он мог читать их души. Ему казалось, что сотни глаз, скрытых за масками вежливости и безразличия, обращены именно на него, оценивая, анализируя, ожидая. В глазах на миг потемнело, граф мысленно выругался, но удержался на ногах. Ещё не хватало, чтобы новые слухи распространились по Дворцу. Бенкендорф сдержанно кивнул Императору, но прежде чем он успел полностью окунуться в атмосферу праздника, к нему направилась группа мужчин, чьи лица и фамилии не нуждались в представлении. Первым подошел князь Оболенский. Высокий, суровый, с серебряной проседью в волосах, он держался с достоинством. Его голос, глубокий и рокочущий, прозвучал с неподдельной, хотя и сдержанной, тревогой: — Ваше Сиятельство! Мы были обеспокоены Вашим отъездом. Как Ваше самочувствие после этих термальных вод? — с ходу задали вопрос. Александр счел про себя, что тут каждый знает о его «поездке». Граф сощурился, пытаясь уловить какую-то злорадную ноту в голосе что ли, что-то странное. То, о чем говорил Милорадович, но не было ничего. — Благодарю за беспокойство. Я в норме. За Оболенским, почтительно наклонив голову, тут же приблизился граф Воронцов. Более молодой, чем Оболенский, но уже успевший зарекомендовать себя как человек с острым умом и немалым влиянием, он смотрел на Бенкендорфа с искренним интересом. — Александр Христофорович, позвольте выразить наше общее волнение. Ваши коллеги по службе скучали по Вашим мудрым советам. — Рад это слышать, — улыбнулся в ответ шеф жандармов, сжимая в ладони рукоять своей трости. — Мои советы ещё долго будут помогать нашей Империи. Он добавил про себя, с легкой иронией, вспоминая свой недавний, весьма неожиданный, аспект существования: С его новым амплуа — это мягко сказано, однако… — О, несомненно! — довольно хохотливый голос пробился к ним. Бенкендорф узнал сразу — утонченный князь Вяземский. — Александр Христофорович! Выздоровели? Рад, очень рад! Мы хотим быть уверены, что все Ваши недуги позади… — Здравствуйте, Петр Андреевич. — кивнул граф. — Уверяю Вас, я в полном здравии и с новыми силами готов к выполнению своих обязанностей. Как Вы? Что нового, какие новости сообщить желаете? — Ох! Всё по-старому, Александр Христофорович. Поверьте. — сказал Оболенский, как бы за всех сразу. — Если не считать историй с vampires… — тихо прибавил Воронцов, оглядываясь по сторонам, его голос был едва слышен, но Бенкендорф уловил его с поразительной точностью. — Граф! — дернул Оболенский. Брови резко поползли вверх. По спине Бенкендорфа, несмотря на всё его самообладание, прошел предательский холодок. Слово «vampires» прозвучало как удар, пробудив в нем отголоски тех странных ощущений, которые он переживал совсем недавно. Он сглотнул, чувствуя, как рукоять трости становится скользкой от влаги, и сжал ее ещё сильнее, опасаясь, что она ненароком треснет пополам от такого натиска внезапно усилившейся силы. — Кхм… — кашлянул Александр, пытаясь придать голосу уверенности. — Скверная история… — Не то слово! — отозвался Вяземский. Через некоторое время упоминания в их диалоге о вампирах прекратились. Бенкендорф выдохнул. Теперь он стоял, ощущая, как волны их заботы (и, возможно, некоторой доли светского долга) накатывают на него. Он видел в их глазах искренность, смешанную с привычной светской игрой. Вскоре, он поблагодарил каждого из них голосом спокойным и твердым. — Господа, я глубоко тронут Вашим вниманием и Вашей искренней заботой. Позвольте мне заверить Вас, что мои недуги остались позади. Минеральные воды оказали мне неоценимую помощь, и я чувствую себя совершенно здоровым и полным сил. Ваше беспокойство, хотя и лестно, было излишним. Прошу меня простить. — произнес Бенкендорф, вежливо кивнув каждому из стоявших перед ним дворян. Он слегка склонил голову, давая понять, что разговор окончен, и, оставив за спиной кружок влиятельных особ, неспешно направился к одной из массивных колонн, что поддерживали высокий свод зала. Сейчас, отчего-то не хотелось много говорить. Ни с кем, причем. Отсюда открывался отличный вид на залитую лунным светом Неву и на далекие, но отчетливые очертания Петропавловской крепости. Он любил эту перспективу, позволявшую одновременно видеть и чувствовать пульс столицы. Однако в этот вечер не красота пейзажа привлекла его внимание. Высоко внутри стояли два силуэта. Гадать не надо было. Милорадович и Пущин. Оба были напряжены и Бенкендорф это чувствовал, даже отсюда. Их позы, их взгляды, их сдержанные жесты — всё выдавало скрытое беспокойство. Эта мрачность, диссонирующая с общим праздничным настроением, сразу же не понравилась шефу жандармов. Александр неторопливо повернул голову и скользнул взглядом по всем присутствующим, фиксируя каждую деталь: перешептывания у вееров, легкие, едва заметные поклоны, сдержанные улыбки, танец, в котором кружились сотни пар. Василий Андреевич, стоявший в окружении восторженных слушателей, вдохновенно продолжал читать свои стихи, его голос, несмотря на замеченное им легкое смятение на лице графа, не дрогнул, и он всё так же увлекал аудиторию красотой слова. А в центре зала, с какой-то изящной дамой, легко и непринужденно кружился в вальсе Александр Сергеевич. Бал продолжал жить своей бурной, сверкающей жизнью…

***

Холодный ветер с Невы трепал полы шинелей Михаила Андреевича Милорадовича и Ивана Ивановича, стоявших на мрачных стенах Петропавловской крепости. Внизу, через реку, сиял огнями Зимний дворец, его бальный зал казался золотым пятном на фоне петербургской ночи. Милорадович пристально вглядывался в огни Дворца, сжав кулаки до побеления костяшек. Не было уже его обычной ухмылки — одна лишь серьёзность. — Что-то не так? — взволнованно решился нарушить тишину Пущин. — Я не чувствую его, — пробормотал Михаил Андреевич голосом глухим и напряженным. — Немца. Пущин, который до этого момента был полностью поглощен собственной тревогой, изумленно повернулся к генералу. — Как?! Вы же говорили, что чувствуете… — Да, говорил! — рявкнул злостно и без того напряженный Милорадович, заставив Ивана отшатнуться. Мужчина не отрывался от далекого сияния. — Именно. Чувствовал. Но теперь… — он скрипнул зубами, — теперь его нет. Он скрыл себя. Слился с этой людской суетой, с запахами и звуками, которые для обычного человека лишь фон, а для нас маскировка. Он стал частью толпы, и я… — он сжал губы в тонкую линию. — Не ощущаю никого другого. Ни одного из них! Немец будто набросил на себя покров, который глушит всё. Осознание ударило по Ивану с новой, леденящей силой. Если Милорадович, с его необыкновенной чуткостью, не может различить их, то кто же сможет? Они могут быть где угодно, прямо среди них, на этом самом балу. Паника начала нарастать, сжимая горло. — Тогда всё куда хуже! Николай Павлович, Пушкин, Василий Андреевич, Бенкендорф — все в незнании и опасности! — Самое ужасное, что этот упырь знает, что за ним следят с разных сторон… Он чувствует вас всех и… Меня. Пущин взволнованно продохнул, а после вдруг сорвался с места. Он развернулся и, не разбирая дороги, бросился вниз по ступеням крепости: — Я побегу к Косте! Он предупредит остальных, пока не поздно! — едва крикнул и скрылся в тени.

***

Острый взгляд шефа жандармов скользнул по подносу, который нес мимо услужливый лакей, и он, едва заметным жестом, взял один из хрустальных бокалов с искрящимся шампанским. Пузырьки весело плясали в золотистой жидкости, отражая сотни огней зала. С бокалом в руке, шеф жандармов направился в ту часть зала, где, окруженный узким кругом приближенных, стоял Император Николай Павлович. Антураж бала, его пышность, музыка, смех — всё это было лишь декорациями для его главного призвания: служить Государю. Он видел, как Николай, высокий, статный, с лицом, озаренным улыбкой, беседовал с кем-то из свиты. Его присутствие, его мощь, его незыблемость были для Бенкендорфа якорем в этом мире, а теперь — в его новом существовании. Он убеждался в том из раза в раз. Подойдя ближе, Бенкендорф, слегка поклонившись, протянул Императору бокал. — Ваше Величество, — произнес он тихим, но отчетливым голосом. Николай повернулся, и при виде Бенкендорфа его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, от которой глаза заискрились теплом. — Александр Христофорович! — воскликнул Романов. Голос был полон истинной радости. — Признаться, я только что думал о шампанском. Благодарю! Император с удовольствием принял бокал, и их взгляды встретились. Щеки Николая предательски залились краской, а Бенкендорф только улыбнулся, сам отводя взгляд. Николай сделал глоток. А затем, заметив проходившего мимо лакея, взял с его подноса второй бокал, наполненный шампанским. Он протянул его Бенкендорфу. Тот невольно вздрогнул. Его рука не потянулась за бокалом. Он колебнулся, и на его лице промелькнула едва заметная тень. Он посмотрел на Императора, затем на искрящийся напиток. — Ваше Величество, — напомнил он тихо, его голос был почти шепотом, который, однако, достиг ушей Николая. — Я же вампир… Мне такое нельзя. Николай Павлович, не опуская бокал, лишь кивнул. В его глазах не было удивления, только спокойное понимание и твердость. — Я помню, Александр Христофорович, — мягко произнес Император. — Но не привлекай к себе внимание. Здесь слишком много любопытных глаз. Просто возьми. Пусть это будет частью маскарада, — подмигнул он легко и Бенкендорф взял бокал. Александр посмотрел по сторонам и произнёс: — Ваше Величество, кое-что нужно обсудить… Николай Павлович, уловив его тонкий намек и почувствовав знакомую напряженность в его обычно невозмутимом облике, кивнул. Под предлогом срочной частной беседы они незаметно, но быстро удалились из ослепительного зала. Оставив позади сотни любопытных взглядов и звонкие голоса, они миновали несколько богато украшенных коридоров и, наконец, оказались в небольшой, уютной кабинетной, где царил полумрак, а единственным источником света служил потрескивающий в камине огонь и мягкое свечение нескольких свечей. Тяжелые бархатные портьеры полностью поглотили звуки бала, оставив лишь приглушенный, далекий гул. Как только дверь за ними закрылась, Бенкендорф почувствовал, как нахлынувшая в зале сенсорная перегрузка отступает, но на смену ей приходит гнетущее разочарование. Он поставил бокал на небольшой столик и повернулся к Императору. — Ваше Величество, — начал он, голос был низким и в нем слышалась скрытая досада. — Николай… — глянул в его сторону Романов. Бенкендорф ухмыльнулся и поправился: — Николай… Я прошел по залу, чувства были напряжены до предела. Но я никого не вижу. — донес он и пожал плечами. — Слишком много людей, слишком много шума, слишком много жизни. Их мысли, их эмоции, их запахи — всё это создает такой плотный занавес, что я не могу различить ни одной тени, ни одного намека на них. Ни одного подозрительного существа! Николай, чья строгая осанка в этом уединении слегка расслабилась, тяжело вздохнул и устало опустился в кресло. В тусклом свете его лицо казалось измученным. — Да, Александр Христофорович, — согласился Император, его голос звучал глубоко и почти отрешенно. — Я и сам… Я вижу лишь тех же старых интригантов, что плетут свои сети из века в век. Тех, кого я никогда особо не жаловал, чья единственная цель — личная выгода, а не благо Империи. Ничего нового, лишь старая, отвратительная гниль. — Он небрежно махнул рукой в сторону запертой двери. — Как мы можем найти тех, кто скрывается в этой безликой массе? Надеется только на Михаила Андреевича остается… Да и на Клинок. В его словах сквозила не только усталость, но и глубокая, почти отчаянная безнадежность. Бенкендорф чувствовал острое жжение стыда и собственного бессилия. Неожиданно тишину кабинетной нарушил торопливый стук в дверь, а затем она распахнулась. На пороге стоял Константин Карлович Данзас, немного раскрасневшийся и запыхавшийся. — Ваше Величество! Александр Христофорович! — выдохнул Данзас, едва переводя дыхание. — Простите, что вторгаюсь так без предупреждения, но это срочно! Бенкендорф мгновенно выпрямился, его глаза сузились. Он чувствовал, что новости будут тревожными. Николай Павлович, вздрогнув от неожиданности, поднял взгляд на Данзаса, и на его лице промелькнула тень предчувствия. — Говорите, Константин Карлович, — властно произнес Император. Данзас сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Генерал Милорадович… он на крепости… Передал Ивану, а Иван мне… Не суть важно! — переходя к главному, вдохнул он. — Он не может найти его. Не чувствует. Вампира. Немца. Он говорит, что тот скрылся, слился с толпой, что его не отличить! Последние слова Данзаса обрушились на Бенкендорфа, как удар. Его лицо мгновенно омрачилось, привычная невозмутимость пошатнулась. Разочарование, которое он уже испытывал, теперь усилилось стократно, смешавшись с острой горечью. В глубине души он чувствовал жгучий укол досады — он сам ничего не почувствовал, а Милорадович, хоть и издалека, подтвердил его собственные подозрения. Его челюсть сжалась. Николай Павлович, услышав слова Данзаса, побледнел. Взволнованная гримаса исказила его благородное лицо. — Скрылся? Невозможно! Он смеет прятаться в стенах моего Дворца, среди моих подданных?! Император посмотрел на Бенкендорфа, в глазах пылал огонь. Его собственная тревога росла с каждой секундой. — Александр Христофорович, это меняет всё. Значит, наш единственный путь — это Клинок. И мы должны действовать немедленно. Пока он не проявил себя. — Жуковский и Пушкин уже предупреждены, Ваше Величество. — добавил Данзас на всякий случай. — Хорошо. Атмосфера в маленькой кабинетной сгустилась до предела. Легкий ветерок от распахнувшейся двери принес с собой лишь отголоски музыки бала, но теперь она казалась зловещей и чуждой.

***

Василий Андреевич Жуковский находился в своей стихии. Здесь, подальше от шумного главного зала, но всё ещё окутанный мягким светом фонарей и мерцающих свечей, он стоял в окружении своих почитателей. Он всегда был в центре внимания. (Как можно не любить этого мужчину вообще?) Парк, окутанный легкой пеленой вечерней прохлады, пах мокрой листвой и цветущими кустами, а в воздухе всё ещё витали отголоски дворцовой музыки. Жуковский, с его мягким, но выразительным голосом, читал свои баллады, его слова лились плавно, рисуя в воображении слушателей призрачные замки, рыцарские подвиги и нежные романтические грезы. Ему рукоплескали, ахали от восторга и восхищались. Голоса, полные искреннего упоения, то и дело прерывали его чтение, но это были приятные прерывания: — Как прелестно! — восклицала одна из дам, прижимая кружевной платок к груди. — Несравненно! — вторил ей сухопарый дворянин, едва сдерживая улыбку. — Василий Андреевич, расскажите ещё что-нибудь! Пожалуйста! — умоляли сразу несколько голосов, перебивая друг друга. — Просим, просим! Помимо дам, в пышных платьях, чьи драгоценности мягко поблескивали в полумраке парка, рядом стояли и несколько дворян. Их лица, обычно строгие и сдержанные, теперь были одухотворены поэзией. Жуковский, купаясь в лучах их восхищения, улыбался своей доброй, слегка меланхоличной улыбкой. Однако, несмотря на всю свою погруженность в мир искусства, он был осторожен. Его сердце, чуткое к тонким вибрациям мира, помнило недавние разговоры, тревожные слухи, неуловимые перемены в атмосфере Двора. Читая стихи, он наблюдал за дворянами. Помнил, что опасность где-то рядом, незримая, но ощутимая. Эта мысль, словно тонкая, ледяная игла, слегка покалывала где-то на периферии сознания, не позволяя полностью расслабиться и отдаться празднику. Он продолжал читать, но его внутренний взор оставался бдительным. Но всё же, спустя время, Жуковский, отдавший себя полностью поэзии, почувствовал легкую усталость. Несколько часов безостановочного чтения стихов, пусть и в окружении восторженных слушателей, истощили его силы. Он сделал паузу, отступив на шаг от своей аудитории, и мягко улыбнулся, слегка поклонившись в ответ на их очередные аплодисменты. — Дорогие мои, — произнес он с легкой хрипотцой в голосе, — позвольте мне перевести дух. Слова, как и вино, требуют выдержки и, признаться, немного молчания, чтобы вновь заиграть всеми гранями. В этот момент, из глубины небольшой толпы вышел статный мужчина, чье лицо, несмотря на годы, сохраняло аристократическую бледность и проницательный взгляд. На его губах заиграла изысканная, почти невидимая улыбка. — Василий Андреевич! — воскликнул он. Голос был глубоким и бархатистым, каждое слово звучало как комплимент. — Какая роскошь! Какая безупречность слога, какая глубина мысли! Вы вновь покорили нас своим мастерством, словно древний бард, пленяющий сердца слушателей волшебством своего дара. Часами слушал бы Вас, не отрываясь! Какое упоение! Похвала и комплименты сыпались от него. Он не скупился на восторженные эпитеты, его глаза светились искренним восхищением. Жуковский поднял взгляд и узнал дворянина. Граф Матвей Иванович, известный своей любовью к искусству и тонким вкусом, но также и влиятельным положением при Дворе. Поэт расцвел в благодарной улыбке, его сердце согрелось от таких лестных слов. — Благодарю, граф Ламздорф. Благодарю Вас за столь высокую оценку моего скромного труда, — сказал он, слегка склонив голову. — Вы тоже, смотрю, в празднике. Рад видеть вас среди ценителей слова и красоты. Как Вам бал? Ламздорф сделал изящный жест рукой в лакированной перчатке. — О, Василий Андреевич, разве можно не быть в празднике, когда вокруг такая поэзия? Это Вы создаете истинное торжество духа. А бал… — усмешка скользнула на губах. — Бал — это лишь суета, блестящая, но эфемерная. Ваше же искусство — вечно. Я всегда восхищался Вашей способностью преображать обыденность в нечто божественное. Каждый стих — это откровение, каждое слово — драгоценный камень. Вы не просто рассказываете стихи, Вы их проживаете! Жуковский, слегка зардевшись от столь пылких речей, вновь поклонился. — Вы слишком добры. Мое сердце переполнено Вашей доброжелательностью. Я лишь стараюсь служить Музам, как умею. Но Ваши слова — это лучший бальзам для души поэта. Еще раз благодарю Вас, граф Ламздорф… Между ними на мгновение воцарилось молчание, наполненное легким шелестом листвы и далекими звуками бала. В этот короткий миг Жуковский почувствовал, как Ламздорф смотрит на него с какой-то особенной, глубокой проницательностью, словно пытаясь прочесть что-то большее, чем просто поэта. «Какое упоение!» — восклицал Ламздорф, его голос был глубоким и бархатистым. Он продолжал сыпать комплиментами, тонкими и витиеватыми, словно искусно выточенные фигурки из слоновой кости. Каждое слово было отточено, каждое сравнение — лестно. Он говорил о неповторимой мелодии слога Жуковского, о глубине его философских прозрений, о том, как стихи поэта оживляют самые потаенные уголки души. — Василий Андреевич, право слово, Вы не просто вдохновляете! Вы преображаете! — произнес граф, и в его голосе прозвучала нотка почтительного благоговения. — Такой талант встречается раз в столетие, если не реже. Мне всегда казалось, что Вы, как никто другой, умеете уловить ту тонкую грань между миром земным и миром незримым, будто сами являетесь проводником между ними… Ламздорф, не прерывая потока похвал, изящно предложил: — Что скажете, не прогуляться ли нам немного по саду? Здесь, под светом луны, вдали от этой суетной толпы, ваши слова прозвучат еще ярче, еще проникновеннее. Позвольте мне насладиться Вашим обществом в более умиротворенной обстановке. Он неторопливо снимал свои лакированные белые перчатки, обнажая холеные, бледные руки с длинными, тонкими пальцами. В тусклом свете перчатки казались почти ослепительными, а кожа рук — фарфоровой. Его костюм — идеально сшитый фрак темного бархата — облегал стройную фигуру. Лицо Ламздорфа было необыкновенно бледным, почти прозрачным. Высокий лоб, пронзительные, глубоко посаженные глаза необыкновенного, почти черного цвета, и тонкие, изогнутые губы, на которых застыла легкая улыбка. Жуковский, очарованный не только комплиментами, но и необычной харизмой графа, без колебаний согласился. — С превеликим удовольствием, граф! — ответил он, чувствуя себя польщенным таким вниманием. Они отошли вглубь сада, где аллеи были темнее, а деревья, отбрасывая причудливые тени, создавали иллюзию уединенного лабиринта. Воздух здесь был прохладнее, напоенный ароматом ночных цветов. Ламздорф продолжал говорить, его голос звучал мягко и увлекательно, перескакивая с поэзии на философию, затем на историю древних мифов, и каждый раз он возвращался к непревзойденному таланту Жуковского. Однако, чем дальше они уходили от ярких огней дворца, тем сильнее становилось беспокойство в душе Жуковского. Внезапно, как ледяной душ, на него обрушилось воспоминание об опасности. О словах, что он слышал, о смутных предчувствиях. Опасность рядом. Мысль об этом пронзила его с новой, пугающей ясностью. Ему захотелось обернуться, вернуться к свету, к людям. Ему вдруг показалось, что эта ночная прогулка, этот обворожительный спутник — всё это может быть чем-то… не тем. Неправильным. Как ни старался Жуковский подавить растущее беспокойство, оно становилось всё сильнее. Изящная беседа Ламздорфа, его тонкий ум, его гипнотическая харизма — всё это теперь казалось лишь искусной завесой. Холодный ветерок сада, вместо того чтобы освежать, теперь пробирал до костей. Внезапно, преодолев свою природную вежливость, Василий Андреевич остановился. — Простите, граф, — произнес он, его голос был чуть напряжен. — Думаю, нам пора возвращаться. Бал в полном разгаре, и я не хотел бы пропустить новые лица. Ламздорф тоже остановился, и на его бледном лице промелькнуло удивление, затем лёгкая, но быстро исчезнувшая тень досады. — Как так, Василий Андреевич? Рано? — Его брови чуть приподнялись, но улыбка оставалась на месте, лишь став на долю мгновения менее искренней. — Но что же, если Вы желаете, то, разумеется… Граф склонился чуть ближе к Жуковскому, и его глаза, прежде казавшиеся просто тёмными, теперь словно впивались в душу. — Однако прежде, чем мы вернёмся к суете, позвольте мне сделать Вам небольшой дар, Василий Андреевич. Небольшой знак моего глубочайшего уважения к Вашему таланту. Жуковский почувствовал себя в ловушке. Он не желал принимать никаких подарков, особенно в этой странной атмосфере, но и расстраивать графа, чье настроение, казалось, могло в любой момент измениться, ему тоже не хотелось. Внутренний конфликт раздирал его, но вежливость взяла верх. — Благодарю, Матвей Иванович… Вы очень любезны. Ламздорф, словно прочитав его мысли, улыбнулся. Он медленно протянул руку к внутреннему карману фрака и достал оттуда тонкую, прекрасно переплетенную книгу. Это было новое, только что вышедшее издание… Байрона. Ещё не переведённое. При виде книги, Василий Андреевич, несмотря на все свои опасения, был искренне шокирован. Такой редкий, такой желанный экземпляр! Глаза его расширились от удивления и почти детского восторга. Он, не задумываясь, протянул руку, чтобы принять бесценный дар. — О, граф! — прошептал Жуковский, его тревога на мгновение отступила перед искушением. — Я не знаю, как и благодарить… Ламздорф, вновь увлекая его в беседу о тонкостях английской поэзии, шагнул ближе. — Что Вы, Василий Андреевич! Какая же тут благодарность! Жуковский, держа книгу, уже начал поворачиваться, чтобы окончательно двинуться обратно к свету дворца. И в этот самый момент, когда их лица оказались совсем близко, глаза Ламздорфа на мгновение сверкнули в полумраке сада — улыбка стала ещё шире, обнажая не просто зубы, но… острые, удлинённые, мерцающие в свете фонарей клыки. Жуковский распахнул глаза. Нет! Прежде чем поэт успел отпрянуть в сторону Ламздорф с невероятной скоростью наклонился, и холодный укол, а затем жгучая боль пронзили его шею. Острые клыки впились в плоть, и Жуковский ощутил, как из него вытекает жизнь, унося с собой тепло и сознание. После вдруг резкая боль — рука зияла животным порезом. Кровь стала каплями падать на землю. Книга Байрона выпала из его слабеющих рук, беззвучно приземлившись на влажную траву сада, а его тело стало накреняться. — Вы… — хрипло отозвался поэт, уже понимая, что происходит и зачем это было нужно. — Vampire… — Немец-вампир, если точнее. Вы же меня искали…