Бог Есть Любовь

«Есть путь, который кажется человеку прямым;

но конец его — путь к смерти».

(Библия, Книга Притчей, 14:12)

             Ебись оно все конем.       «Ближайшая больница в четырех кварталах на юго-запад. Вперед. Костыль можешь в жопу засунуть. Себе, красавица, себе».       Такой вот план у новоиспеченного командира, такой маршрут у ебанного Сынмо, такое, блять, у нас очередное самоубийство.       Если город заражен, то в эпицентре оказывается местная каличка. Туда стаскивают не только сопливых и раненых, но и первую волну зараженных. Там же начинается самый жирный пиздец.       Поэтому-то докторов в современном мире как легкий дождик наморосил. Вроде бы капает, а заразу смыть все равно не получается. Ни воды, ни рук не хватает.       Идейные и самоотверженные врачи передохли еще в первых рядах. В строю медицины текучка профессиональных кадров, как в дырявом ведре, а засидевшиеся в поликлиниках штатные терапевты в десять смен пашут за тебя, себя и того парня.       Новых белых халатов, конечно же, учат, но теперь экстерном и как специалистов широкого жабьего профиля, а не в качестве безотказных справочников для ипохондрических старушенций.       Сделал добрый дядя педиатр прививку орущему младенцу и сразу же потопал менять колпак с мишками на противочумный комбез.       Никаких больше гипнологов, наркологов и психологов. Депрессии и зависимости лечатся просто и без перевода патронов: выбиванием табурета из-под ног.       Зато гражданские теперь по хуйне не болеют. Хлещут цикорий вместо кофе, варят бульончики на куриных лапках и рвут волшебные цветики-семицветики на полях, настаивая из тех забористые отвары. Никто в больницы не лезет. Нормальные, блять, люди стараются держаться от каличек как можно дальше.       Нормальные, а не мы.       Про таких, как мы, лучше вообще помолчать. Минуту. Все, как положено.       Наша «Карма» запрыгнула в два вагона сразу: и с винтовкой отплясываем в вечном вальсе, и от больниц уже сутки отвязаться никак не можем.       А кофе? Да пошел он. Я лучше три просроченных энергоса в себя залью и блевану искрами, чем полезу в разваленную кофейню, где жаба плеснет мне в латте слизь вместо молока.       Электронки — другое. За ними я хоть в огонь, хоть в жижу, хоть в дерьмо по уши залезу, если прижмет. А вот сиги давно бросил. От меня и так смердит, как от дохлого кабана на солнцепеке, а если бы еще и табачным амбре несло, так глаза б, наверное, сами из орбит вытекли.       Мир изменился, и привычки изменились вместе с ним. Мира в мире больше нет.       Когда был мелким и гонял с пацанами в войнушку с палкой, что и раз в год не стреляла, сам мечтал о зомби-апокалипсисе.       Мечтал о том, каким крутым бы я был, если бы наступил конец света. Строил тупые планы, как запаковался бы в максимально крепкие вещи: кожанку, бронежилет, шлем с открытым ртом; обмотался колючей проволокой и непременно бы стал грозой всего мира.       И дрался бы, как ебанный ниндзя из трешового аниме. И жрать бы не надо было слипшиеся макароны, и спать бы больше не пришлось на жесткой койке. И вообще бы, нахуй, летать умел.       Расправил бы крылья, как сокол из комиксов, и улетел бы в закат. И в пизду все эти детдомовские правила, подзатыльники и вечное «сам виноват». Только воздух, небо и я — пацан без тяжелого прошлого, уебищного настоящего, но со светлым будущим.       Теперь знаю, что хоть тот план был наивным до пиздеца, но и реальные плюсы в нем тоже были. Спорные, но были.       Я бы вряд ли научился летать, так что, когда бы меня покусали, а меня непременно бы покусали во всей этой неподъемной мишуре, я бы стал не героем, а ебаным зомби-боссом. Не вау, но парней на передовой бы повеселил.       Хотя там не то чтобы скучно. Там байки и анекдоты не прекращаются, и дикий ржач вторит жабьему чавканью. Там сильные люди насмерть стоят за тех, кому не хватает смелости даже на температурную проверку в больничку притопать.       Там все по-настоящему, а не в фантазиях сопливого мальчишки.       И сейчас эта самая храбрость и гордость страны шагает по улицам заброшенного города и надеется спасти своего командира в стенах очередной больницы.       Тень от Земли съела луну до яркого полумесяца, и теперь он светит нам взамен разбитых уличных фонарей. Парни тащат носилки из старой двери, но дышат так, словно та и не из дерева, а из бетона.       И либо эта дверь станет дровами, либо надгробием для костей нашего командира. На третий вариант веры мало, внутренний реалист не дает на бога пенять, а «черт с нами» уже случился как минимум дважды. Сперва в камере, потом и на крыше школы.       Но, сука, иногда так и хочется верить в чудо. Я дойду, я допрыгаю, я доползу, только пусть не только «черт», но и «чудо» случится.       Каждый квартал Хан проверяет, дышит ли Крис. Дышит, но воздух ему в долг. Моя нога ноет, костыль стучит по асфальту. Когда переступать становится совсем невмоготу, то стискиваю зубы и прыгаю, как ебаный попрыгунчик. Молчу, но топлива из скулежа и мата уже на донышке. Поднеси спичку, и остатки взорвутся.       — Перекур пять минут, — бросает Сынмо.       Я оглядываюсь в поиске лавки, клумбы или хотя бы бордюра, но нахожу лишь мусорный бак. Валю его на бок и сажусь сверху. Не чувствую запаха помоев, давно перегнили. От меня самого несет похлеще, чем от вяленой рыбы, завернутой в промасленную газету.       У моей мамки такая вкусняшка была любимой закуской под стопку разбавленного спирта.       Я почти ничего о ней не помню, но это почему-то крепко засело в голове. Въелось намертво, как и тот рыбий запах, что навсегда пропитал клеенку на старой столешнице.       За ее пьянки меня в детдом и забрали, за радость она меня туда и сдала. Избавилась от мелкой пищащей пятилетней обузы, а больше и не вспоминала.       Не знаю, наступил бы сам на стакан, если бы остался беспризорщиной на улице, но хочется верить, что нет.       Я пить так и не научился. Каждый раз, как ввязывался в дружеские попойки, все заканчивалось ебанной катастрофой. Так что даже рад, что занятость делом вытеснила наследственность.       Но не каждый бой суждено выиграть. Войну с одной из зависимостей я проиграл.       Достаю электронку. Слово «перекур» действует, как сигарета в кино. Видишь, что герой курит, и тоже хочется.       Сынмо плюхается прямо на асфальт, запускает планшет и сверяется со «стервятником» в небе. Похуй на жаб и мародеров, слепыми мы точно никуда не доползем.       Было бы славно доползти до пятизвездочного отеля и наконец-то поспать, но если моя спина опустится на мягкий матрас, то командиру земля станет пухом.       Вонь забиваю курилкой, голод забиваю курилкой, сон забиваю курилкой. Вот и как после этого можно пиздеть, что курение убивает? Кашель у меня от тумана, а на флюрку я не ходок.       Меньше знаешь — крепче дудка.       Сынмо опять заводит свою шарманку из «еще немного» и «мы близко». Хан не выдерживает первым:       — Ты вообще уверен, что там есть генератор?       Вопрос правильный, но никто не встревает. Мы все прем туда ради Криса, но Хану всегда нужен план Б. А у нас из планов одна буква «Х», нарисованная на найденной в киоске карте города.       — Любая больница строилась с автономкой, тебе ли не знать, — бурчит Сынмо, не отрывая глаз от своего планшета.       — Автономкой, которая сгнила лет пять назад, — вздыхает Хан, а потом прикладывает ладони к переносице.       Выглядит так, будто он молиться собрался. Улыбает. Смешнее только часовни в больницах, где врачи жопу рвут в операционных, а «спасибо» все равно уходят богу.       — Запустим, — подбадривает Чанбин.       — Чем? Заклинанием? — всплескивает руками Хан.       И пошло-поехало. Переливания из пустого в порожнее, разгоны от «если» до «хуесли» и всего процентов пять дельных мыслей.       Отгораживаюсь воображаемой стеной от их срача. Послушай такое каждый день, и в реальности уедешь драться с самим собой в мягких стенках.       Вместо их пиздежа слышу едва различимый гул. Настоящий, а не воображаемый.       — Нужно будет топливо. — наверное, Чанбин.       — Там должен быть резерв. — Сынмо, кто же еще.       — Ты сам-то веришь, что нам все на блюдечке подадут?       — Я сам на стол накрою.       Их голоса теперь бубнят глухо, как из-под толщи воды. Закрываю глаза, прислушиваюсь, концентрируюсь. Отсекаю лишнее, чтобы выхватить главное.       Все как в прицеле: сосредоточиться, найти цель, взять свое. Поймать поток.       — Хан, ты же вытащишь его? — кто-то.       — Я медбрат, а не нейрохирург! Капельницу воткнуть, палец отпилить… да хрен с ним, даже диагноз с аппаратурой поставить и к ИВЛ подключить, но прооперировать? Я не смогу!       — А надо смочь, других вариантов все равно нет.       — А если это его убьет?       — Он и так умирает, послушай…       — Мотор, — говорю.       — Что? — бросает мне Сынмо вполоборота.       — Кино решил снять, че. Звук на шесть часов.       Все затыкаются. Даже насекомые не трещат.       — Реально мотор, — подтверждает Чанбин, щурясь, будто глаза уши заменяют.       Совсем как Крис, который убавлял магнитолу каждый раз, когда парковался.       — И явно не легковушка, — добавляет Сынмо.       Пробую подняться с мусорного бака, но костыль скользит, а нога подкашивается. Хан подает руку:       — Как ты услышал?       Смотрит так, словно я реально волшебной палочкой взмахнул, а не просто сосредоточился.       — Не пиздел, как баба базарная, вот как, — отбиваю ему пять и встаю сам.       — Пиздеж убили! — рявкает Сынмо, поднимая кулак.       Да я молчал больше всех, блять!       — Белль — тыл, Балу тормозит тачку, Хиллер — кабина, за мной — кузов. Этот грузовик нужен нам любой, мать ее, ценой, — командует он.       Надо же, Белль.       Быстро он свой базар-вокзал на командирский сменил. Ну и хер с ним, давно пора. В наших реалиях один день за три года учебки. Но без строевой и песенки про то, как мы любим работать на дядюшку Сэма.       — Любой ценой, но бесплатно, — хмыкаю, прижимая глаз к прицелу.       Может, он и с подъебками поубавит, раз пиздодельный стал донельзя.       — Бесплатно могли только тебя нам в довесок к макаронам на раздаче сунуть.       Ага, ясно, не поубавит.       Но если копнуть, меня в «Карму» раньше него завербовали. Так что я бы поспорил, кто тут кому в довесок. Но кто старое помянет, тот опять услышит тонну пидорских шутеек о нашей с ним давней истории. Поэтому, сука, молчу.       Молчу. Дохуя чего хаваю и молчу, потому что устал и больно.       Но потом, сука, обязательно с горкой верну. Даже крестик себе на руке нарисую, чтоб не забыть.       Красная краска у меня всегда под рукой. На боку.       Грузовика еще не видно, но план уже сшит тонкими нитками из мата и «как-нибудь». Разумеется, не без срачки. Лидера сильно не достает.       — И как мне остановить, мать его, грузовик? — в десятый раз спрашивает Чанбин.       — Встать на обочине и палец вверх поднять, — вкидываю.       — План говно. Я ведь не могу просто винтовку на них направить! Если они тоже вооружены, то затея гиблая, — цокает языком.       — Я его и не хвалю. Можешь еще посередине дороги замереть и прикинуться кеглей, — пожимаю плечами.       — Или лежачим полицейским, — хмыкает Хан.       — Мне конец, — подытоживает Чанбин, но страха в голосе нет.       Просто сухой факт. Просто говно план.       — На, — вытаскиваю из разгрузки световую гранату. — Просто кинешь это перед грузовиком, а они на инстинкте в колы дадут.       — Не у всех в этом мире жизнь через инстинкты, — говорит, но гранату забирает себе.       — Последнее слово за командиром, — кошусь на Сынмо.       — Не верю, что говорю это, но берем твой план за основу. Сделаем все четко, и, глядишь, прокатит.       — Плохо, что план говно, да? — поддеваю Чанбина.       В ответ он вполне жизнерадостно улыбается. Оптимист на полставки. Смех вообще часто со страхом в комплекте идет.       Парни срываются к обочине широкой дороги, а я остаюсь на прикрытии. Подгибаю ногу к земле, и сразу искры из глаз так, будто электрошокер в задницу воткнули. Оседаю на колено, локоть втыкаю в другое и фиксирую винтовку. Стекло прицела протираю грязным рукавом и щелкаю ночником. Сетку выставляю туда, откуда должен вынырнуть грузовик.       Хромой, покоцанный, но все еще снайпер. Мне бегать не нужно, за меня пуля бежит.       Взрыв гранаты слепит белой вспышкой. Слепит, но я все равно знаю, где моя цель. Я ее нутром чувствую, она сама мой прицел наводит.       Не промахнусь.       Талант, мать его.       Тормоза визжат так, что местные жабы захлебываются завистью. Грузовик срывается в юз, кренится вбок, словно вот-вот прочертит асфальт. Фары рыскают по витринам пустых магазинов, и в их свете разбитые окна переливаются, как в калейдоскопе. Колеса грохочут, колодки скрипят, но водила умудряется вырулить.       Тоже талант, наверное.       Хан выскакивает из кустов, открывает дверь и хватает водилу за шкирку. Молодой паренек сразу же вылетает из кабины лицом на асфальт. Колено Хана упирается ему в спину, а дуло в башку. ГТА нервно курит, разве что пачки мерцающих денег не сыпятся.       Сынмо подбегает к кузову, откидывает щеколды и раскрывает двери, целясь внутрь. Я задерживаю дыхание, палец держу на спуске, но не вижу, что там. Ни шевелений, ни угрозы, ни шансов для нашего нового командира. В прицеле все, как в немом кино. Жду титры.       Сынмо запрыгивает в кабину, а когда вылезает обратно, то жестом сигналит, мол, «чисто». Сканирую территорию еще раз и опускаю винтовку. На ноги поднимаюсь с отборным матом. Костыль, сука, застрял в трещине асфальта.       В свете фар хорошо видно, как Хан меняется позициями с Сынмо, и теперь именно он держит на прицеле стоящего на коленях водилу.       Дрожащие руки за головой, черные волосы растрепаны, глаза по-лисьи прищурены, а щека вся в пыли. Совсем пацан, лет восемнадцать от силы. Выглядит как перепуганный лесной фенек, а не городской мародер.       Хан и Чанбин возвращаются ко мне за носилками. Чанбин ржет, но с костылем помогает.       Дожил, блять, немощь.       Подволакиваю себя ближе и первым делом осматриваю грузовик. Ни наклеек, ни надписей. Черная кабина и небольшой кузов в тон. Списал бы покрас на заводской, но, когда скребу пальцем по участку плешивой краски, вижу, что залили чернью поверх белого.       Во мраке темноту спрятать легче. И лишь теперь, когда контроль полностью за нами, доходит и до разговора. Сынмо наклоняется к пацану, кладет пальцы ему под подбородок и тянет лисью морду вверх.       — Кто такой и чьих будешь? — начинает беспристрастно, но на лице уже красуется кривая ухмылка.       — Я… Я… Ян, — мямлит тот.       — Ну не я же, — Сынмо резко дергает его подбородок в сторону и приставляет ствол к виску.       — Я-Ян Чо-нин…       — Откуда и куда едешь, Ян Чонин?       Пацан часто сопит, а из ссадины на брови сочится кровь, пачкая его губы.       — Я… я за продуктами и техникой.       Долго, мутно и очень неинформативно. Не вывожу тягомотины и беру переговоры на себя.       — За продуктами, значит, — хмыкаю и с размаху ебашу костылем ему по башке.       Дергается, как болванчик, а руки повисают безвольными плетями. Наклоняюсь ближе, опираясь двумя руками на костыль, и говорю вкрадчивым полушепотом:       — Криво пиздишь, пацан. Тут все магазы давно под ноль вылизаны.       Хавчик, шмотки, мебель — все в минусе, как и заряд на моей внутренней батарее. Но у меня иной шопинг-лист, и товаров для дома там нет. У меня и дома-то нет, если по-честному.       — Я… Я просто выполняю приказ! — почти ревет.       Жалости нет, но понимаю. Приказы и меня заебали в доску. Сынмо давит стволом ему в лоб:       — А теперь еще раз, но правду.       В глазах пацана лишь страх: он до усрачки боится. Но не Сынмо со стволом, а меня с костылем, на который он то и дело косится, словно на ебучую катану.       Забавное шоу выходит, типа хороший коп и плохой. Только за плохого — я, и оружие у меня хлеще любой винтовки. Глушака, жаль, нет, а набалдашник с ножки давно отскочил.       Я пару раз громко постукиваю костылем по асфальту и расплываюсь в оскале. Пацана передергивает.       Правильно бойся. Меня надо.       — Ч-Чонин… Меня правда зовут Ян Чонин! — откашливается на пару с сиплым голосом. — Я водитель поисковой группы «Ковчега». Мы должны были доставить груз, но нарвались на обитель жаждущих. Мне надо вернуться, я один выжил, я должен!       Он пытается встать, но я костылем придавливаю его обратно. Сглатывает и вжимает голову в плечи.       — «Обитель жаждущих»? Это че, бордель? — хмурюсь.       — Куда-куда вернуться? — теперь и Сынмо хмурит брови.       — В Ковчег… — выпаливает и тут же голову опускает.       — Ковчег? — усмехается Чанбин. — Это как тот, где по паре свиней и по паре кроликов?       Я уже слышал это ебанутое название раньше. Никак не могу вспомнить, где именно, но не среди борделей точно. Я такие места на дух не перевариваю и куда попало свой хуй не сую.       — В Ковчеге есть больница? — спрашивает Хан.       — Есть! И доктор, и оборудование! Там все есть! Пожалуйста, не стреляйте! — трясется пацан.       — Что за место? — щурится Сынмо.       — Это наша католическая община. Я покажу дорогу, только не убивайте!.. — вновь сканит он всех нас глазами.       Всех, кроме меня. Быстро смекнул, кто у нас за «нехороших» людей отвечает, и теперь на рожон не лезет.       — А начальник у вас кто? — давит Сынмо. — Государство в курсе вашей местной епархии?       Хороший вопрос, задрот. К государству нам дорога заказана, мы теперь в ин-агентах.       — Нет-нет, — машет тот головой. — Мы с мирскими дел не водим. Главный у нас Пий. Отец, наставник, падре, как хотите называйте, только по…       — Во бля! А вот и секта нарисовалась, — усмехаюсь, потому что вспомнил, где слышал.       Видел. Читал. На буклете пропагандистском.       — Это не секта! — вскидывается пацан и тут же сдувается.       — Но, если там действительно доктор… — пожимает плечами Хан.       — Значит, туда нам и надо, — ставит точку Сынмо. — А ты, Чонин, нас туда проведешь, — опускает винтовку и кладет ладонь на его плечо.       Пацан хоть и мотает башкой, но у него хватает смелости лишь на то, чтоб зубы не клацали.       — Выбора у меня нет, да?.. — шепчет он хрипло.       — А если охрана? — Хан скашивает взгляд на носилки. — Там же точно должна быть своя охрана, — говорит и уже было делает шаг к Крису, как вдруг тот начинает хрипеть, а потом закашливаться кровью.       В два шага Хан оказывается возле него. Касается лица, трогает пульс, приоткрывает веки и светит фонариком в глаза.       — Просто рефлекс, — удрученно пожимает плечами. — Он все еще в отключке. Парни… тут уже на часы пошло, если не на минуты…       Сынмо стискивает зубы и дергает Чонина за шкирку, подталкивая к грузовику.       — Никто тут не выбирает. Шевелись, Янни.       Пацан бросает очередной взгляд на мой костыль, а потом шепчет у плеча Сынмо:       — Хорошо… только можно он рядом со мной не поедет?..       — Я самолично составлю тебе приятную компанию в кабине, — подмигивает ему Сынмо, и пацан выдыхает.       — Ты мне тоже не нравишься, — кидаю вдогонку.       Но я и не собирался упирать ноги в коврики. Мне что ебать подтаскивать, что ебанных оттаскивать, короче, вообще похуй, куда мы там тащимся. Если сегодня моя башка все-таки встретится со свинцом, то, ну… судьба? Но пидорами будем, если профукаем хоть призрачный, но шанс для Криса.       Хан у нас медбрат, а не нейрохирург, Чанбин машина, но не скорая помощь, а Сынмо в командирах заебал меня так, что уши вянут. Вариантов ровно два: либо найдем в Ковчеге доктора, либо сами там сдохнем.       — Ну че, назвался злодеем — полезай в кузов, — ухмыляется Сынмо.       — А меня маленькие церковные мальчики и не вставляют, — кривлюсь в ответ и киваю Чанбину: — Пошли хоть глянем, че внутри.       Подхожу к хлипкой выдвижной лестнице и пробую залезть в соло. Нога соскальзывает, ебучий костыль съезжает, и я почти лечу вниз, но Чанбин в последний момент хватает меня под жопу и толкает наверх, будто не вешу нихуя.       А я, может, и вправду как перышко. Я не жру и не сплю, только бегаю по болотам. А теперь вот вообще прыгаю как еблан. Охуенное кардио. Эмочку скоро на иксесочку поменяю и прямиком на подиум нахуй.       Фонарь на винтовке далек от прожектора, но света хватает, чтобы охуеть.       Расцарапанные металлические стены, по бокам две лавки, приваренные к полу, а в самой дальней части небольшая железная клетка с цепями, зафиксированными болтами к стене. Пахнет затхлостью и плесенью, как в старом подвале, в котором я однажды ночевал на картонке.       — Вот так жестянки с тушняком возить самое оно, — бурчу, слезая. — Чтоб по дороге не сбежали.       Чанбин проходится фонарем по контейнеру и, залезая внутрь, говорит:       — Наверное, тушенка иногда тухлая попадается.       Ага, запах хорошо знакомый. Тухлая тушенка — оно.       Хан и Сынмо подтаскивают носилки, Чанбин забирает их внутрь и закрепляет ремнями. А пацан-водила так и стоит внизу, даже не рыпаясь на побег.       Опираюсь спиной на нижний кусок кабины и тыкаю костылем ему в плечо.       — Слышь, верун, а ваш падре, часом, не бдсмщик?       — Заткнись, — срывается он, но потом спохватывается и делает шаг назад.       Когда его спина упирается в грудь Сынмо, он оборачивается и залипает на него долго и внаглую. Разве что, блять, не облизывается. А я уже свой лимит молчания за сегодня до нулей израсходовал, так что заткнуться и не подумаю.       — Че, старлей наш понравился? — ухмыляюсь. — Не переживай, он холостой. Не залетишь.       — Что? — пацан отмирает, а щеки пылают.       Сынмо цокает языком и косится на него так, будто товар оценивает. Оценивает и вроде как берет.       — Кого здесь перевозили? — вклинивается Чанбин.       — Никого, — пацан мямлит, а зрачки бегают, как тараканы по кухне.       — Ага, — киваю. — Ремни для картошки, цепи для морковки. Правдоподобно, молодец.       Подаюсь вперед, но Сынмо резко перекрывает меня корпусом.       Ну нихуя себе поворот.       — Хорош, он и так щас в штаны наложит, а мне с ним еще ехать спереди.       — А тебе неинтересно?       — А тебе неочевидно?       Блять, более чем. Другой вопрос: нахуя?       Пацан сглатывает, пот течет по вискам, но потом он все же решает ответить:       — Это… для особого груза. Я понятия не имею, какого, честно. Мне нельзя выходить из кабины и смотреть в зеркала. Я просто водитель.       Верю и не верю одновременно. Таких преданно-слепых ребят бы в наши ряды, чтоб вопросов лишних не задавали, а они все коленки перед священниками протирают.       Ну и кто тут из нас больший долбоеб?       Хотя хули говорить, секта любую волю сломает. Профиль у них такой, зомбирующий.       — Особого, говоришь? — перехватываю его слова. — То «продукты и техника», то «особый груз». Ты определись.       — Завязывай трепаться и лезь давай, — окликает меня Чанбин.       Закатываю глаза, цепляюсь за выдвижную лестницу и снова чувствую лапы Чанбина у себя на заднице. Внутри взгляд скользит по цепям и ремням, но останавливается на привязанном Крисе.       По адресу едем. У нас тоже есть «особый груз». Без пяти минут двести.       — Вы хромоножку нашего там тоже к чему-нибудь прицепите, можно даже на крест, чтоб кайфанул в дороге, — ржет Сынмо.       — Ты там смотри, сам не кайфани, — рявкаю. — А то пиздюк все-таки за рулем.       И тут вдруг встревает пацан:       — Его и вправду лучше на цепь. Злой он у вас, как собака…       Сынмо резко вздергивает бровями и смотрит на того с каким-то неподдельным уважением.       Точно бы взял, просто хуй когда признается.       — Он просто голодный. Поест и подобреет. Шагай, — подталкивает.       Пацан разворачивается, вновь оказываясь лицом слишком близко к Сынмо, но и шага в сторону не делает. Растягиваюсь в широченной улыбке.       — Гляди-ка, да он прям тает от твоего убийственного одеколона.       Парни ржут, а пацан краснеет так, будто его застукали за дрочкой.       — Ревнуешь? — отбрехивается Сынмо.       Пацан еще больше тушуется, но потом все же говорит деловым тоном:       — Нужно брезент достать. Кузов проверять не будут, нельзя, но пассажира заметят.       Сынмо кивает, а Чанбин сразу же сгружает кусок черного брезента.       — Понравился, говорю же, — ржу. — Уже и от папочки своего тебя прятать готов.       — Пусть спрячет там, где отсиживается твой папаша. Хуй кто найдет тогда, — сверлит меня взглядом Сынмо.       Я только усмехаюсь и падаю на лавку.       Охуенно все складывается. Едем в ковчег для овец в кузове для собак, с водилой, для которого наш старлей в натуре типаж.       Втроем рассаживаемся по лавке. Не тесно, длина позволяет расправить плечи и расставить ноги. Несколько кочек спустя Хан скармливает Чанбину таблетку, и тот почти сразу же клюет носом ему на плечо.       Внутри кузов как крематорий. Клаустрофобией никогда не страдал, но стены отчего-то давят. Гул мотора забивает редкий кашель Криса, но каждый хрип напоминает о том, что времени у нас с гулькин хер.       Как только вертушка бросила нас на крыше, Сынмо перепрошил связь со спутниковой на рацию, и теперь я слышу все то, о чем он с Янни пиздит в кабине.       Но лучше б не слышал, честно.       Связь хоть и стала говнистей, зато не засветимся. Мы ж уже покойники. А покойники, как известно, народ тихий… Ну или на худой конец похрустывающий и почавкивающий.       Шевроны скинули там же, а жетоны запихнули во внутренние карманы. Ошейники порвались, поводки сбросили, но адресники все еще при нас. На них лишь позывной и группа крови, ни слова про отряд и власть. Теперь понимаю, почему эти брелоки так отличались от стандартных.       Слышу в динамике писк Чонина. Сиплый, как у кота, которого за яйца дернули:       — В-вы… вы что творите?       — Лапаю, — отвечает Сынмо так спокойно, будто погоду обсуждает. — Радуйся, у тебя сегодня насыщенный день.       Я едва не ржу в голос, но упираю кулак себе в губы, чтоб не спалиться.       — Уберите руки от моей ширинки! Ай, холодно!       — За дорогой следи, не отвлекайся.       Переглядываюсь с Ханом. У него тоже глаза на лоб лезут.       — Ч-что это там у вас?..       — Если будешь хорошо себя вести, то больно не будет, — мурлычет Сынмо, и я почти вижу его ухмылку.       Рука Хана тянется к отключению связи, но я одергиваю и прикладываю палец к губам.       Если долбоеб Сынмо забыл про свою же перепрошивку, то сорри, нот сорри, но я такую кат-сцену в жизни не скипну. Разжалование задрота из полка гетеро — это покруче, чем его отставка из временных командиров.       — Если вздумаешь нас подставить, эта штука у тебя в штанах сделает громкое «бум». Понял меня?       — А… а нельзя было под кофту засунуть? Зачем так радикально?       — Давай я сам решу, куда мне тебе совать, окей? — пауза. — Вот и славно. Или у вас в святом ковчеге и штаны досматривают?       Не слышу ответов Чонина. Списываю на то, что перепуганный пацан там себя только на пантомиму и находит.       Врубаюсь в канал со смехом:       — Ты реально ему бомбу в портки засунул?       — О, привет, ты тоже тут? — отзывается Сынмо с издевкой. — Уже, наверное, весь обдрочился в своих гей-фантазиях, а тут такой облом.       — Дрочить на тебя я бы не стал даже за горячую воду в душе.       — Я не собираюсь думать о тебе в душе, не мечтай, — ржет он.       — Надеюсь, твой хорист тоже не будет, а то упрется кое-чем не туда, и все мы хуево кончим.       — Не все вокруг пидоры, ты разве не в курсе?       — А твой дружок согласен с этим?       Хан не выдерживает, закатывает глаза и встревает:       — Может, лучше о деле? Ну попадем мы внутрь, и что дальше?       — Возьмем доктора в заложники и обеспечим ему райское будущее за спасение жизни, — уверенно отвечает Сынмо.       — В больницу нельзя… — еле слышно шепчет Чонин.       — Ого, поворотик, — Сынмо повышает голос. — А не ты ли минуту назад обещал, что подъедешь прямо к входу?       — Минуту назад у меня в штанах ничего не давило!       — Ну вот, еще один не-пидор, — ржу так, что чуть не роняю костыль.       — Ну-ка, блять, объяснись, — рычит Сынмо.       Но это не на меня, меня он с полуподъеба понимает.       — Меня ждут у больницы, — сипит пацан. — Там точка выгрузки. Если я подъеду туда, вас сразу задержат.       «Задержат». У него что, «убьют» — это стоп-слово?       — И что предлагаешь?       Грузовик подбрасывает на кочке, и динамики рвут уши воплем Чонина:       — Господи! А от чего оно срабатывает?! Вытащите это из меня, Христом Богом прошу!       — От громких криков! — рявкает Сынмо.       А я слушаю и думаю: да не бомба там нихера. Дураку ясно, а пацану вот нет. Да и где ему вообще видеть настоящую взрывчатку? У святого отца вместо крестика на шее?       — Если прямо сейчас не родишь план, я очень громко закричу. Суть понял? — вкрадчиво говорит Сынмо.       — Да, Боже, да! — срывается пацан.       Хан хихикает, а двойственность выкриков пацана пробирает и меня. Если бы не хрипы Криса, то я ржал бы в голос.       — Я подвезу вас к главному зданию. Там пристройка под церковь. Охраны нет, в Божий храм у нас с оружием нельзя. Сможете войти внутрь и выйти через боковые двери практически ко входу в больницу.       — В больницу, где тебя и ждут?       — Д-да… то есть нет! Вы подождете в церкви, а я проеду дальше и отведу людей.       Говно-план. Как только смоется от нас, так первым делом руку в штаны сунет. Сынмо это понимает, я понимаю, Хан тоже, а пацан хуй его знает, че там вообще понимает.       — Территория у вас большая? — уточняет Сынмо.       — Не особо.       — Отлично. Попробуешь еще раз меня наебать, и ляжешь вместе с нами в братской могиле. Усек?       — Ебанет так, что охуеешь, — добавляю громко.       Сам себе не верю. Нет там бомбы. А если бы и была, пацану достаточно ее на несколько футов вперед зашвырнуть, и дело с концом. Не может снаряд с таким радиусом поражения быть размером с чей-то хуй. Даже с мой.       — И если твой бог все равно каким-то чудом тебя спасет, то наш бесноватый засунет в тебя еще и свой костыль.       Слышу фамильярный позывной и отзываюсь сразу же:       — Уже смазал, я ж не садист!       Хан толкает меня в бок, но я шлю ему воздушный поцелуй в ответ. Ханжа, блять.       — Я вас понял, — пищит Чонин. — Только не костыль.       Вырубаю микрофон, потому что не ржать уже выше моих сил.       Грузовик колбасит по колдоебинам еще примерно полчаса, а Чанбин уже храпит в голос, как здоровенный медведь. Косолапые предки наградили его способностью сладко и быстро засыпать в любой захудалой берлоге и рычать во сне, как целая рота солдат. Поэтому и Балу.       Как только Сынмо докладывает, что скоро будет проходная, мы с Ханом на камень-ножницы-бумага скидываемся, кому выпадет честь пробуждать рычалку. У меня ножницы, у Хана бумага. Меня пронесло, Хана поменяем. Будить мишку после спячки — задачка с тройной опасностью.       Грузовик медленно растормаживается. Сквозь щели в дверях вижу свет фонарей и мелькающие тени. Охрана. Несложно догадаться, что, если двери откроются, мы окажемся в меньшинстве. Стараюсь не думать, как мы будем реализовывать соплями склеенный план. Без лидера у нас вообще все планирование сводится к тому, что как время срать, так бумагу искать надо.       Но тут везет и двери не трогают, все внимание к кабине и водителю.       — Свет тебе, брат, — говорит Чонин. — Поисковая группа номер один. Доставлено по приказу Пия. Остальные в кузове с грузом.       Повисает пауза, я не слышу того, что именно у него спрашивают. Лишь шорох брезента, под которым прячется Сынмо.       — А это по личной просьбе его святейшества. Нет, не могу, это тоже не подлежит досмотру. Я сначала к обители, а потом к больнице. Хорошо, до света.       Нихуя себе. Его святейшество «Пий». Я, может, и безбожник, но этот титул слышал. По ошарашенной роже Хана понимаю: не ошибся. Если эта кучка сектантов заарканила себе самого папу, мать его, Римского, то пизда всей нашей атеистической шайке.       Хана, может, и пощадят. Иронично, но у него единственного на груди крестик болтается. У меня на этом месте висит дорогая сердцу пуля. Рядом с сердцем она и прошла.       Слышу, как скрипят проходные ворота и как переговариваются постовые. Вроде святая община, а рапортуют как на военной базе. Черти что, блять.       Грузовик снова катит вперед, а потом сворачивает. Несколько футов проезжаем с легким креном, а потом даем задний ход.       — Приехали, — слышу голос Чонина через динамики.       На пару с шорохом брезента хлопают передние двери. Я сразу вскакиваю с лавки, а костыль скрежещет по полу кузова, будто тоже в драку просится.       Хан с Чанбином синхронно вскидывают винтовки. У них выходит угрожающе, у меня с костылем — жалко. Переглядываемся втроем. Все решится в ту секунду, когда откроют двери. Все зависит от того, чья рука их распахнет.       — Был рад с вами служить, — хмыкает Хан.       — Отставить, блять! Нельзя умирать, — цежу, поплотнее прижимая приклад к плечу и перенося вес на здоровую ногу.       — Нельзя умирать, — эхом шепчет Чанбин.       Металл дребезжит, замки щелкают. Двери кузова открываются, впуская к нам сквозняк и вонь извне. Щурюсь от резкого света, и первое, что вижу, это улыбающуюся рожу Сынмо, второе — кирпичную стенку почти вплотную к кузову, третье — белое, как мел, лицо Чонина.       Он стоит, раскорячившись, и пару раз дергается к ширинке, но Сынмо тут же отдергивает его руку и захлебывается смехом в кулак.       По одному выбираемся наружу. Осматриваюсь в несколько шагов. Узкий проезд под козырьком, куда Чонин закатил грузовик задним ходом, и единственная маленькая дверь в старой каменной кладке, к которой ведет потрескавшаяся лестница в несколько ступеней. На двери перевернутый деревянный крест, а над ней лампа, в перемигиваниях которой клубятся мошки.       — Это вход к алтарной комнате, — шепчет Чонин. — Пройдете через главную залу и увидите сбоку еще одну похожую дверь, вам туда. У здания больницы стоит табличка «Фельдшерский пункт» — не пропустите. Доктор ночует прямо там.       — И не жалко товарища? — спрашивает Хан.       — Такие, как он, мне не товарищи, — бурчит Чонин скорее себе под нос.       — А ты сама добродетель, Янни, — Сынмо кладет руку на его плечо.       — Он чужак. Как и вы, — отвечает без привычной дрожи в голосе.       Родные стены греют, наверное. Подпрыгиваю к нему вплотную.       — А с тобой не все потеряно, святоша, — треплю его по волосам. — Так легко другому приговор вместо себя подписываешь, даже я б так не смог.       — Он ведь нужен вам живым, почему приговор? — выскальзывает из-под моей руки и спрашивает с искренним непониманием.       — Ты мне вопросов не задавай, — поднимаю костыль, как ствол.       Пацан вскидывает руки в воздух, а меня пробивает на горькую ухмылку. И вправду совсем мальчишка. Даже жалко, что свидетели у нас долго не живут.       — Не дорос еще, — легонько отстукиваю костылем по его башке.       — Понял, простите, — втягивает голову в плечи.       Ты нас тоже прости, Ян Чонин. Выживает сильнейший.       — Дальше как договаривались, — говорит Сынмо. — Кивни, если понял.       Пацан кивает, а Сынмо хмыкает без улыбки.       Не печалься, командир, все знают, кому грех на себя брать. За мрачного жнеца и карателя всегда я. У меня совесть крепче всего спит. Так они думают. Ошибаются.       Пока парни отвязывают и сгружают носилки, Чонин нервно постукивает ногой.       — Свободен. Веди себя хорошо, — хлопает Сынмо по его заду.       Тот ойкает и походкой пингвина семенит к кабине.       — И что у него там? — спрашивает Хан.       — Старый передатчик, — поджимает губы Сынмо.       — И он не понял? — спрашивает Хан.       — Не-а. Наивный ребенок, — даже с горечью выдыхает он.       — Похуй на пиздюка, нет? — сплевываю себе под ноги.       — А ты давно взрослым стал? — морщится Сынмо. — Тебе твой год рождения напомнить?       — Мне бы жизнь свою вообще забыть, — фыркаю и запрыгиваю на первую ступень лестницы.       Дверь без замка. Приходите, мол, исповедуйтесь. Только все мои грехи в маленькую будку для исповедей давно помещаться перестали. В один кошмар-то с трудом влезают.       На втором прыжке меня догоняет голос Чанбина:       — Я не стану ребенку в спину стрелять.       Стискиваю зубы до скрежета:       — Он не ребенок, чтоб вас. Но так и быть, я его в лицо свинцом угощу.       Могу, все могу. Меня в раю не ждут. Нет никакого рая.       — Ад пуст… — еле слышно бросает он.       Охуенно, когда добряка из себя строишь, а говно чужими руками само разгребается. Охуенно книжные цитаты бросать, когда трупы не на тебе висят.       Опускаю руку на дверную ручку, чувствуя ладонью холодный металл.       Могу. И переступить могу.       — Аминь, блять, — говорю на выдохе, распахивая дверь.       Зависаю в проходе. И не сгораю даже, и молнией не бьет. Дымлюсь только, потому что электронка уже вставлена промеж зубов.       В аду жара. Значит, по идее, рай ледяной. Делаю три затяжки гуавы со льдом и шагаю внутрь.       Нет котлов. Нет никакого ада.       Алтарная встречает нас тишиной, запахом воска и подрагивающим от сквозняка пламенем свечей. Комната маленькая, квадратная, как каморка при божьем царстве. Пол под камень, но видно, что плитка. Межплиточные швы белоснежные, словно языком вылизанные. Грязные следы берцев поверх такой чистоты видятся грехом.       Касаюсь рукой деревянного столика, и палец сразу же цепляет занозу. Пытаюсь вытащить зубами, но только кожу до крови закусываю.       Кара? Карма? Идите нахуй, ясно?       Там же, на столе, нахожу блестящий золотой кубок и какие-то хлебные медяки. Берусь за чашу и прогоняю остатки содержимого по стенкам. Подношу к лицу и ловлю запах дешевого вина. Морщусь. Не прикладываясь, знаю: сладость там такая, что сахар еще минуту после глотка будет на зубах скрипеть.       А вкусно быть и не может, ведь все, что граничит с приятным, — грех. Это я знаю. Еще один минус святошам и еще один плюс в копилку грехопадения.       Ставлю кубок обратно, оставляя отпечаток грязной ладони на отполированной чаше. Отличный приветственный набор. Только соли не хватает, чтобы от демонов отсыпаться. Тогда, может, и я бы сюда не вошел.       Едва парни заканчивают с перетаскиванием носилок, Сынмо сразу же отдает приказ:       — Отсюда никому. Я сам проверю остальные кладовки и главную залу.       Киваю и не встреваю. Шлем давит виски. Сажусь грязной задницей на край покрытого ажурной скатертью столика и вытаскиваю шприц с обезболом.       Последний. Не крайний, а блять, последний. Как есть, так и говорю, не суеверный.       На похуй вгоняю его себе прямо в бедро. Секунда жгучего огня под кожей, а потом как новенький.       Сижу, свесив ноги и закрыв глаза. Жду приход, хули.       У меня свой. Не особо церковный и безмолитвенный. Кровь качает обезбол по венам, но я знаю: хватит ненадолго. Пару минут пошататься без скулежа и снова на костыле прыгать, как та игрушка с клоуном, что дергается на пружинке в коробке.       Из щелей в двери напротив льется тусклый свет и тянет прелым запахом. Оглядываюсь на парней. Сидят на задницах возле Криса, чья запекшаяся кровь делает его похожим на жертвенного ягненка.       — Вы еще за руки возьмитесь и мантру на латыни заведите, — бросаю, затягиваясь электронкой.       Не, парашный все-таки вкус. Два из пяти, не больше.       — Я не знаю латыни, призыва не будет, — зевает Чанбин.       — А я знаю, — улыбается Хан, закидывая голову к потолку. — Она мне призыв и обеспечила.       — Медичкам один хуй на фронте хуже твоего приходится, — хмыкаю.       — И хуй не один, — усмехается Чанбин.       — Ненавижу, когда вы ведете себя как животные, — бубнит Хан.       — Ой, правда? Тогда прошу меня простить, джентльмены, — спрыгиваю со стола. — За сим откланиваюсь, епта, — снимаю шлем вместо шляпы и делаю корявый реверанс.       — Сказано тебе: жди, окаянный, — в полудреме бормочет Чанбин.       — Командир в конце «это приказ» не добавил. Приказ бы я исполнил, а с дружеской просьбой пусть нахуй идет, — машу рукой и делаю первый шаг к двери.       — Не шуми только, — устало отзывается Хан и запихивает в рот Криса очередную пилюлю.       — Не переживай, молиться буду про себя, но за вас.       Нога дрожит. По ощущениям как отлежал: ватная и покалывает. Ставлю костыль к стене и надеюсь, что укол подарит хотя бы десять минут, где я буду выглядеть человеком, а не инвалидом с подпоркой.       Дверь поддается легко, впуская меня в маленький закуток с еще одной дверью. Когда прижимаюсь плечом ко второй, ее щель расширяется, и я замечаю, как у стойки со свечами маячит небольшая фигура.       Ремень винтовки врезается в ключицу, но я не подхватываю вес, а тянусь к бесшумной «тройке» в голенище. Мокрая рукоятка ножа холодит горячую ладонь. Могу метнуть прямо сейчас, но вдруг ловлю себя на том, что крадусь. Медленно, почти по-кошачьи. В берцах поступь тяжелая, но эхо шагов тонет в еле слышной мелодии, которую фигура напевает себе под нос.       Несколько прядей свиты в тонкие косички и собраны в хвост на затылке вместе с остальной копной белых волос. Черная туника болтается, как с чужого плеча, а тело под ней, наверное, хрупкое, как стекло.       Я в душе не ебу, кто истинный святой в этом проклятом месте, но весь мой атеизм сразу же съеживается и прячется в самый темный угол внутри, как только он поворачивается полубоком.       Впервые за долгое время мне не хочется ни ржать, ни стебаться, а хочется просто молчать и смотреть. Молчать и смотреть на идеальный профиль лица, который либо в эскиз для тату, либо сразу иконой.       Немногие знают, какие картинки я на теле таскаю. Библейского там больше, чем в половине святых храмов.       На секунду думаю, что это первый раз, когда я вижу что-то столь прекрасное во всем этом уродливом мире. Вижу, как дышит, как вздымается грудная клетка, но не знаю, дышат ли ангелы.       Дышу ли я сам?       За годы войны я так сильно прогнил изнутри, что теперь не уверен, имею ли право на него смотреть.       Я его одним взглядом пачкаю.       В пустом желудке все сворачивается в тугой узел. Мурашки как шрапнель под кожей. Когда его белая кожа ловит отблески свечей, мне кажется, что он светится изнутри.       И я, тот, у кого алфавит матом, тот, кто смеется над чужой красотой, просто замираю. Просто стою и смотрю. Не могу не смотреть. Не хочу не смотреть.       Я легко различаю веснушки на его скулах. Но когда он наклоняется к свечам, то их пламя дергается от дыхания, и веснушки становятся похожими на грязные пятна.       Совсем как те, что я видел на лице медсестры с плаката в больнице, и от этого не по себе. Картинка прекрасного рушится, но я хватаюсь за нее до победного. В любой красоте есть погрешности, но она всегда в глазах смотрящего. И я смотрю. Моргнуть страшно, вдруг развеется.       Мне бы еще чуть-чуть. Я так мало красивого вижу.       Сердце шпарит галопом, и сразу становится жарко. Отступаю к стене и нехотя, но трясу головой. Приподнимаю низ куртки и впиваюсь пальцами в швы на боку. Когда чувствую острую боль и влагу на подушечках пальцев, все внутри вновь черствеет, а я отмираю и делаю шаг. Обхожу по кромке и останавливаюсь в нише одной из арок.       Три шага, не больше, и я закончу его жизнь. Но, сука, медлю. Не спешу. Все еще жду, когда что-то внутри окончательно сломается. Наверное, моя привычка не замечать.       Взгляд в очередной раз тянется к нему, но я уверяю себя, что это исключительно для контроля периметра.       Хуево контролирую, кстати. Что-то еле слышно гремит на задворках, а я только раза так с пятого разбираю, что этот звук исходит от двери алтарной. Когда сжимаю пальцами рукоятку ножа, в голове появляется первая адекватная идея: не жилец.       Я или он?       Словно прочитав мои мысли, он оборачивается. Не ко мне, а в сторону шума. Момент для рывка, который не упускаю. Лезвие ножа ложится ему под горло, а торс прижимается к его спине.       — Ну привет, — шепчу ему на ухо и сразу чувствую, как он дергается всем телом.       Лезвие у горла дрожит вместе с его кадыком, когда он сглатывает. Не вижу, но знаю: поцарапало.       — Обычно тут здороваются иначе, — отзывается полушепотом.       — Я не местный, так что отпусти мне этот грешок перед смертью, — ухмыляюсь, дыша ему в шею и льну ближе.       У меня все нутро изнутри пылает, а он наоборот — ледяной. Грею его торсом и чувствую грудиной острые позвонки. Держу не человека, а скелет в черной мантии. Такая хрупкость, что хочется или сломать, или хранить как реликвию.       Прижимаюсь сильнее, упираюсь пахом в его задницу, и вся дрожь его тела  переходит в меня. Он как педаль пианино: чем сильнее давишь, тем больше звенит. Я никогда не умел играть, но давлю, и он звенит.       — Я не священник, так что это ты отпусти и попроси другого, — старается уверенно, но голос предательски дрожит.       Я ожидал чего угодно, но не смелости. Только она у него какая-то загнанная, отчаянная. Не как у бойца, а как у того, кто никогда и ни с кем по-настоящему не сражался.       — И кто ты тогда? Праведный монах или шлюшка в костюме монашки? — спрашиваю, потому что такой вот я, и вопросы под стать.       Он спокойно наклоняет голову вбок, словно нож у его горла не сталь, а стебель цветка. Роза с шипами.       — Если я скажу, что «монах», ты отпустишь?       — Если скажешь, что «шлюшка» — прирежу в одно движение, и будет не так больно.       — А на смерть два… — отзывается с выдохом.       Я хоть и не сразу, но вкуриваю, о чем он.       Он пахнет воском и порошком, но эта хуйня почему-то пьянит сильнее, чем крепь из фляги. И дико мне, и думать мешает.       — Мозга мне не еби и нормально отвечай, — цежу, не скрывая раздражения.       Затягивать не люблю. У меня каждая минута на счету. Никогда не знаешь, какая из них последней окажется.       — Тогда, наверное, лучше монах. Звучит благороднее, — отвечает с усмешкой.       Я отвожу нож и рывком разворачиваю его к себе. Его грудь впечатывается в мой торс, и он вздергивает свое лицо вверх. Все еще держу его за плечо одной рукой, а лезвие во второй возвращаю ему на кадык. Кости тонкие, как у птички. Достаточно чуть сильнее сжать, и треснут.       Он не сильно, но ниже. Вижу, как морщит нос, как смотрит на грязные пятна на моей форме. Вижу, что это ему не нравится. Это злит его до трясучки.       Ну так постирай, чудик, хули ты.       Скользит взглядом по моему лицу, будто запоминает. Смотрю на него сверху вниз. Моргнуть сложно. Мне сложно, а у него получается. Его взгляд бегает, но даже не к ножу, а по моему лицу и вниз.       На секунду реально кажется, что не я тут веду, а он меня раздевает глазами до костей. На резком выдохе он прикрывает глаза, а когда открывает вновь, то на губах появляется едва заметная улыбка.       В момент, когда ему стоит молиться, он, сука, мне улыбается.       Совру, если скажу, что это не сбивает с толку. Совру, если скажу, что такая хуйня не выглядит жутко. Он медленно поднимает свою ладонь, кладет ту поверх моей руки и немного давит вниз. Меня сразу же обжигает холодом. Пальцы у него ледяные, как у мертвеца.       Дергаюсь. Пизда хваленой солдатской выдержке. Дергаюсь, но лезвия не отвожу. Хмурюсь и вгрызаюсь взглядом в его глаза. Карие, чуть зеленым отдают, но не светятся.       — Ты горячий, — совсем буднично выдает. — Болеешь? — еще одна ухмылка.       Блять. Бояться положено ему, а стремно мне. Он совсем ебанутый?       Я сам-то далеко ушел?       — Отпустил, — цежу сквозь зубы, и он сразу же убирает руку. — Если закричишь, я тебе пасть от уха до уха разрежу.       Странная полуулыбка разом меркнет. Но выражение его лица все равно как с субтитрами. Легкая надменность, обернутая в слабую дрожь губ. И от этого бесит еще сильнее.       Так сильно бесит, что хочется дать ход лезвию. Хочется, но, сука, медлю и все еще чего-то жду. Знака, блять, свыше, наверное.       Он переводит дыхание, губы дрожат, но голос все такой же ровный:       — Получается, умру счастливым.       Говорит вроде бы с иронией, но отдает горечью. Стараюсь понять его уже просто из интереса. Но один хуй не проясняется ни разу. С перерезанной глоткой понятнее он не станет. Пару хрипов в фонтанчике крови, и еще одна загадка без разгадки.       Я такое не люблю.       — Ты хоть понимаешь, что у тебя еще нет пули в башке исключительно потому, что я не хочу шуметь?       Спрашиваю, только чтобы убедиться, что этот чудик вообще вменяемый и отдает отчет ситуации. Надавливаю ножом до первой крови, чтоб не уходил в пустые слова.       Он немного морщится, но кивает. Капля крови падает на его черный наряд, но понимания в глазах по-прежнему нет.       — Тогда, выходит, мы оба заложники тишины, — выдыхает. — Забавно, да?       — Ага, охуеть смешно, — говорю без грамма усмешки.       Морщится. Мат не нравится.       — А мне страшно, — отвечает так спокойно, что я почти верю. — Но страх и смех — это одно и то же.       Опускаю нож и отталкиваю его от себя. Чувствую, как боль в ноге начинает возвращаться. Устало верчу головой и закатываю глаза к потолку.       Ну пиздец чудила.       В такого даже стрелять не хочется. Такой сам через два понедельника сгинет.       — Ты или очень смелый, или очень тупой, — говорю, возвращая взгляд на него.       — Иногда разницы нет, — свободно пожимает плечами.       А на мои плечи разом обрушивается вся усталость прогнившего мира.       Как же я. Блять. Устал.       Молча отступаю от него и сажаю свою задницу на небольшой деревянный помост.       Нахуя им в церкви вообще сцена?       — Так кто ты? — спрашиваю, уже даже не надеясь на нормальный ответ.       Теперь я смотрю снизу вверх.       Заорет — метну нож ему прямо в лоб. Всю силу вложу, чтобы в черепушку по рукоятку зашел. Но вместо ора, побега, диверсии или еще какой хуйни, он просто берет и присаживается рядом.       Клянусь, мне дорогого стоит от него не отодвинуться. Он, блять, меня нихуево так дизморалит. Кошмарит этой своей… необычностью.       — Я Енбок, а ты? — сначала спрашивает и лишь потом поворачивается.       Когда я вновь зависаю на его лице, вижу чуть нахмуренные брови и поджатые губы. Осознаю: плевать ему было, если убью. За дрожь и тремор играли инстинкты, а не страх. Организм понимал, что на грани, а владелец тушки вот нихуя.       Наверное, чудила видел в этом неисповедимый путь. Наверное, чудила решил себя к мученикам приписать.       И меня это бесит. Меня, нахуй, выматывает.       Я за каждую секунду царапаюсь, за каждый глоток воздуха цепляюсь, глотаю грязь, вонь и кровь, лишь бы дотянуть до завтра, а он спокойно сидит рядом со мной, как будто жизнь ему и даром не сдалась.       Слюна пересохла, горло сдавило, но молчать не хочу.       — Почему, сука, такие, как я, дохнут пачками, а такие, как ты, в тепле отсиживаются? — шиплю ему в ухо, надавливая сильнее с каждым словом. — Где справедливость, а?       — Я тоже дохну, — добавляет тихо. — Просто медленно. Разве это справедливее?       И смотрит прямо в глаза. Не дергается, не отодвигается. Как будто я не с ножом к нему пришел, а он ко мне со стаканом в баре подсел.       Разом вспоминаю всех тех, кого мы на братских кострах сожгли. Вспоминаю ребят, что среди таких же блаженных в «Пикет-Север» остались. Вспоминаю командира, что с пробитой башкой за стенкой лежит. Вспоминаю и достаю из кобуры двести двадцать шестой, приставляя тот к его виску.       Да как у тебя язык, нахуй, поворачивается такое мне говорить?       Дохнет он медленно, блять. Так мессия Хенджин явился тебе помочь, сука.       Плевать мне на шум, и хрипы его от ножа слушать не хочу. Устал.       Очень устал. Хочу спать.       — Беги, — говорю спокойно и без лишних сомнений передергиваю затвор.       И ровно в этот момент дверь позади нас с грохотом распахивается. Резкий скрип петель, вспышка фонарей по глазам, и в залу буквально впихивают заломанных ребят. Хан, Чанбин и даже Сынмо валятся на деревянный помост мордами в пол. Криса волочат как мешок, повязки сползли, а носилки уже ни к чему.       Подрываюсь на ноги и направляю пистолет на единственного, кто безоружен среди этой кучки сектантов с автоматами. Сразу прикидываю, что мудозвон в золотой мантии у них за главного.       Может, и святой отец, но точно не папа Римский. Хоть тут пронесло.       Шайка его приспешников один краше другого: странные шмотки, одинаковые прически и потертые бронежилеты. Сука, небось еще и косые, и хромые на обе ноги.       Пиздец, «Карма», ну как так-то? Ни спиздить, ни покараулить.       И хоть эти придурки и выглядят придурошнее придурошного монаха рядом со мной, но автоматы у них настоящие. Не водные пистолеты, заправленные святой водой.       А у моих придурков ноль позиции, ноль укрытия и ноль возможностей не выглядеть, как прибитые тапками тараканы. Картина из разряда: «нас было двое, нас кто-то сдал». Единственный вариант, при котором дохуя элитный состав каличей лег под сектантов, вырисовывается один: пиздюк.       Ебаный, блять, Ян Чонин!       Мелкий ушлепок, что слишком легко сдался, слишком боялся беспонтовой пищалки в штанах и привел нас сюда, как пастух приводит тупых овец на скотобойню.       Вот тебе и паства. Не бой, а убой.       Доверились, устали, расслабились всего на миг, но этого мига хватило, чтобы нас крепко взяли за яйца.       Если мне еще хоть раз запретят сразу же пустить пулю в башку ребенка-переростка, то я, не думая, награжу свинцом запрещающего.       Стою, но понимаю: один шаг, и очередь свалит меня с ног быстрее, чем нажму на спуск.       — Ваш папаша у меня на прицеле, сыграем в «кто быстрее?» — бросаю уверенно.       Голос не дрогнет. Палец тоже. Нога подведет.       Нога, по которой мне наотмашь херачит белобрысый гаденыш, и тогда я и сам валюсь мордой в пол.       Первое впечатление обманчиво, и я им обманулся.       Лобешник горит от свидания с полом. Перекатываюсь на спину и пытаюсь подтянуть к себе сломанную и отбитую ногу. Морщусь, скулю, как побитая псина, а встать не могу. Все силы разом покинули. Расслабляю тело. Даже головы не поворачиваю, просто лежу и пялю в сводчатый потолок.       — Есть путь, который кажется человеку прямым, — разносится по залу вместе с эхом тяжелой поступи чьих-то шагов. — Но конец его — путь к смерти, — звучит уже ближе.       Нудно. Спать хочу. Просто нажмите уже на долбаный курок. Последний в моей жизни звук выстрела станет самой сладкой колыбельной на ночь.       — Добро пожаловать в «Ковчег», молодые люди, — раздается звонкий голос их лидера где-то рядом.       Поворачиваю башку не на старого хрыча, а на мелкого. Тот пялится на своего «падре» с видом щенка, которому кинули мячик, а он, весь такой молодец, притащил обратно и теперь ждет, когда по макушке погладят. Его глаза светятся трепетом и благоговением, но в какой-то миг веснушчатое лицо дергается, а брови морщатся так, будто он сам с собой торг ведет. Полсекунды сомнений и вновь маска преданности на лице.       А потом взгляд срывается на меня. И вот уже никакой святости, никакого любопытства и спокойствия. Только злоба такая, что ангельской мордашке теперь не хватает разве что рогов и хвоста для комплекта.       Все изменилось, как только открылись двери алтарной. Сейчас бы он, не раздумывая, закидал меня камнями или сжег на костре инквизиции, а не прижимался ко мне спиной, и уж точно не предлагал познакомиться. Сейчас бы он сделал все, лишь бы я больше никогда не смел направлять ствол на его старикашку-папашку.       — Переговоры? — с кривой улыбкой тянет падре.       — Переговоры! — выкрикивает Сынмо с помоста.       Да блять…