Бог Есть Любовь

«Ибо они сеют ветер и пожнут бурю»

Книга пророка Осии (Осия 8:7)

      Я того рот ебал.       Мерзкий дождь не просто накрапывает, а херачит без остановки, как из бездонного ведра. Опавшие желтые листья либо захлебываются в жиже под ногами, либо разлетаются по ветру вместе с запахом аммиака и тухлых яиц.       Кожа под формой преет, а мозоли на ногах разбухают и лопаются. Грязь везде: в ушах, глазах и жопе.       Живописный пейзаж теперь совсем неживой: ржавые кроны деревьев не выстояли против ливня, пожухлый мох не указывает на север, а в ноздри не бьет свежесть озона. Природа умирает по календарной осени, но делает это со вкусом, аппетитным для тварей.       Громкий хруст врывается в уши. Мы все замираем и в секунду вскидываем стволы. Дышим медленно, прислушиваемся.       — Похоже на кошачью черепушку, — доносится из-за спины.       — Глаза разуй, пока твоя следующей не стала… — злобно цежу сквозь зубы, даже не оборачиваясь.       Кошачья, собачья или хорька какого заблудшего — разницы нет. Зверье от вируса тоже с катушек слетает. Так что, если не мяукает с блевотным чавканьем, то значит, что хорошая кошечка. Была. Теперь вот всплыла.       Но когда после армии я сам пробился в «морские котики», то радовался как не в себя. Похуй было даже на «туман». Похуй, но ровно до тех пор, пока свыше не пришел особый приказ, и меня, как лучшего стрелка, не отобрали в особый отряд.       Думал, прыгну из элиты в элиту, а за это еще и карман наполнят…       Ага, хуй там плавал!       Из сытого котика я превратился в грязную голодную псину, которой даже нормального отпуска не полагалось, чтобы эти самые бабки истратить.       И вот теперь, когда я намертво сросся с этой чернью и вонью, то уже даже не надеюсь на то, что в ней же и не подохну.       Если повезет, парни креманут и прикопают то, что осталось. Если нет, то восстану из мертвых и сам же себе пулю в башку пущу.       Я ненавижу то, во что превратился каждый мой шаг. «Солдатская поступь?» — не, не про нас. Противное чавканье по зловонным болотам — так и плетемся.       Несем свои кости и снарягу в рюкзаках, надеясь, что «жабы» не хлюпают следом. Не идут за нами по слою собственной слизи. Не прут через туман, ставший их батей, и не хлещут воду из дождливой фляги, проливаемой их мамашей-погодой.       Сколько сегодня жал на курок, столько и думал о том, что это последний выстрел. Выстрелил — повезло. Не выстрелил — не забыть бы крикнуть «Боже!», пока прогнившие «жабьи» зубы будут рвать на куски.       «Единственный легкий день был вчера», — так нас учили. Но это «вчера», если честно, уже давно сгнило в тылу и стало удобрением для мерзотных тварей.       Пашем по топи уже полчаса. Проходим через широкую реку и идем по покореженной бетонной плите. Это то ли остатки моста, то ли часть плотины. Большая удача встретить хоть какую-то переправу в этой гнилой дыре, а для таких «счастливчиков», как мы, так вообще джекпот.       — На девять часов движение, — долетает по связи тихий голос.       Кончилась удача.       Приседаем у бетонной плиты, что когда-то была частью ГЭС. Командир поднимает кулак: замерли, ждем.       — Если сейчас стрельнем, еще пяток сбежится, — бурчит он, опуская оружие. — Пусть проходят.       Раненый бок начинает саднить. Только бы швы не разошлись… Жабы стоят вдалеке и тянут морды. Носов у них уже давно нет, сгнили к хуям, но нюх у ублюдков все еще работает. Кровь они чуют лучше, чем акулы.       Страха нет, желания ебашить вплавь по речушке — тоже.       Жабы стоят еще минут десять, а потом, как по команде, сваливают обратно в сторону тумана. Вылезаем из укрытия.       — Плюс пятнадцать к удаче, — язвлю, спрыгивая на берег. — Или мы просто воняем хуже, чем они могут вынести.       — Выстрели, и узнаешь, — насмешливо хмыкает Хан.       Рад и этому, только бы не молчал.       Говорят, настоящая жопа начинается не с первого выстрела, а с решения. Вот с решения у нас все в тот день по пизде и покатилось.       В тот, сука, злоебучий день все, что могло пойти не так, пошло, сука, не так. Настолько охуительно-хуево сложилось, что я даже не знаю, ржать теперь или плакать.       Хан — «Хиллер», угрюмо шлепает по лужам позади. Несет на своем горбу не только снарягу, но и увесистый медкейс. Его руки наготове, ладони близко к подсумкам, где лежат шприцы с морфием и фосфорные гранаты.       Мы с Ханом знакомы с самого детства. Еще с тех времен, когда нас воспитывали не родные, а те, кому за это платило государство. Мы тогда оба верили, что когда выпустимся из казенного дома, то заживем лучшую жизнь.       Но годы спустя свиделись не на встрече выпускников, а на Западном фронте. Он с красным крестом на рукаве, а я при свежей «летехе». Это была моя первая вылазка в звании «лейтенанта», так что и встречу, и погоны мы с ним обмывали прямо в окопе. Через две недели и одно замолвленное слово он был переведен в мою часть.       Хан не обсуждал со мной наш феерический проеб на последней миссии, но я все равно вижу, что на его плечи давит не только рюкзак, но еще и ебейшее чувство вины. Понимаю, что в молчании того, у кого рот обычно не затыкался ни на минуту, сожаления и боли больше, чем в ком-либо из нас.       Наш спецотряд под кодовым «Карма» пару дней назад отправили на объект «Пикет-Север». Начальство окрестило эту вылазку мини-отпуском, и мы, придурки, реально порадовались, что наконец-таки отдохнем от бесконечного пиздеца «мокрых» зон.       Ага, отдохнули. Сказочное Бали, блять.       На бумаге объект числился бывшим лагерем беженцев, но в реале оказался повстанческим термитником для «косил» с их бабами, детишками и старыми маразматиками на сдачу. Вот только едва ли прячущиеся от призыва мужики были единственным секретиком местных.       Перед миссией Хан не спал почти двое суток. Накануне ему пришлось на себе тянуть троих укушенных из серой зоны вблизи крупного очага. Он, конечно, пытался остановить заражение полевой ампутацией: резал, бинтовал, переливал… Но бестолку, они все равно стали «жабами».       Я ему тогда сразу сказал: «Надо сжигать», но кто бы хоть раз послушал…       После отбоя он едва ли не прошептал мне с соседней койки: «Больше никому не дам умереть вот так».       Я хотел поговорить с ним, но был таким уставшим, что просто уснул. Больше всего теперь жалею не о крови, что потом растеклась по моим рукам, а о том, что тогда промолчал.       Мы пришли на территорию «Пикета» под личиной «миротворцев». Приказ был заебись как прост: разведать, по возможности собрать образцы у тех, кто сам захочет свалить, и, самое главное, не спровоцировать на побег потенциальных «добровольцев» в ряды славной армии.       Никто не стал спрашивать, какие добровольцы могут быть в лагере уклонистов.       Будь мы хоть трижды «элитой», но «верхушке» все равно не месить с нами болотную грязь. У них в штабе все чистенько, а нам дан ебучий приказ.       Даже Крис, «Лидер», командир, чья тяжелая поступь сейчас возглавляет то, что теперь осталось от нашего спецотряда, лишнего вопроса себе не позволил.       В тот день он сказал нам: «Ни один гражданский не должен пострадать».       Благородно, да. Но риск — дело неблагородное, кто бы там что ни пиздел.       Оказавшись за колючей проволокой того сектора, я сразу понял: дело пахнет керосином. Мужиков «типа» нет, а половина дверей заперты на железные засовы.       Крис и сейчас молчит, но я знаю: тот день прочно засел в его голове, как осколочный под кожей. Он до последнего пытался спасти и пацана, и отряд, и честь, а в итоге остался с мертвыми подчиненными, уголовным делом и комком вины в горле.       Если бы я тогда знал, чем все кончится, то сразу бы нахер пошел. В долгожданный отпуск, в кусты, в дезертиры — поебать куда. Только не туда.       Сынмин — «Механик». Или «Мех», как мы обычно сокращаем его позывной, идет рядом со мной. Сверяет маршрут и шепчет матерные благословения в адрес погоды, связи и нашего бытия.       Когда он вполголоса рапортует, что до S-8 осталась пара часов пути, я сплевываю под ноги. В этот раз «пошуметь» разрешили, так что если S-8 станет нашим концом, то пусть он будет хотя бы громким. С фосфором, мясом и ебаным фейерверком в плотно затянутом тучами небе.       Но тогда, в лагере, Сынмо гораздо увереннее и чаще пиздел о том, что «жаб» поблизости нет и что дроны показывают «чисто». Я даже почти поверил, что пронесло.       Ага, щас.       Пронесло еще хлеще, чем от несвежего мяса в захудалой шашлычке. Глушилки местных умельцев сработали покруче нашей хваленой техники.       Чанбин «Балу» замыкает строй. Огромный, как шкаф, но в душе добрее всех нас вместе взятых. Он еще в первые несколько минут в секторе раздал весь свой паек местной шпане, а потом держал вход, когда на нас пошли с автоматами.       Как только мы добрались до центра того лагеря, прямо перед нами на землю свалился мальчишка лет одиннадцати. Хан сразу к нему, а тот ледяной. Лицо распухло, и цвет кожи странный, отдающий желтизной. Хан поднял его на руки и попросил помещение, чтобы осмотреть.       Туман у них в лагере до этого стоял дня три. Местные бабы конкретики так и не дали. Защищали мальца, наверное.       Нашей пятерке предоставили дом, а остальные «миротворцы» разбрелись на осмотр. Когда дверь захлопнулась, я перезарядил пушку. Товарищи за это покосились, и оружие я все-таки опустил.       Очень, сука, зря.       Мать ребенка рыдала и умоляла не трогать сына. Командир крепко держал ее, пытаясь отпоить водой, а у меня от воплей в ушах закладывало. Мне было не то чтобы жалко или не жалко парнишку, мне было никак. Мой прицел не раз находил детские головы, когда те пырили в него своими горящими зелеными глазами. Но мать визжала так громко, что оставалось по минутам засекать, как скоро «жабы» сползутся на ее вой.       И вот это напрягало.       Я подошел и заткнул ее рот ладонью. Командир сразу же одернул мою руку.       Надо было пристрелить сучку.       У мальца при осмотре не нашлось видимых укусов, но было множество порезов и ссадин. Он мог заразиться и через них, но процент ничтожно мал.       Я дернул бровями. Хан понял правильно, но отрицательно помотал головой. Я убрал палец с курка.       Мне сказать, что надо было сделать? Стрелять! Надо было, сука, стрелять…       Хан сделал быстрый разрез, чтобы взять ткань и кровь на экспресс-анализ, но как только тест-полоска коснулась рассеченной кожи, то пацан забился в судорогах.       Мать решила, что Хан убивает ее сына, и снова начала визжать. Дура. Если бы он хотел убить, он бы не скальпелем и тестерами к нему лез, а магазин разрядил.       Молодой парнишка, что все это время стоял в стороне, брат, наверное, вытащил из кармана заточку и бросился на Хана. Я оказался быстрее всех, так что перо влетело в мой бок.       Сынмин оттащил от меня резвого пиздюка и вырубил его прикладом, а потом… Потом мамаша открыла засов своей кладовой, и оттуда на нас вылетела разъяренная «жаба».       Суматоха сбила всего на секунду. Я выстрелил в старческую башку, но опоздал. Зубы чьей-то бывшей бабки успели вцепиться в палец Чанбина.       Палец ему Хан отрубил сразу же, а командир закрыл мамашу в опустевшей «камере». Мы охуели, конечно, но выдохнули. Вдохнуть времени не нашли, а вот сдохнуть — это всегда пожалуйста. На улице раздалась первая автоматная очередь.       Раненный Чанбин до последнего подпирал собой входную дверь, но даже его сильные ручищи не смогли сдержать прорывающихся к нам местных.       Мужиков с оружием, а не баб.       Хан так и не оторвался от мелкого пацана, до последнего пытаясь помочь.       Не знаю, кто выстрелил первым, мы или они, но когда бойня закончилась, живых среди местных в комнате не осталось. В тот день проебались не только мы, но и разведка. Повстанцев было в три раза больше, чем по отчетам, но главный сюрприз ждал нас при отступлении.       Лагерь беженцев оказался гребаным пастбищем отребья, где местные держали своих зараженных родственничков на цепях, свято веря, что однажды медики найдут лекарство. И, стало быть, этот их секрет нашему отряду предстояло унести с собой не иначе как в могилу.       Идиоты. Хан говорил, что лекарством в лабораториях даже не пахнет. Там воняет смертью, мертвецкой жижей и хлоркой. Такой нынче у мира одеколон.       Мы начали отступать, волоча за собой раненых и укушенных товарищей. Местные спустили по нашему кровавому следу вторую половину своих «ручных жаб». Лишь каким-то неебическим чудом мы смогли прорваться до точки сбора, но вместо живых бойцов в наших руках оказались только их заляпанные кровью жетоны.       Мы своих не бросали, они сами себя линчевали в судорогах.       Мы — это наша пятерка, а не весь отряд. Мясорубка на улице развернулась куда хлеще, чем перестрелка в том сраном доме. До вертушки битый тащил небитого.       В тот день командир потерял подчиненных, Хан — веру, Сынмин — дронов, Чанбин — палец на левой руке, а я — свою карьеру и, кажется, душу. Вряд ли забуду, чья именно пуля встретилась с дергающейся головой пацана.       На базе нас встретили не с оркестром, а с наручниками. Вернулись не героями, а обосравшимися уголовниками.       Хану впаяли превышение полномочий. Командир получил железные браслеты за необеспечение контроля над подчиненными, а я, Чанбин и Сынмин пришились к делу как соучастники, не предотвратившие конфликт.       Только никто не сказал, что «верхушка» обосралась, а местные на хую вертели всю нашу помощь. Все знали, но промолчали. Просто скинули на «гражданских» бомбу, записав это фосфорное фаер-шоу на нас.       Зато Хану нашлось что рассказать, пока мы ждали военного суда, сидя в одной камере.       Мальчик был здоров. Ну, почти. Гипо-тери-что-то-там в диагнозе, но больше — ничего.       Хан пытался спасти не зараженного, а обычного, блять, ребенка.       Хотел, как по учебнику, как в старой жизни. Так и не понял, блять, что он теперь не славный медбрат, а могильщик с автоматом.       А потом в нашей камере появился полковник с папкой, на которой стояла правительственная печать с красной пропечаткой: «S-8. Спецдоступ».       — Если хотите спасти свои шкуры, то вот вам шанс. Лаборатория под туманом, так что развед-дронов не ждите. У вас есть двадцать четыре часа на то, чтобы достать оттуда флешку с информацией и передать ее нам. Не успеете — ваша проблема. Командованием уже подписан приказ о ракетном ударе по объекту. Флешка — ваша амнистия, так что советую не обосраться. Снова.       Я все ждал, когда же он добавит к своей речи что-то вроде: «Туда мы отправляем только тех, кого не жалко. Сегодня — это вы», но полкан, видимо, постеснялся.       Нам дали выбор без выбора: либо сюда, либо за решетку. Выкинули, как просроченные консервы, и теперь мы тащимся через туман, болото и жижу, чтобы попытаться очистить засранные говном «личные дела».       Чанбин переглядывается со мной и, улыбаясь своей добродушной дебильной улыбкой, говорит:       — Зато хоть не скучно.       Молчу, а самого так и тянет погавкать в ответ. Прям распирает от желания спросить, намечается ли у нас еще че интересненькое по графику, или два расстрелянных «жабьих» гнезда — все веселье на сегодня?       Я уже даже в расчет не беру то, что вертушка высадила нас вообще хуй пойми где, и вместо обусловленной точки мы оказались за несколько миль от какого-то сгнившего завода, заросшего лишайниками и мхом.       К пилоту, на самом деле, вопросов зиро. Площадь тумана оказалась куда больше, чем обещало руководство, так что пошуметь лопастями — это как позвенеть в смертельный жабий колокольчик.       Слетятся, суки, как мухи на говно.       Пока мы, покалеченные заварушкой с повстанцами, переваливались через очередные заборы и бетонные заросли, ливанул ебаный дождь. Такой, что всплыли бы даже трупешники в самых глубоких могилах.       Я вымок до трусов, до кожи, до безвкусных галет в желудке — от такого потопа ни одна ткань не спасет. Влагозащитной экипировки у нас нет, да и не нужна — слишком утяжеляет, а идти надо легко. Тут выбор простой: либо иллюзорный комфорт, либо скорость.       Но все равно спасибо прогнозу военного колл-центра. «Осадков не ожидается». Пидорасы.       Теперь стою, привалившись к исписанной пошлятскими граффити стене, и уже по десятому кругу прощупываю форму в поисках «дудки». Дохера карманов, и, блять, ни в одном нет. Любимый вкус, с клубникой и киви, еле выцепил. Не дай бог проебал.       — Где мы, блять, вообще? — сиплю, потому что молчать заебало.       Но это «где» второстепенно. Основное: где, блять, моя дудка?       — Близко, — бурчит Сынмо, сплевывая под ноги.       — Хуизко, блять. В милях мне посчитай, — скалюсь.       — Отставить нытье, и без твоих соплей мокро, — отрезает командир, запрокидывая голову к небу.       Сынмо вместо нормального ответа открывает мой левый нагрудный карман, и тогда прекрасная желто-красная электронка оказывается в его цепкой ручонке.       Он сразу же подносит ту к моему рту и говорит:       — Соси и не пизди.       Вдыхаю сладкий аромат, и меня попускает.       — «Рассос» окончен. Руки в ноги и вперед, — без ножа режет командир.       Накрывает в секунду.       — Серьезно? Это был, чтоб его, отдых? — хватаюсь грязной рукой за грязный лоб, и даже дудочка уже не мила. — Время срать, а мы не ели… — бурчу уже себе под нос, потому что с командованием в таком тоне базарить не положено.       — Соси и не… — спокойно бросает командир.       — И не пизди, красавица, — хохочет Сынмо, хлопая меня по плечу.       Уже даже не задевает.       «Белль», конечно, звучит солиднее, но Сынмо предпочитает переводить. Позывные у нас выбирать не принято, носи, че дали, и… не пизди.       Оборачиваюсь на Хана. Не улыбается и не тянет рук к моей голове, чтобы стряхнуть с крашенных в черный волос крошки налетевшей на них бетонной пыли.       Война с тварями каждый день считала мне новые седые пряди, так что в один день просто психанул и залил волосы чернью из потрепанной упаковки. За краску «красавицей» и окрестили.       Хан теперь выглядит как тень самого себя и по-прежнему молчит. Я спрашиваю его одним взглядом, мол: «Нормально?». Он слегка кивает в ответ: «Нормально».       Врет.       Наша дальнейшая дорога до точки лежит через заброшенную промку, где еще лет двадцать назад кипела заводская житуха. Сейчас все иначе. Сейчас сюда не спешат работяги, а мелкая шпана не лезет через стены в поисках адреналина. Сюда лезем только мы и парочка жаб вдалеке.       Мы бредем, пока не слышим первое громкое чавканье. Они всегда чавкают, когда смакуют кровь или воду. Этикет жабам по жабьей пизде.       Тех, что ползают в дождь, мы называем «мясниками». Сынмо говорил, что им взаправду пиздецки подходит. Типа есть такая игра, где один из персов похож на них донельзя. Все еще есть, а не была. Компы и даже интернет еще при деле, просто игровые серваки опустели после бесконечных мобилизаций.       Сытые «Мясники» жирные, как бочки, и медленные, как моя соображалка. Ползут, как в слоумо, но если завтыкаешь и подпустишь слишком близко — конец. Выпотрошат из тебя все дерьмо, а кровушкой потроха запьют.       — Красавица, — полушепотом зовет командир.       Приказы всегда на позывных. Неформальное общение у нас только для личного трепа. Лестно, конечно, что я тут самый меткий, но по патронам выходит не очень-то справедливо.       Эмку к плечу, глаз в прицел, палец на курок. Фосфорный плевок, и первый мясник падает навзничь.       Тишина. Глушак вывозит, но не так, чтобы слишком. Вокруг чисто. Но все мы знаем, что жабы по одной не тусуются.       Шли специально тихо, не трогали тех, кто к нам на рожон не лез. Сынмо даже дрон не поднимал, чтобы лишний раз не агрить. Фосфорные патроны на вес золота, но в рюкзаках много сменных магазинов не унесешь.       Взъерошиваю волосы и натягиваю тесный шлем обратно на голову. Жопой чую, что щас придется побегать, и без связи забег будет недолгим.       Промзона — бетонная кишка с ржавыми стенами. Ебучее ущелье из бетона и труб — идеальная ловушка. Для нас или для них — покажет сноровка.       Я чувствую их вонь раньше, чем вижу, а командир первым открывает огонь.       — Идем через левый сектор! Держаться вместе! — командует он. — Белль, ведешь верхних.       — Принято, сэр! — отзываюсь в секунду.       — Балу — прикрываешь тыл и Меха, Мех — воздух, Хиллер — страхуешь Белля.       — Да, сэр! — синхронное многоголосье.       Дрон с жужжанием поднимается в воздух. Ну давай, «стервятник», хоть в этот раз не подведи.       Берцы чавкают по жиже, прицел на верхние ярусы промки, палец в положении «готов». На плечо опускается рука Хана, ему направлять мои ноги, мне — снимать тех, кто ухитрится залезть на крыши.       — «Стервятник-1» видит движение, — голос Сынмо раздается в динамиках шлема. — На три, нет… На шесть. По трубам ползут. «Средняк».       Квалифицируем жаб по степени жирности и наполненности. Средняк, потому что уже не «сухие», но еще не мясники. Проворные, но не до пиздеца быстрые.       — Принял, — отзываюсь вместе с огнем по целям.       Рука Хана сжимается на плече. Отрываюсь от прицела. Командир поднимает кулак. Замираем. Секунда, другая. Вроде тихо.       Делаю шаг, за ним второй, на третьем догоняет командирский голос:       — Контакт! На три часа, близко!       Зловонная жабья туша падает в нескольких футах от нас с Ханом. Валится, как мешок с говном. Когда они дохнут, то воняет жутко. Гнилью, аммиаком и детскими мечтами о работе в чистом пиджачке.       Ловлю в прицеле движение на крыше одного из гаражей. Низко ползут, как ящерицы. По одной пуле в каждое ебало. Фосфор растекается по тому, что осталось от гнилых бошек «среднячков».       — Четыре хедшота, как же я чертовски хорош! — заливаюсь азартным смехом.       — Ты опять за свое? — бурчит Сынмо по рации в шлеме. — Все считаешь, как дитя малое… Еще двое на пять!       — Мои! — кричит Хан и срывается в очередь.       Первая его пуля в грудь, вторая в цель. Третья достается другой жабе уже от меня. Снова в рожу.       — Этого тоже мне запишите! — бросаю по связи.       — Хер тебе, я бы и сам добил! — смеется Хан.       — Рад слышать твой писк, сладкий, — отзываюсь сразу же.       Двигаем дальше. Нога в ногу, шаг в шаг.       — Патроны в эконом, мы не в тире! — одергивает командир.       — «Стервятник-1», вижу большое скопление на одиннадцать. Жду подтверждение на вспышку! — врывается в связь Сынмо.       — Подтверждаю! — хрипит в динамике голос командира. — Под мой счет! Раз! Два! Сброс!       Фосфорный снаряд срывается с дрона по ту сторону забора. Становится светло, как на Пасху, и жарко, как в аду. Жабы отчаянно вопят за бетоном.       — Баста, суки! — рапортует Сынмо.       Останавливаюсь у забора рядом с командиром и кладу руку на его плечо:       — Первый.       Перелезаю за забор и слышу последующие: «Второй. Третий. Четвертый». Все в сборе, ждем только Лидера, застывшего на верхушке забора.       — Пригнулись! — командует он, перед тем как выдернуть чеку и напоследок скормить ползущим за нами тварям фосфорную гранату.       Вспышка зеленого света, и снова мерзотный вой.       Как вам такое, жирные сучки?       — Вперед! Вперед! Вперед!       Двигаемся без промедлений. Подошвы утопают в том, что осталось от «жаб» после щедрого подарка от дрона.       Впереди один из тех, кого посекло, но не добило. Хан вытаскивает «тройку» из-за голенища и, измазав нож в ошметках разлетевшегося по траве фосфора, втыкает его в раздутую жабью башку. Прямо в темечко. Тварь пару секунд скулит, как человек, а потом валится в грязь. Блевотный звук.       — Четко, — хвалит Сынмо.       — Хер тебе, а не кровь, мразь, — говорит Хан и вытирает нож об броник.       — На одиннадцать, движение! — Чанбин. — Подсохли, суки…       Этот быстрый. Этот из тех, кого приводит на землю туман. Самый опасный — «Сухой». В той игре таких нет, но прочие геймерские погоняла от Сынмо к этим тварям не прижились.       Сынмо вообще люто впирается по всей это кибер-теме и без конца сыплет отсылками на «шедевры поп-культуры». Он даже «Механик» не потому, что технарь, а потому что «Железный человек» его главный кумир.       Краткое «Мех» тоже прикипело к нему со штурмовиков в игрушках: вроде крутые двуногие железяки, но все равно под управлением человека. Прилипло быстро: в плойку на базе Сынмо врывался первым, а все дроны отряда числились за ним.       До сих пор не понимаю, как при погонах «старлея» и мозговитой башке, что тянет минимум на штабное кресло, Сынмо все еще торчит в технарях и гоняет дроны, а не раздает приказы.       — Отходим к лесу! Резче! Резче! — сигналит голосом и рукой командир.       Отстреливаемся уже на бегу. Рекорда не будет, в движении в голову херачить даже мне сложновато. Раз на раз не приходится. Щелкает отсечка, втыкаю новый магазин. Эмка — продолжение рук. Не подводит и клин не ловит. Она — то немногое единственное, за чьей чистотой я исправно слежу. С остальным можно даже не пытаться. Чистых на войне нет.       Чанбин, не жалея, херачит подошвами. Каждая дохлая жаба под его ногами — вязкая каша из мяса и жижи.       Уходим вглубь ельника. Торчащие кустарники пытаются подловить, но с координацией у нас полный порядок. С физухой — тоже.       Снаряга тяжелая, стволы имеют вес, но все это хуйня по сравнению с излюбленным наказанием нашего командира. Вкинешься в ОЗК на пробежку с рюкзаком, полным кирпичей, и прыжки по опушкам покажутся детским лепетом.       Когда жабье чавканье перестает раздаваться по сторонам, останавливаемся и прислушиваемся. Тишина. Пока что.       Встаем в круг. Глазами пересчитать на изи. Тяжелые вдохи-выдохи. Пот херачит по телу и застилает глаза.       — Че, наполнились штанишки? — спрашиваю, а горло уже греет сладкий пар электронки.       — А ты уже не чувствуешь, когда под себя ходишь? Хан, проверь его, — хохочет Сынмо.       И Хан, засранец, подыгрывает. Обходит меня со спины, хлопает по заду, а потом выдает:       — Сухой! Но воняет, что обосрался.       Похуй. Если адреналин разогнал его депрессуху, я потерплю.       — Блять, да от вас тоже пиздец несет. Ну это просто так, к справке, — скалюсь для вида.       — Но и не мы тут за «Красавицу» бегаем, — ржет Чанбин.       Суки.       — Базар убили! Потом покусаетесь, — отзывается командир. — Минута на проверку боезапаса, и двигаем дальше. По правой стороне кромки ельника, в колонну. Темп средний. Мех, расстояние?       — Примерно шестнадцать футов, сэр.       — Гонишь? Шестнадцать? — страдальчески постанываю в голос.       — Я не тебе отвечал. Для тебя все тридцать, — ржет Сынмо.       — Да похуй, те же яйца, только в профиль, — всплескиваю руками и первым шагаю в сторону кромки.       Смешно, но с ночи в голове вертелась строчка, которую один капеллан как-то процитировал в госпитале. Что-то про то, как «сеешь ветер, а жрешь бурю». Тогда показалось пафосом для новобранцев, но теперь вдруг дошло: не сказано же, кто именно будет эту бурю жрать.       Шагаю и понимаю, что это только вступление. Дальше снова по трупам, по грязи и ебеням. Но уж лучше так, чем под расстрел. И если туман не сожрет нас в дороге, то мы, возможно, сами сожрем друг друга.