КegareBana: Ochi Tsubaki

Он жевал волокнистый корень, источающий терпкую, вяжущую горечь, от которой даже его нёбо, привыкшее к дешёвому саке, свело судорогой. Слюны выделялось так много, что он едва сдерживал горловой спазм. Но за этой волной горечи последовало странное, почти забытое ощущение – тёплое, бархатистое онемение, разлившееся где-то в глубине черепа. Зов крови не исчез. Он остался, низким, настойчивым гулом на заднем плане сознания, но больше не заглушал всё остальное. И Чуя впервые за долгие недели вдохнул полной грудью. Свежий, морозный воздух обжёг лёгкие до очищающих слёз. Он услышал, как хрустит под ногами промёрзшая земля. Увидел, как красиво кружатся в воздухе первые хрупкие снежинки, ложась на тропу и на его потёртые рукава кимоно лёгким покрывалом. Небо над головой было чистым, пронзительно-синим, уходящим в ледяную высь. Стоял тот ясный морозный день, когда дыхание замирает на губах паром, а воздух вонзается в лёгкие тысячами колких иголок, обещая сладковатую остроту. Они уже неделю как покинули негостеприимные, пропитанные запахом гниющей листвы и промозглой сырости равнины и углубились в холмистую, поросшую вековыми кедрами территорию. Вместе с местностью поменялся и воздух. Чем дальше они углублялись на север, тем сильнее воздух напитывался деревом и хвоей. Под ногами более не хлюпала грязь, а звонко рассыпался иней, оставляя на обуви лёгкий налёт, похожий на рисовую пудру. С ветвей исполинских, молчаливых кедров периодически срывались и таяли в воздухе лёгкие, пушистые кружева подтаявшего снега. — Ну что, жадный старик, поделишься своим сокровищем или так и будешь чавкать в одиночестве, как голодная барсучиха? — раздался сбоку насмешливый голос. Чуя повернул голову. Сюдзи шагал рядом с непринуждённой лёгкостью. Его невесомые шаги скользили по белоснежной тропе, оставляя едва заметные следы на блестящем покрывале. Лёгкая улыбка, сверкавшая в лучах восходящего солнца, играла и переливалась на его лице, как поблескивающий под ногами снег. Тёмные глаза с холодным любопытством изучали Чую. — Боишься, что от одного кусочка у меня вырастут рога? — парировал Чуя. На его губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее ухмылку. Он сунул остатки корня в складки одежды. — Или просто завидуешь, что у меня есть хоть какое-то занятие, кроме как строить из себя загадочную тень? Он ускорил шаг, чувствуя прилив странной, почти мальчишеской энергии. Так свободно он не ощущал себя уже давно. Сначала он отнёсся к этим кореньям с настороженностью, но в груди тогда горела уверенность, смешанная с надеждой: если Йосано сказала, что это поможет, то так тому и быть. Он не ошибся, и теперь на смену загнанному зверю пришёл молодой и энергичный мужчина. Сюдзи фыркнул, но уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. Ему нравилась эта перемена. Нравилось это внезапно ожившее упрямство. От Чуи исходила уверенная опасность, и она пьянила, как крепкий наркотик. — О, смотрите-ка, у известного самурая-сама прорезался язык! А я-то уже думал, ты навсегда предпочтёшь общество собственных кулаков и молчания дзэнского монаха. Но нет, твоя болтливость куда опаснее. Прямо скажу, скудный выбор. — А ты, как всегда, предлагаешь третий вариант – слушать твой никчёмный трёп, — огрызнулся Чуя, ловко перепрыгивая через упавшее бревно. Движение вышло лёгким, точным, без прежней скованности. — Может, сам пожуёшь? Говорят, горечь полезна для тех, у кого слишком сладкая речь. Остерегайся, как бы у тебя язык не отвалился. — Благодарю за заботу, но я предпочитаю яды утончённее, — Сюдзи грациозно уклонился от низкой ветки, плавно скользнув в сторону от Чуи. — А твоё внезапное оживление больше смахивает на агонию соловья, попавшего в капкан. Ярко, громко, но ненадолго. Интересно, что скажешь, когда твои волшебные корешки закончатся, а следующей деревни знахарей и в помине не будет? Чуя на мгновение сжал кулаки, старый рефлекс дал о себе знать. Знакомая волна жара прокатилась по венам, спазмом свела челюсти. Гул на заднем плане настойчиво взвыл, призывая к привычной разрушительной ярости. Но он не поддался. Он сделал ещё один глоток морозного воздуха, и холод успокоил пьянящую теплоту гнева. Вместо этого он резко остановился и повернулся к Сюдзи, встречая его насмешливый взгляд своим прямым и дерзким. — А ты что, уже скучаешь по тому, как я корчился от боли у тебя на плече? — спросил он тихо, но ясно, вкладывая в слова стальную твёрдость, от которой, казалось, звенел воздух. — Волнуешься, что твой личный зверинец останется без главного экспоната? Не изводи себя, Сюдзи. Я ещё покажу тебе, на что способен, когда не гнусь пополам от собственной немощи. Именно в этот момент первый по-настоящему крупный, пушистый снежный ком упал ему на ресницу. Чуя моргнул, смахнув его тыльной стороной руки, не отводя взгляда. Воздух между ними застыл, зарядившись новым, незнакомым напряжением. Не прежней ненавистью и отчаянием, а скорее молчаливым и острым вызовом. Сюдзи замер, и его насмешка испарилась, сменившись тем самым живым, ненасытным интересом. Он медленно, почти незаметно кивнул, его взгляд скользнул по лицу Чуи, будто заново оценивая каждую острую черту лица и искрящиеся хищные глаза. — О, — он произнёс всего одно слово, но в нём звучало безмерное удовлетворение. — Вот как. Наконец-то начинается что-то интересное. Он развернулся и пошёл дальше по тропе, будто ничего не произошло. Чуя, с внезапно заколотившимся сердцем, посмотрел ему вслед, а затем на свои руки, уже не сжатые в бессильных кулаках. Он расправил плечи, почувствовав в них давно забытую силу, и пошёл следом, навстречу метели, что начинала заволакивать мир чистым, белым полотном, сметая прошлую грязь. Хоть и ненадолго. Метель к вечеру стихла, укутав горные склоны в немое, белое безмолвие. В воздухе застыла звенящая, морозная тишина, и лишь их шаги по утоптанной дороге к воротам резиденции разрезали её размеренным хрустом. Чуя был насторожен. Проснувшаяся на морозе энергичность разбудила и привычную осмотрительность бойца. Даже несмотря на то, что в доме Йосано они не наткнулись на ловушку, слова Сюдзи, сказанные в начале пути, осели внутри тяжестью, подкрепившись, к тому же, реакцией Йосано на послание. Их мог направить далеко не Акутагава. Это стало предельно ясно ему. Он шёл, напряжённо вбирая в себя каждую деталь: высокий частокол, строгие линии крыш, припорошенные снегом, каменные и безразличные лица стражников у ворот. Всё здесь, от щели между воротами до геометрии черепицы, пропахло бездушной властью. Лишь напряжённые глаза стражи под маской безэмоциональности выдавали подчинение, построенное на страхе и закованное в жёсткую дисциплину. Острый взгляд Чуи, отточенный в тёмных переулках Эдо, скользнул по внутреннему двору, выметенному до чистейшего утрамбованного песка, на котором снег лежал лишь тонкими, идеально белыми кружевами по краям. Он скользнул по галереям энгава с их тёмными, лакированными балками, по чуть приоткрытым сёдзи, за которыми угадывалась невидимая для посторонних жизнь. И там, в глубокой тени под карнизом, где снег не растаял и лежал пушистым неухоженным слоем, он уловил движение: лишь лёгкий шелковый шорох и смещение тени, будто кто-то, соблюдая все правила невидимости синоби, слишком поспешно отступил вглубь. На миг в проёме между деревянными опорами мелькнула фигура в простом, тёмном кимоно, и Чуя успел поймать взглядом лицо, начисто лишённое не то что эмоций, но и самого намёка на личность. Всё было одним мгновением, обрывком восприятия, которое можно было списать на игру света и тени, на слишком расшалившуюся недоверчивость и на усталость, скопившуюся в теле. Фигура растворилась в полумраке, словно её и не было. Но интуиция, выученная дорогой ценой в подворотнях Нихомбаси, шепнула Чуе обратное. Он запомнил. Их провели в главное здание. Внутри всё было так же строго и минималистично, хоть и дышало тихой, непререкаемой роскошью. Воздух был холодным и неподвижным, несмотря на слабый жар из массивных бронзовых жаровен хибати, стоявших в углах. Полированные тёмные полы из древесины хиноки блестели, отражая мягкий, рассеянный свет из бумажных сёдзи. Стены были пусты и идеально гладки, подчёркивая мощь и безупречность толстых деревянных опор, несущих тяжесть крыши. Лишь в глубокой нише токонома, освещённый одиноким лучом из скрытого окна под потолком, висел одинокий свиток. На нём тушью суми-э была изображена суровая, одинокая и непреступная горная вершина, олицетворяющая дух хозяина этого места. Советник Хироцу ждал их, сидя на тонкой тростниковой циновке перед низким лакированным столиком, – мужчина лет пятидесяти, с лицом, испещрённым морщинами, хранящими печать мудрости и неподдельной усталости. Но его глаза... Серые и глубокие, как осеннее небо над равниной Канто. Они выдавали в нём человека, видевшего слишком много. Его взгляд скользнул по Чуе, отметив окровавленные бинты на руках, напряжённую осанку и остатки ярости в глазах. Затем перешёл на его спутника. И вот тут в его глазах мелькнуло нечто иное, похожее на глубокую, но ясную меланхолию. Он смотрел на Сюдзи так, будто видел в нём одного из своих старых знакомых. — Вы всё же пришли, — голос Хироцу прозвучал не громко, но абсолютно чётко. — Полагаю, не зря я пригласил вас в северные владения. Как поживает Йосано-сан? Чуя замер на мгновение из-за сковавшей душу и тело неожиданности. Он кинул быстрый взгляд на Сюдзи; тот лишь расплылся в лёгкой, почти нечитаемой, ухмылке, что говорила за него: "А я предупреждал". — Так... — начал Чуя, опускаясь на предложенную циновку напротив. Он не стал церемониться, сковывая себя ненужными сейчас условностями. — Это вы подбросили записку с информацией о Йосано? — Я, — кивнул Хироцу. Его пальцы медленно перебирали чётки из тёмного сандалового дерева. — Слухи до меня доходят быстро, особенно если они касаются артефактов, — его рука неприметным движением коснулась предмета под тканью кимоно, который висел на элегантной серебряной цепочке. — Прошу прощения, что не посвятил вас в курс дела сразу, но у меня не было гарантий того, что вы примете руку помощи из ниоткуда. Но я знал, что Рюноске ты доверяешь. На мгновение между ними воцарилось молчание, наполненное лишь тихим потрескиванием углей в хибати. Хироцу выдержал паузу, переведя внимательный, изучающий взгляд на Чую. — Для чего это всё? Чтобы избавиться от собственного артефакта? — свёл брови к переносице Чуя. — Отчасти, — тихо вздохнул советник. — Я пригласил вас не столько для себя, сколько для господина Мори. Его проклятие изъедает его разум паранойей. Я служу ему с тех самых пор, как он взял правление в свои руки, и прекрасно помню, до чего довело проклятие его предшественника... В воздухе вновь повисла пауза. В серых глазах советника отразились воспоминания былых лет во всей своей ужасающей красе. Он встал со своего места, обходя помещение в мерной, задумчивой поступи, подходя к сёдзи, за которой угадывались призрачные очертания заснеженных северных земель. — Прошлый даймё, под конец своего правления совсем лишился рассудка, и власть в его руках превратилась в оружие. Я не желаю такого исхода для нынешнего господина этих земель. Поэтому и направил вас сюда. — И теперь вы хотите, чтобы уничтожение вашего собственного артефакта пред лицом даймё заглушило его паранойю? — протянул Сюдзи, лишь слегка повернув голову. — Вы весьма проницательны для человека своего ремесла, — произнёс Хироцу, уже возвращаясь на своё место. Его движение было плавным и лишённым суеты. Глаза Сюдзи на секунду расширились. Он уловил, как лёгким и незаметным движением руки, таким, что даже Чуя не уловил подвоха, советник вложил ему в пальцы, сложенный лист прочной, хоть и постаревшей, дорогой бумаги васи. — Завтра, — сказал Хироцу, возвращаясь к разговору, словно ничего не произошло. — Я представлю вас господину. Он пожелает видеть тех, о ком ему донесли. А сейчас... отдохните с дороги. Вам предоставят комнаты и подготовят сэнто. — Он ударил в маленький колокольчик, и в покои бесшумно вошла служанка в простом однотонном кимоно. Она молча поклонилась, приглашая следовать за собой. Чуя поднялся, его взгляд на мгновение встретился со взглядом Хироцу. В усталых, обведённых морщинами глазах старика он прочёл беззвучное предупреждение и... что-то похожее на надежду. Очень слабую, почти угасшую. Они вышли в коридор. Их путь лежал через лабиринт молчаливых переходов. Галереи, казалось, дышали своей собственной, затаённой жизнью: где-то тихо скрипели под ногами половицы, где-то из-за раздвижной стены-сёдзи доносился приглушённый шёпот, мгновенно умолкавший при их приближении. Двор, днём казавшийся пустынным, ночью был плотно насыщен напряжённым присутствием. За каждым углом, в каждой нише-токонома замерла тень стража. Они не двигались, сливаясь с резными деревянными панелями фусума, но Чуя кожей чувствовал их холодные взгляды, скользящие по спине. Лунный свет, пробивавшийся сквозь бумажные окна, холодными бликами ложился на стальные доспехи и древко нагинаты. Тишина была натянута, как тетива юми: любое неверное движение, любой громкий звук могли стать сигналом к молниеносной и безжалостной атаке. Эта резиденция, такая прекрасная днём, ночью превращалась в идеально отлаженную ловушку, где каждый луч света служил параноидальной воле даймё. И лишь лёгкий, едва уловимый аромат цветущей сливы, пробивавшийся из внутреннего садика, напоминал, что где-то здесь всё ещё теплится жизнь. Баня-сэнто представляла собой небольшую, но искусно сложенную постройку, стоявшую чуть в стороне от главных зданий. Её тёмные стены были срублены из векового кедра, и от них веяло смолянистым теплом. Воздух вокруг дрожал. Из-под низко нависающей кровли и из щелей в полу пробивался лёгкий пар, который смешивался с густыми хлопьями падающего снега, создавая в воздухе таинственную, почти мистическую дымку. Внутри пахло обволакивающим ароматом распаренного кедрового дерева, влажного камня и хвои, ведь в воду кто-то щедро бросил целые ветки сосны. Пар клубился над поверхностью воды молочно-белой пеленой, скрывая дно офуро. Чуя, скинув запачканное дорожной грязью кимоно, на мгновение замер на краю круглой купели. Это был миг осознанного решения. Его пальцы, обычно скрытые бинтами, потянулись к потёршейся тёмной повязке на лбу – вечному символу его изгнанничества. Сегодня, здесь, в этом клубящемся тумане, ему больше не нужно было прятаться. Он сдёрнул её с почти хищной, вызывающей уверенностью, не желая выглядеть "стесняющейся девчонкой" перед Сюдзи. Длинные, медно-рыжие волосы, цвета потухшего угля и осенней листвы, годами скрываемые от чужих глаз, тяжёлой волной вырвались на свободу и рассыпались по плечам и спине, подобно наспадаещему водопаду. Его подтянутое и мускулистое тело, испещрённое бледными шрамами, было прекрасно в своей силе и непрекрытой правде. С низким стоном облегчения он шагнул в почти обжигающе горячую воду. Мускулы, застуженные неделями пути, благодарно отозвались глубинным теплом. Он откинул голову на деревянный подголовник, и его волосы, тяжелея от влаги, живописно разлились по воде тёмными ручьями, контрастируя с бледной кожей. Закрыв глаза, он пытался прогнать навязчивый образ всевидящий служанки и усталых глаз Хироцу. Сюдзи стоял у края офуро, не двигаясь, заворожённый этим неожиданным зрелищем. Его привычно насмешливый взгляд стал изучающим, цепляясь за каждую новую, ранее скрытую деталь: за причудливые переливы рыжего в мокрых прядях, за мощные линии плеч, расслабленных в горячей воде, за вызывающую откровенность всей этой картины. Пальцы Сюдзи сами собой потянулись к оби его кимоно, но развязывать его он спешил. Оголить это тело значило бы обнажить совсем другую, не менее тёмную, но лишённую такой же дикой, животной грации историю. — Что, боишься, что смоешь с себя всю свою загадочность? — не открывая глаз, проворчал Чуя. Горячая вода делала его голос ещё более низким и хриплым. — Или просто хочешь лишить меня зрелища своей бледной, худосочной спины? — Мне просто жаль нарушать идилию дикого зверя, нашедшего своё болотце, — парировал Сюдзи, но в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая фальш. Слишком быстрый ответ. Слишком гладкий. Чуя приоткрыл один глаз, и в его пронзительно-янтарной узкой полоске мелькнула усмешка. — Странно. За всю дорогу ты ни разу не снял даже сандалий у ручья. Как будто твоя кожа не выносит не то, что грязи, но и взгляда, — он медленно сел, вода с шумом хлынула с его плеч. — Или в твоих бинтах скрывается нечто поинтереснее шрамов? Терпкий вызов повис в воздухе, смешавшись с ароматом хвои. Сюдзи замер на мгновение, его тёмные глаза сузились. Затем он резко, почти грубо дёрнул развязки кимоно. — Если ты так жаждешь моего общества, нужно было просто попросить, — его голос вновь зазвучал сладко и ядовито. — Я бы не отказал такому одинокому, нуждающемуся псу. Кимоно упало на пол, и Чуя замер, его насмешливый взгляд сменился на изучающий. Тело Сюдзи было худым и угловатым, как и предполагалось, но в его фигуре сквозила безмолвная притягательность. Он был удивительно широкоплеч для своего сложения, его статность напоминала не гибкость тростника, а прочность гинкго – лаконично лишённого лишних изгибов, но оттого не менее выразительного. Бледная, почти фарфоровая кожа лишь подчеркивала это впечатление. Но с запястий до плеч, с лодыжек до бёдер, грудь и живот – всё было туго обмотано грязноватыми бинтами. Они выглядели абсурдно и кощунственно в этой чистой, почти священной атмосфере бани. Сюдзи шагнул в воду, не снимая их, и погрузился напротив Чуи с каменным лицом. Вода тёмным, мутным облаком поднялась вокруг него, жадно пропитывая ткань. Некоторое время они молчали, и тишину нарушали только лёгкий шум падающего за стенами снега да редкие всплески воды, когда кто-то из них чуть смещался в офуро. Игра в гляделки, которую они затеяли, была столь же напряженной, сколь и абсурдной. Они оба понимали, что могли бы спокойно мыться по отдельности, но теперь, после ядовитой перепалки, отступить бы значило признать поражение. Два упёртых барана, обязанных теперь сидеть в тесной бочке друг напротив друга, в клубах пара, который делал пространство интимным и душным. Чуя чувствовал, как по его спине скользят струйки воды, и поймал себя на странной, почти неприличной мысли – на том, как бы эти капли ощущались, скользя по бинтам на теле Сюдзи. Мысль была настолько неожиданной и чужеродной, что он внутренне аж вздрогнул от её возникновения. В мире, где он родился и вырос, близость между мужчинами не была диковинкой, даже наоборот, приветствовалась до брака, но он всегда ставил на это железный блок. Сейчас же горячая вода, нагота и этот пронзительный взгляд айтэ раскалывали его защиту, вызывая смутное, давно забытое напряжение внизу живота. Он злился на себя и переносил эту злость на Сюдзи, сверля его взглядом. А Сюдзи, в свою очередь, лишь делал вид, что сохраняет ледяное спокойствие. Его собственное напряжение было иного рода. Мокрые бинты потемнели и налипли на кожу, став почти прозрачными, и сквозь них на мгновение угадывалось нечто... иное. Не выпуклости заживших ран, а тонкие, тёмные линии, словно паутина или причудливый узор треснувшего стекла, расходившийся от сердца. Будто его тело было не плотью, а старым фарфором, который когда-то разбили, а потом плохо склеили, и теперь все швы проступили наружу. Чую этот узор заинтриговал и одновременно насторожил. Чувствуя его пристальный, разоблачающий взгляд, Сюдзи медленно, с показной небрежностью провёл рукой по воде, сгоняя плавающие хвойные иголки, будто эта бессмысленная деятельность была единственно важной вещью на свете. — Что, самурая-сама? Разочарован? Ожидал увидеть крылья или змеиную чешую? — он спросил мягко, но каждый звук был отточен. — Или тебя смущает простая человеческая стыдливость? Та, что заставляет тебя сейчас краснеть, уставившись на другого мужчину, словно девчонка из чайного дома? Густой румянец и впрямь залил скулы и шею Чуи, но не от стыда, а от яростной, животной злости. Злости на то, что его вновь поймали на этом странном, непроизвольном любопытстве, на котором он сам не мог сосредоточиться. В голове всплыл навязчивый, предательский образ: как бы ощущались на кончиках пальцев эта самая бледная кожа под бинтами? Она бы всё так же оседала на них ледяным холодом, или же теплом живой плоти? Он яростно отринул эту мысль, чувствуя, как по спине пробегает противный, смущающий его жар. Это было непрелично, глупо и опасно. Но он быстро убедил себя в том, что это абсолютно ничего не значит. "У меня просто давно ничего не было с девушками. Всё это не больше, чем бред". — Ты на что это намекаешь, а? — прошипел он, с силой отводя взгляд к потемневшим от влаги потолочным балкам, будто ища в них спасения от этого пронзительного взгляда. — Лучше бы снял эту ветошь с себя, из-за твоего тряпья вода помутнела. Сюдзи на это лишь коротко рассмеялся. Реакция Чуи была ещё более занимательной, чем прежде. — Да вроде вполне себе приличные бинты, — сказал он с непринуждённой наигранностью, поднимая из воды руку. С его пальцев, с намокших повязок, струйками стекала вода. Прозрачные капли скатывались по неестественно гладкой, бледной коже, и это зрелище было почему-то невыносимо интимным. — Или ты просто так жаждешь, чтобы я разделся полностью? Он посмотрел на Чую прямо, и в его глазах не было ни насмешки, ни игры. Лишь плоская, бездонная пустота, скрываемая обычно за маской шута. Он его испытывал. Это было последней каплей. Чуя резко встал, вода с грохотом хлынула с его тела, разбивая хрупкую тишину бани. Он вышел из офуро, чувствуя, как обжигающе горячий пар сменился леденящим холодом комнаты, а на его разгоряченную кожу тут же упали холодные снежинки, залетевшие через щель в стене. Мурашки побежали по коже, но внутри всё ещё пылал огонь из смеси ярости, смущения и какого-то щемящего, непонятного чувства, которое он отказывался признавать. — Кончай нести чушь, — бросил он через плечо, с силой хватая грубое полотенце и с ожесточением вытирая лицо, будто пытаясь стереть и тот предательский румянец, и сам этот разговор. Его голос дрожал от чистой ярости и чего-то ещё, чего он не мог и не хотел определять. — Готовься к завтрашнему дню. Мне нужна твоя голова на плечах, а не в облаках твоих больных фантазий. Он вышел, хлопнув дверью, оставив Сюдзи одного в клубах пара. Тот медленно опустил взгляд на свою обмотанную руку, на тёмные узоры, проступающие сквозь мокрую ткань, провёл по ним пальцем, и на мгновение его лицо исказилось не то болью, не то забытым воспоминанием. Затем он снова надел маску, откинулся назад и закрыл глаза, позволяя горячей воде смыть с поверхности кожи то, что никогда не смывалось изнутри. Комната, отведённая гостям, дышала той же минималистичной эстетикой ваби-саби, что и вся резиденция. Две тонкие постели на татами, низкий столик да свиток какэмоно с начертанным иероглифом "терпение" в нише. За бумажными сёдзи шумел ветер, завывая в щелях и сотрясая перегородки. В хибати тлело несколько углей, отбрасывая на стены длинные пляшущие тени. Чуя сидел в сэйдза, стараясь дышать так, как учила его Йосано: глубокий вдох, задержка, медленный, плавный выдох. Он пытался представить, как с каждым выдохом из него выходит чёрный, едкий дым, а с вдыхаемым воздухом вливается чистая, ледяная ясность. Но вместо ясности в голове стоял навязчивый образ: тёмные прожилки под мокрыми бинтами, будто трещины на фарфоровой маске. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомая ярость поднимается в ответ на его же собственное беспокойство. На другом конце комнаты, подставив лицо слабому свету хибати, Сюдзи разворачивал тот самый крошечный листок бумаги васи. Его движения были медленными, почти нерешительными, что было для него несвойственно. Бумага была старой, мягкой на сгибах, и пахла пылью и сандаловым деревом. На ней, выведенные тонким, изящным почерком, стояли всего три строчки:

Алая камелия,

На чёрный снег упала.

Безмолвие. Зима.

Простое хайку. Увиденное и переданное в строгом лаконизме. Но что-то в нём заставило сердце Сюдзи сжаться с внезапной, непонятной тоской. Он вглядывался в иероглифы, в их уверенный, почти безжалостный нажим: "алая", "чёрный", "безмолвие". Он не узнавал почерк, но ритм строк, этот образ прекрасного, разбивающегося о грязь... он отзывался в нём странным, глухим эхом. Это было глубокое и неуловимое чувство. Строка "Безмолвие. Зима" стояла перед глазами, мерцая, как тот самый чёрный снег. Он чувствовал ледяной холод этих слов на своей коже, под бинтами. — Наш гостеприимный даймё прислал тебе любовное послание? — не оборачиваясь, пробурчал Чуя, сбитый с концентрации этим шелестом бумаги. — Или это план, как незаметно перерезать нам глотки? Сюдзи не ответил сразу. Его обычная маска насмешливого шута сползла, обнажив неподвижное, задумчивое лицо. Он медленно свернул хайку, спрятав его в складках своего косодэ, близко к телу. — Нечто куда более банальное, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал приглушенно, без привычной ядовитой сладости. — Просто хайку. О зиме. Чуя фыркнул, всё ещё не оборачиваясь. — И ты замечтался, как девица на свидании? Поразительно. Но на этот раз в ответ не последовало колкости. Тишина снова растянулась, но теперь она была иной – натянутой не на иглах их перепалки, а на чем-то новом, незнакомом. Сюдзи смотрел на спину Чуи, на его ниспадавшие на напряжённые плечи рыжие пряди волос. И впервые за всё время их вынужденного "сотрудничества" его взгляд был лишён насмешки. В нём была странная, настороженная задумчивость. Он видел в Чуе самого настоящего человека, пытавшегося усмирить свою ярость с помощью дыхания. Человека, который в сэнто сгорал от гнева не только на него, но и на собственное любопытство. На эту "странную человечность", что одновременно притягивала и вместе с тем так пугала и отталкивала самого Сюдзи. Ветер снаружи завыл с новой силой, и Сюдзи почувствовал, как по коже под бинтами бегут мурашки. В груди всколыхнулись давно забытые отголоски прошлого, которого он не помнил, но которое жило в нём, как узор под тканью, что проступает, стоит лишь воде коснуться материала. В воздухе повисло неожиданное, молчаливое осознание одиночества другого человека, сидящего в нескольких сяку от него. Ночь отступила, унося с собой яростный ветер, но на смену ему пришла тихая, безжалостная стужа. Рассвет не принёс тепла; он был лишь сменой оттенков тьмы на ледяное, пронзительно-синее небо, с которого продолжали сыпаться редкие, но крупные хлопья снега. Зима на севере обрушивалась разом, за одну ночь, сковывая землю и воздух молчаливым, неумолимым холодом. Бесшумные слуги внесли в комнату два низких столика с незатейливой, но сытной пищей: миски с дымящейся похлёбкой, отварной рис, маринованные овощи и чай. Лёгкий пар от еды смешивался со слабым теплом хибати, борясь с утренней стужей. Чуя, в отличие от своего спутника, казалось, был рождён для этой стужи. Он уже сидел за своим столиком, поглощая пищу с энергией человека, чей внутренний огонь полыхает куда ярче внешних. Коренья, данные Йосано, делали своё дело – он чувствовал себя собранным, живым, каждый мускул в его теле был наполнен готовностью к действию. Его настроение было на удивление оживлённым, даже приподнятым. Он наслаждался простой едой, смакуя каждую ложку похлёбки, и смотрел в крошечное окошко на ослепительно-белый мир за стенами. Низкое и холодное утреннее солнце пробилось сквозь облака и сёдзи, и его луч упал прямо на него, заставив медно-рыжие волосы вспыхнуть ослепительным пожаром. Казалось, они впитывали весь скудный свет в комнате, чтобы отдавать его обратно в виде тёплого, живого сияния, контрастируя с аскетичной серо-коричневой гаммой комнаты. Сюдзи, наблюдавший за ним через край своей чашки, отпил глоток чая и наконец нарушил молчание. Его голос был спокоен, без привычной ядовитой сладости, лишь с лёгкой, едва уловимой задумчивостью. — На севере, я слышал, ценят огонь, пусть даже дикий и неуправляемый. Вполне логично здесь его не прятать. Чуя замер с палочками хаси на полпути ко рту. Он медленно повернулся к Сюдзи, глаза его сузились от мгновенно вспыхнувшей подозрительности. Брови поползли вниз, собираясь в привычную грозную складку. — Это к чему? — прорычал он, готовый к новой словесной дуэли. — Опять твои больные фантазии? Решил, что я буду красоваться, как продажная девица? Но Сюдзи лишь покачал головой, его взгляд скользнул по пламени волн, пойманных солнечным лучом. В его глазах не было ни насмешки, ни издёвки, лишь простая констатация. — К тому, что здесь тебе не обязательно притворяться кем-то другим. Эдо далеко. Столичные предрассудки здесь – просто чужая сказка. Грубый ответ застрял у Чуи в горле. Он ожидал колкости, яда, игры – всего, что заставило бы его ощетиниться и дать отпор. Но это... это прозвучало почти как... понимание. И что страннее всего – на мгновение его грудь сжало от неожиданного, тёплого и глубоко спрятанного чувства облегчения. Ему, до странности, было приятно это слышать. Эта мысль оказалась настолько чужеродной, что он отшатнулся от неё внутренне, маскируя смущение вспышкой гнева. — Я никогда ни перед кем не притворяюсь! — отрезал он, с силой хлопнув хаси о стол и отворачиваясь. — И перестань нести эту чушь. Ешь быстрее, нас ждёт даймё. Он снова принялся за еду, но теперь его движения были более резкими, угловатыми. Однако, когда они закончили трапезу и стали готовиться к выходу, Чуя, отводя взгляд и демонстративно поправляя оби на своём простом, тёмном кимоно, даже не потянулся к повязке, лежавшей рядом. Длинные, рыжие волосы так и остались свободно ниспадать на его плечи, яркое пятно в предрассветных сумерках комнаты, его молчаливый и неосознанный ответ на слова Сюдзи. Приёмный зал даймё Мори был оформлен сдержанно, но всё здесь дышало тихой, уверенной в себе роскошью. Высокие потолки, поддерживаемые тёмными, лакированными балками кедра, скрывались в полумраке под стрехой крыши. Стены украшали огромные ширмы с изображением свирепых драконов, парящих в бурных волнах, а с токонома на собравшихся сурово взирал полный доспех, его металлические пластины, связанные шёлковыми шнурами одосигэ, отливали холодным стальным блеском. В неподвижном воздухе витал тонкий аромат старого дерева и воска. По стенам, в нишах, стояли самураи-стражи в доспехах-гусоку, их руки лежали на рукоятях катан. Каждый взгляд, скрытый под краем шлема-кабуто, был пристальным и недоверчивым. На возвышении, на циновках татами высочайшего качества, восседал сам даймё Мори Огай. Его беспристрастное лицо было худым и измождённым. Глаза, глубоко запавшие, горели лихорадочным, параноидальным аметистовым блеском. Пальцы с бледными, изящными ногтями нервно перебирали нефритовые чётки. Он выглядел как человек, много ночей подряд не смыкавший глаз, преследуемый одним и тем же кошмаром. Хироцу, одетый в безупречное тёмное кимоно советника, стоял на коленях перед возвышением. Чуя и Сюдзи, чуть позади, сохраняли почтительную дистанцию, но их позы разительно отличались. Чуя застыл в собранной позе. Его взгляд, устремлённый на даймё, был острым, оценивающим возможные угрозы. Сюдзи, же с показной расслабленностью, сложил руки в широких рукавах, его взгляд скользил по росписям на потолке, будто он любовался ими на досуге. — Ты утверждаешь, что эти двое... ронины, присланные самим сёгуном, чтобы избавить меня от "проклятого знания"? — голос Мори прозвучал сухо. — Мои советники обеспечивают мне безопасность и предвидение. Они – мои глаза и уши. А ты предлагаешь вырвать их? — Я предлагаю вашему сиятельству обрести покой, — голос Хироцу не дрогнул, но в его обычной бездонной усталости проступила новая нота твёрдой решимости. — Знание, которое они даруют, отравлено. Оно показывает не будущее, а лишь бесчисленные пути к гибели, парализуя волю. Вы не спите, ваше сиятельство, а видите тени за каждой ширмой. Мори нервно дёрнул головой, его взгляд скользнул по стражникам, словно ища подтверждения своим страхам. — Осторожность – не паранойя, Хироцу. А твои гости... Один выглядит, как дикий зверь, другой и вовсе похож на бродячего актёра, завернутого в грязные тряпки. — Этот "зверь" – лучший мечник в Эдо, а "актёр"... обладает уникальным талантом к нейтрализации всего неестественного, — парировал Хироцу. Он медленно вынул из-за пазухи небольшой предмет. — Позвольте мне продемонстрировать. Это, источник моего "дара". Он протянул вперёд руку. На его ладони лежал изысканный предмет: оправа из изящного серебра, в которую было вставлено отполированное до блеска полушарие горного хрусталя. К оправе была прикреплена тонкая серебряная цепь. Артефакт выглядел как странный, извращённый монокль. — Он обнажает нити. Мириады возможностей будущего, большая часть которых ведёт к боли и распаду. Он заставляет видеть трещины во всём – в камне, в стали, в человеческой верности. И за каждое увиденное требует свою цену. — И ты добровольно откажешься от этого? — голос даймё прозвучал с невероятным недоверием. — Я жажду этого, — ответил Хироцу с такой искренностью, что даже Чуя на мгновение перевёл на него удивлённый взгляд. — Я прошу вас позволить этим людям уничтожить его. Прямо сейчас. Перед вашими глазами. Повисло тяжёлое молчание. Взгляд Мори, всего мгновение назад полный подозрительной ярости, внезапно померк, утонув в себе самом. Его глубоко запавшие от бессонных ночей глаза стали ареной, на которой сошлись в жёсткой схватке его прошлое и настоящее. Он видел перед собой проклятие своего рода во всей красе. Тень отца, который к концу дней своих бормотал бессвязные пророчества, лёжа в постели. Он сам, тогда ещё молодой и мудрый правитель суровых северных земель, поклялся, что не повторит его участь. Он принял этот дар, чтобы контролировать его, чтобы обуздать. Но знание, которое должно было вести, начало управлять им. Оно медленно выедало его рассудок, подменяя трезвый расчёт маниакальной подозрительностью, стратегическое предвидение – парализующим страхом перед тысячей возможных провалов. И сейчас, глядя на преданное лицо Хироцу, своего самого верного друга, которого он сам превратил в проводника этого кошмара, Мори с ужасом осознавал глубину своего падения. Холодный ум, некогда славившийся на весь регион, отчаянно боролся с ядовитым шёпотом Проклятия, которое нашёптывало, что это ловушка, предательство, что стоит лишиться "глаз" – и клинки врагов тут же найдут его сердце. Но в самой глубине, под слоями страха и паранойи, теплилась искра того человека, которым он был когда-то. Человека, который безгранично доверял Хироцу. Этого оказалось достаточно. Напряжённый взгляд Мори скользнул от советника, к нагрянувшим гостям. Он сделал резкий, отрывистый взмах руки, отсекая собственную нерешительность и разрешая задуманному случиться. Чуя, не раздумывая, молниеносным движением выхватил катану. Сталь звякнула, высекая в полумраке зала короткую холодную искру. Стражи дёрнулись, взявшись за рукояти, но Мори жестом их остановил. Его жадный, сосредоточенный взгляд был прикован к хрустальному шарику. Хироцу, не колеблясь, подбросил артефакт в воздух. Казалось, будто время замедлилось. Лезвие описало в воздухе безупречную дугу и рассекло артефакт на две ровные части, что тут же осыпались в воздухе серебряной пылью. В ушах зазвенело. Перед глазами Чуи возникли мириады рвущихся нитей. Миллионы лиц, теней, осколков возможных жизней и неминуемых смертей хлынули ниоткуда и растворились в нигде. Это было знание, превращённое в хаос, всеведение, обернувшееся слепотой. Чуя на миг почувствовал жуткое головокружение, будто стоял на краю бесконечности и смотрел вниз. Его рука, держащая клинок, дрогнула, но тут же сжалась под действием его силы воли. Он держал во рту лекарство, отданное Йосано. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. Хироцу стоял неподвижно, его глаза были широко открыты. На его лице не было ни боли, ни ужаса. На нём отразилась лишь абсолютная, всепоглощающая свобода. Он медленно повёл головой, оглядывая зал – тёмное дерево, лица стражников, узор на татами. Он будто смотрел на мир впервые. Без фильтра бесконечных вероятностей. Просто видел. Слышал заунывный вой ветра за стенами. Чувствовал твердь пола под ногами. Тихая, светлая улыбка озарила его лицо. Она разгладила морщины усталости вокруг его глаз и сделала его лицо почти молодым. Это было освобождение. Даймё Мори замер, его чётки застыли в пальцах. Он видел, как с плеч его советника спала невидимая тяжесть, которую он носил годами. Он видел покой, которого сам был лишён так долго. Паранойя в его взгляде поутихла, уступив место изумлению, а после и жгучей заинтересованности. — Ты не чувствуешь боли? — Я чувствую тишину, ваше сиятельство, — отозвался Хироцу, и его голос впервые прозвучал тепло и ясно, без привычной хрипоты. — И вижу лишь то, что видят все. И это... прекрасно. Мори медленно откинулся назад, его уставший взгляд потускнел. Он посмотрел на осколки, которых уже не было, потом на неподвижную фигуру Хироцу, наконец – на Чую, убирающего катану в ножны-сая, и на Сюдзи, наблюдавшего за всем с прищуренным, аналитическим взглядом. — Хорошо, — произнёс даймё. — Завтра... мы обсудим мой артефакт. ... Он стоял у раздвижной сёдзи, открытой на узкую веранду энгава, где дождь только что перестал сеять мелкую назойливую изморось. Влажный, пропахший ароматом сотен камелий, цветущих в искусно расставленных кадках, воздух насыщал лёгкие. Их алые, слишком совершенные головки, отяжелевшие от дождевой воды, низко склонились к тёмной влажной земле. В покоях царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким стуком капель, сорвавшихся с крыши. Он был юн. Его кимоно из шёлка цвета спящего фазана, затканного серебряными нитями, струилось по угловатому телу, обрисовывая плечи, ещё не набравшие силу. Кожа под тканью была бледной, почти фарфоровой, будто никогда не знавшей прикосновения настоящего солнца. Он не носил артефактов. Их тщательно оберегали от него, пряча за многостворчатыми ширмами и витиеватыми речами о "бремени власти", которое ему предстоит нести "когда-нибудь потом". Но он был не глуп. Он видел, как блекли глаза советников, как дрожали холеные руки у власть имущих, когда их сознание уплывало прочь. Ему просто закрывали глаза, как соколу в клетке из позолоченного бамбука, дожидаясь, пока подрастут когти, чтобы вцепиться в ту же самую гниющую ветвь. Его взгляд скользнул по саду, но он не видел красоты. Он видел систему. "Мы все служим ей. Одни – нося эти камни на шее, принимая боль и безумие как плату за крупицу предвидения. Другие, как мой отец, наблюдая, как они душат других, и веря, что это и есть управление. Баланс... Это не гармония. Это весы, на чашах которых лежат наши жизни. И порой я забываю, на какой из чаш нахожусь сам". Он медленно протянул руку, его длинные, тонкие пальцы подцепили с ближайшего куста тяжёлую, мокрую камелию. Он держал её в ладони, ощущая хрупкую, бархатистую текстуру лепестков, уже тронутых у основания ржавыми пятнами увядания. Ярко-алая жизнь на его ладони, обречённая на то, чтобы почернеть и истлеть. В этом была её суть. Её неизбежная истина. Красота и смерть, неразрывно сплетённые. — Юный господин... Он не обернулся. Голос слуги был безжизненным и почтительным. — Господин сёгун напоминает, что завтра запланирован визит в императорский дворец. Вам надлежит быть готовым к восходу солнца. Он кивнул, не выпуская из пальцев цветок. Не говоря ни слова. Что можно было ответить на это? Слова были частью той же системы, теми же шёлковыми нитями, что шили ему эту роскошную тюрьму. Слуга, не услышав вербального ответа, бесшумно отступил и растворился в полумраке коридора. Он же продолжил стоять, глядя на алый цветок на своей бледной, как первый снег, ладони. На тёмную, влажную землю внизу, на которую ему было суждено упасть. Ветер во владениях Мори завыл с новой силой, сорвавшись с окрестных холмов, и свеча в бумажном фонаре андон на столике с тихим треском погасла, увлекая за собой в небытие призрак сладких благовоний и запах мокрых камелий. Сюдзи вздрогнул, глаза его были широко открыты, но видели они не заснеженный двор, а нечто внутри себя. Он разжал кулаки и медленно посмотрел на свои ладони. Пустые. Никакого цветка. Никакого осязаемого воспоминания. Но чувство осталось. Та самая, знакомая до оскомины, хрупкость всего сущего. Ощущение себя пешкой на гигантской доске сёги, чьи правила он забыл, но чью игру был вынужден продолжать. Тяжесть обречённости, которая сидела глубоко в костях, под всеми этими бинтами. Сюдзи медленно подошёл к полуоткрытой сёдзи, отодвинул створку чуть шире и прислонился лбом к прохладному дереву рамы. Его отсутствующий и затуманенный взгляд скользнул по двору. Слуги, сгорбленные против ветра, суетились, готовя усадьбу к новому дню. Один подметал уже и без того чистые камни дорожки тобииси, другой торопливо нёс к главному входу связку свежесрубленного бамбука. Каждое движение, каждый жест были отточены и лишены всякого личного смысла. Они были просто шестерёнками в огромном, бесшумно работающем механизме. Он вглядывался в их замкнутые, отрешённые лица, пытаясь поймать взгляд, выцепить в этой размеренной суете хоть какой-то осколок, отзвук того самого сновидения, что только что было таким ярким. Но нет. Только пустота и леденящий ветер, забирающийся под тонкое кимоно. — Отойди от проёма. Он не обернулся, но узнал низкий, хрипловатый тембр Чуи. — Холод запускаешь, — продолжил он. В его голосе не было ни капли заботы, лишь плохо скрываемое раздражение. — А сейчас уже как бы не лето. Уголки губ Сюдзи дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке. Знакомое чувство. Ощущение, что всё последнее время сводилось к тому, что его вновь и вновь отрезвлял и возвращал в эту реальность именно Чуя. В этой мысли была своя, горьковатая ирония, которая показалась ему в тот миг до странности забавной. Ни говоря ни слова, он отступил от проёма. Лёгкое, почти невесомое движение руки, и сёдзи с тихим шелестом закрылась, разом отсекая заснеженный двор, колкий ветер и бесплодные попытки что-то вспомнить.