КegareBana: Ochi Tsubaki

Бледный утренний свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, ложился на циновки тенями заснеженных деревьев, вырисовывавшихся из-под бумаги. Он тонкими лучами освещал собою помещение, и под аккомпанемент воцарившейся тишины было видно, как кружатся в воздухе частички пыли, купаясь в переливах солнца. Даймё Мори восседал на возвышении, и его прежде напряжённая до дрожи фигура ныне источала ледяное спокойствие. Ярко выраженная морщина на лбу наконец-то разгладилась и черты его лица стали поистине умиротворенными. Его правая рука, туго перебинтованная белым хлопком, покоилась на колене, в то время как пальцы левой мерно перебирали деревянные четки и лишь их стук и собственное дыхание нарушали образовавшуюся тишину. Рядом стоял Хироцу, периодически смотря то на властителя северных земель, то на гостей, принесших им долгожданное избавление от многовекового плена. — Ронин Накахара, — голос Мори прозвучал ровно, без ставшей привычной надсадной хрипоты. — Ты вернул мне рассудок, и лишил меня фаланги. Даймё, пусть и бывший под властью тёмных чар, не может оставить такое без последствий. Это вопрос принципа, на котором зиждется наш мир. Чуя молча склонил голову, готовый принять вердикт. Пальцы его непроизвольно сжались в кулак. Где-то на задворках сознания, подобно назойливому комару, жужжало эхо зова крови. Он мысленно прикидывал, сколько у него осталось кореньев Йосано. Горсть, вероятно, и то меньше. — По всем законам, — продолжил Мори, — тебе следовало бы совершить сэппуку или лишиться кисти правой руки. Сюдзи, стоявший чуть поодаль, издал тихий, почти беззвучный смешок. Не насмешки ради, а скорее как знак признания изощренности игры. — Однако… — даймё поднял здоровую руку. — Учитывая обстоятельства, я заменяю кэнкацу на кин. Изымать у тебя всё равно нечего, поэтому обойдёмся золотом. Чуя медленно выдохнул. Он не рассчитывал на то, что отсечение пальца сойдёт ему с рук так легко, но кин – унизителен для самурая, хоть и бывшего, да и к тому же… у него практически нет денег. — Сумма, равная стоимости твоего клинка, будет выплачена из моей казны... в казну, — Мори позволил себе едва заметную улыбку. — Считай это формальностью. Искуплением для отчетности перед сёгунатом. Баланс соблюден. Глаза Чуи на мгновение расширились, а сам он замер в неверии. Наказание миновало. Сюдзи вновь хмыкнул, про себя отметив, с какой элегантностью сильные мира сего оперируют фикциями. Их "шёлковый капкан" только что сменился на "шёлковый пропуск". — Хироцу, — кивнул Мори. Советник шагнул вперёд и протянул Чуе небольшой, но плотный свиток, перевязанный шнуром с каплей тёмного воска, на котором была оттиснута личная мон даймё Мори. — Мои сети на юге оборваны, — сказал Мори. — Но старые долги чести ещё в силе. Это гарантия аудиенции у даймё южных земель. Он... человек традиций. Скажешь, что от меня. Этого будет достаточно. Чуя взял свиток. Бумага в его руках осела тяжестью холодного металла. — Мы тронемся в ближайшее время, — коротко бросил Чуя, снова кланяясь. — Пусть дорога будет милостива к вам, — отозвался Мори, и его взгляд на мгновение задержался на Сюдзи, будто пытаясь разглядеть в нём то, что шевелилось на задворках памяти. Они вышли из прохлады поместья во внутренний двор. Чуя сунул свиток за оби, чувствуя, как навязчивый шёпот в крови нарастает, подгоняемый стрессом и усталостью. Он потянулся к маленькому мешочку с кореньями, зажав в ладони последние несколько сморщенных корешков. Горьковатый запах на мгновение перебил внутренний гул. Он выдохнул, выпуская напряжение. Здесь слепящая белизна уступала место мягкому сиянию, а воздух, всё такой же колючий, казался чище и звонче. Солнце, уже набравшее силу, играло алмазными бликами на инее, покрывавшем ветви старой сосны, склонившейся над каменной цукубаи. Сюдзи, закинув руки за голову, лениво потянулся и оглядел заснеженные склоны. — Солнце на севере не греет. Мне почти не жалко покидать эти места. Чуя, поправив за оби свиток, нахмурился. — О чём ты? — Да так. О том, что, несмотря на нашу общую цель, мы с тобой станем свидетелями того, как растает снег, а на Юге наступит долгожданная весна. Ветер донёс откуда-то едва уловимый, призрачный аромат дикой сливы. Чуя на мгновение ощутил этот тонкий запах, и тут же усмехнулся, отгоняя слабость прочь. — В тебе проснулся романтик после того хайку, что тебе подсунул придворный поэт? Или это новая болезнь, от которой мне следует держаться подальше? Сюдзи повернулся к нему, и в его глазах, цвета темного мёда, заплясали весёлые чертики. — Пожалуй... Не всем же быть такими ворчливыми цукумогами, как ты. С этими словами он с лёгким хрустом ступил на протоптанную в снегу тропу и устремился вперёд, не оглядываясь. — Эй! — сорвалось у Чуи, и он сам почти не узнал собственный голос, прозвучавший по-настоящему живым, наполнившись чистым возмущением. Он сделал рывок, догоняя уходящую фигуру. — А ну стоять! Сюдзи лишь отмахнулся, не оборачиваясь, и шаг его стал шире. Две фигуры – одна стремительная и порывистая, другая неспешная и насмешливая – всё быстрее удалялись вглубь пейзажа, оставляя северную резиденцию и земли Мори позади. Они двигались по лесной тропе, где обманчиво-яркое зимнее солнце, пробиваясь сквозь голые ветви суги, рисовало на искристом снежном насте завораживающий узор теней. Воздух насыщал лёгкие холодом и каждый выдох превращался в короткое облачко пара, замиравшее в хрупкой тишине на доли секунд. — И всё-таки, — голос Сюдзи нарушил ритмичное похрустывание снега под ногами. — Я не могу отделаться от мысли, что наш уважаемый даймё слегка переоценил стоимость твоего клинка. Если сложить воедино все царапины на ножнах и зазубрины на лезвии, выходит, мы должны ему ещё и сдачу. Чуя фыркнул, не оборачиваясь, а его плечи едва видимо напряглись под тонким слоем инея, покрывшим ткань одежды. — А ты, как опытный вор, должен был оценить его точность. Он же не просто так конфисковал несуществующее имущество. Он вычел стоимость из того, что было – из моего достоинства. Получилось довольно точно. — О, самурайская арифметика! — Сюдзи улыбнулся, подставляя лицо холодному солнцу, и его чёрные глаза сузились от света. — Самый запутанный из всех видов счёта. Она приравнивает честь к золоту, а палец даймё – к пожизненному долгу. Интересно, сколько стоит моя голова в этих ваших расчётах? — Гораздо меньше, чем ты предполагаешь, — парировал Чуя, но в его голосе не было прежней едкой горечи, скорее, усталая снисходительность, похожая на привычку отмахиваться от назойливой мухи в летний зной. — Ибо в её цену не вложено ни капли чести – одна лишь наглость. Они продолжили путь в таком ритме – обмен колкостями, лишёнными теперь желания ранить, больше похожий на привычный церемониал. Казалось, морозный воздух выморозил из их слов яд, оставив лишь хрупкие кристаллы своеобразного юмора. Внезапно Сюдзи замер, словно его ноги сами собой вросли в снег. Он стоял неподвижно, слегка склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, что было доступно лишь ему. Чуя, пройдя ещё пару шагов, обернулся. На его скулах играл румянец от мороза, и он смахнул прядь выбившихся из-под занявшей своё место повязки рыжих волос. — Чего застыл, ноги отнялись? Сюдзи медленно поднял на него взгляд. Солнечный блик на миг задержался в черных глазах, насытив их янтарным блеском, и, казалось, на миг они приобрели такой же редкий цвет, что и глаза Чуи, сравнимый с рыжей лисицей в зимнем лесу. — Нет, — приглушённо произнёс он. — Мы близко. К тому месту, где жила Йосано. Он сделал паузу, давая словам осесть в морозном воздухе. — Можно свернуть. Позаимствовать или хотя бы купить у неё ещё тех кореньев. Раз они... приносят тебе облегчение. Тишина, наступившая после, повисла в воздухе морозным паром сказанных слов. Чуя смотрел на него, пытаясь разгадать новый узор в привычной ткани его поведения. Раньше Сюдзи либо провоцировал его на более яркие реакции, либо гасил проклятие своим прикосновением и то лишь в качестве извращенного эксперимента, суть которого Чуя так и не понял, но это… Это предложение было странно-пассивным. Почти... заботливым. И это ввело в ступор. Оба молча обдумывали это. Чуя – внезапную готовность спутника сделать крюк ради его комфорта. Сюдзи – собственный мотив, ощущая внутри щемящую, новорождённую слабость, похожую на жалость, но более сложную и неудобную. Их молчаливый диалог был нарушен просочившейся неестественной тишиной. Еще мгновение назад слышался живой фоновый шум – скрип снега под ногами, отдаленный стук дятла. Теперь же – ничего. Белый, давящий гул, сжал барабанные перепонки. Чуя замер на полшага, его тело напряглось прежде, чем ум успел оформить мысль. Его самурайская интуиция, отточенная в кровавых мясорубках заказных убийств, кричала о приближающейся опасности. Он четким и жестким жестом остановил Сюдзи и сам прижался к шершавому стволу древней криптомерии, слившись с тенью, как того требовало искусство ниндзюцу. Вскоре, словно из пелены тумана, в поле зрения проступили фигуры, облаченные в форму стражников бакуфу. Чуя не мог не узнать этот стиль. Впереди шел молодой человек, примерно его лет. Он не был ему знаком, но походка выдавала в нём уверенного бойца, несмотря на лёгкую странность в постановке стоп. Глаза его скрывала повязка из тёмного шелка, с вышитой золотой слезой. Он был слеп, но это не мешало ему читать мир вокруг другими органами чувств. Позади него шла знакомая Чуе фигура. — Ты сегодня особенно шумный, Тачихара, — голос впереди идущего прозвучал мягко, почти ласково, и оттого ледяные иглы в нём ощущались острее. — Твоё сердце стучит, как испуганная птица в клетке из бамбука. Дыхание сбито. Это предвкушение скорой поимки опасного преступника так на тебя влияет, или что гложет тебя изнутри? Тачихара позади сжал кулаки. Его грубоватые черты исказила внутренняя борьба, тщательно скрываемая под маской служебного рвения. — Мешает, — буркнул он, отводя взгляд в сторону, будто вглядываясь в чащу. — Мой артефакт. Не могу сосредоточиться на чем-то конкретном. Ложь повисла в морозном воздухе между ними. Тот артефакт, что когда-то довлел над ним, был уничтожен клинком Накахары. Его коллега, конечно, не ведал об этом. Но почувствовал ли он фальшь в его голосе? Возможно. В этот момент Сюдзи, прижавшийся к соседнему дереву, сузил глаза. Его взгляд был прикован к пространству перед отрядом, а точнее, к тяжелой снежной шапке на ветке старой сосны. Он ждал, когда под ней пройдет один из воинов, сосредоточился, прикрыл глаза и… И ничего. Ни единой дрожи, ни малейшего сдвига. На бледном, как рисовый лист, лице проступила смесь острого недоумения и нескрываемого раздражения. В нём что-то сломалось. Чуя не видел этих метафизических баталий. Он был сосредоточен на поиске путей для стратегического отступления. Наметив безопасный маршрут, он плавным, но не допускающим возражений движением руки показал направление, призывая Сюдзи идти за собой. Чуя двигался бесшумно. Каждый его шаг был выверен до суна, вес тела переносился с носка так, что даже хрустальная корочка наста не издавала звука. Он был самураем и убийцей, и земля принимала его, как своего, не выдавая присутствия. Сюдзи последовал за ним. И там, где некоторое время назад его ступни лишь касались земли, теперь раздался оглушительный хруст. Он наступил на валежник, скрытый под снежным саваном. Чуя обернулся. Его острый взгляд, налитый яростным холодом, был полным немого вопроса, упрёка и ярости. Но звук было не вернуть; он вибрировал в застывшем воздухе, словно удар по струне сямисэна. И в наступившей ледяной тишине, после этого хруста, в ушах у Чуи застучала кровь. В следующее мгновение его сильная рука мёртвой хваткой впилась в рукав Сюдзи, потащив за собой, вглубь чащи, в то время как сзади, в неестественной тишине, послышался повелительный, спокойный голос командира отряда. — Слева. Оживите лес. Они близко. Погоня превратилась в кошмарный, сюрреалистичный танец. Чуя летел сквозь чащу, его тело помнило каждый рельеф, каждый выступ корня еще с дороги на север, но теперь к нему был привязан груз. Его правая рука была сжата вокруг запястья Сюдзи с такой силой, что кости ныли. Он тащил его, ощущая, как тот спотыкается, нарушая ритм. Адреналин яростным пульсом отдавал в висках. Бежать одному – это привычка, ставшая необходимостью. Бежать, отвечая за другого, чувствуя его сбивающееся дыхание у себя за спиной – это пытка. Сюдзи, в свою очередь, цеплялся за него как утопающий за ветку. Его пальцы с силой впивались в рукав кимоно Чуи, в попытке удержать баланс. Этот вынужденный контакт был для него невыразимо чужд, ибо ставил его в зависимое положение, в котором он бывать не привык. Каждый толчок, каждое изменение траектории передавались ему через хватку Чуи, и это ощущение физической уязвимости и привязанности было оглушительным. — В чем дело? — с непониманием и яростью выдохнул Чуя, резко уворачиваясь под низко нависшую ветвь и втаскивая за собой Сюдзи. — Ты что, все свои плутовские ухватки позабыл, пока мы по северным онсэнам скитались? Или просто решил в гроб меня свести пораньше? Сюдзи, едва переведя дух, нашел в себе силы на слабую, кривую ухмылку. — Я, конечно, безмерно польщён твоим внезапным интересом к состоянию моих... ухваток, самурай-сан, — он споткнулся о небольшой сугроб, и его плечо больно стукнулось о ствол дерева. — Но твой выбор времени для допроса вызывает сомнения в твоей же тактической гениальности. В этот момент сзади, уже совсем близко, послышался четкий, отрывистый свист – сигнал, координирующий движение отряда. Цепь окружения сжималась у них на шее, как удавка. Отчаяние заставило Чую рвануть в сторону, в заросли плотного, колючего кустарника. Шипы впились в одежду, расцарапав кожу. Он чувствовал, как зов крови, до этого приглушенный адреналином, начал клубиться в голове, соблазняясь близостью насилия. Выход из западни был прост – нужно лишь развернуться и порубить преследователей на куски, а тела пустить по реке по близости и дело с концом. Они затаились. Чуя сжал рукой рот Сюдзи, заставив пригнуться, дернув за воротник. Но дела их были плохи. Он уже видел мелькающие меж деревьев тени в доспехах бакуфу, слышал ровное, спокойное дыхание командира отряда поблизости, а также ощущал жар и вибрацию от своей катаны, что чувствовала родственную скверну совсем близко. Оставалось лишь дать бой и его мышцы напряглись, готовясь к нападению. Однако не успел он и пальцем пошевелить, как две стальные руки обхватили его с Сюдзи за плечи, и резким движением швырнули наземь. Они кувыркнулись в ледяной каше из снега, хвороста и колючих веток. Рот оказался зажат грубой тканью рукава, и с уст Чуи не смогло сорваться ни единого проклятия, вопреки яростному желанию. Не прошло и секунды, как трое тел рухнули на дно оврага, больно ударившись о мерзлую землю. Прежде чем сознание успело осмыслить падение, тот же захват, но уже без прежней грубости, поднял их на ноги. В сизом полумраке оврага Чуя разглядел лишь бледное, вытянутое лицо и пару огромных серых глаз, полных безмолвной ярости и леденящей концентрации. Гин Акутагава. Она не произнесла ни звука, лишь коротко кивнула, веля следовать за ней, а после повела их по дну, против тонкого течения ледяного ручья. Чуть дальше, уносимое течением, уплывало старое бревно, всплеск которого и выдал мнимую переправу. — К реке! Они пытаются перейти! — донёсся сверху приглушённый окрик. Псы бакуфу пошли по ложному следу. Гин вела их без единого слова. Её фигура в поношенном, тёмном кимоно сливалась с наступающими сумерками. Она ступала с призрачной лёгкостью цапли, и лишь скупой хруст подмёрзшего наста под её вардзи выдавал её присутствие. Они углублялись на юго-запад, петляя по промёрзшим ложбинам и склонам, опутанным колючей сетью сухой ежевики, пока не вышли на косую, едва заметную тропу, ведущую к заросшему холму. День угасал, окрашивая небо в сиреневые и пепельные тона. Сюдзи, обычно такой разговорчивый, первые несколько минут шёл, отряхивая с рукавов хвою и переводя дух. Наконец он не выдержал, тихо, почти шёпотом, бросил Чуе через плечо: — Поразительная грация, твои информаторы явно знают своё дело, – я даже вздохнуть не успел. Чуя лишь коротко, почти незаметно кивнул, не сводя глаз с замаскированной фигуры впереди. Он шёл за ней с непривычной расслабленностью, прекрасно понимая, что его ведут верной дорогой. Его доверие к Гин было безоговорочным. Вдали, в объятиях кедров и цепкого плюща, показалась бывшая резиденция Акутагав. От когда-то безупречного ансамбля в стиле сёин-дзукури осталась лишь призрачная тень. Главное здание накренилось набок, а резные карнизы карахафу под стрехой, когда-то говорившие о статусе хозяев, теперь были изъедены сыростью. Их замысловатые узоры расплылись под бархатным налетом мха. Черепичная кровля хонгавара кое-где провалилась, обнажив почерневшие рёбра стропил, а весь сад, некогда подчинённый строгой философии дзэн, поглотила дикая, неукротимая поросль. Заросший пруд, запруженный опавшей листвой, сухие каскады каменных водопадов – всё здесь говорило о запустении. И лишь у восточной стены, резко контрастируя с окружающим запустением, стояло одно-единственное дерево. Инжир. Его приземистый, корявый ствол и голые, причудливо изогнутые ветви были тщательно очищены от снега и мха. Земля у его подножия, в отличие от остального сада, не была заплетена сорной травой; было видно, что о ней заботятся, даже сейчас, посреди зимы. Сквозь разорванную бумагу мутных сёдзи в одной из дальних комнат едва просвечивался тусклый, колеблющийся свет. Когда Гин бесшумно сдвинула потайную панель рядом с главным входом, обман раскрылся. Внутри от наружной обветшалости не осталось и следа. Сырой, морозный воздух с улицы сменился тёплым, пропитанным ароматом полированного кедра, воска и горьковатым дымком сушёных трав. Она привела их в просторный зал в самом сердце резиденции. В центре, в квадратной яме ирори, тихо потрескивали угли, отбрасывая дрожащие блики на стены. Возле слегка приоткрытой сёдзи, впускавшей пепельный свет угасающего дня, стоял Рюноске Акутагава. Он был неподвижен, его худая, почти аскетичная фигура казалась стеблем сухого тростника. Пламя очага рисовало на стене его искаженную, колеблющуюся тень. Он не обернулся, когда они вошли. Его голос прозвучал ровно, без удивления, будто они расстались вчера. — Накахара. Выглядишь хуже, чем в нашу последнюю встречу. Чуя, всё ещё дыша глубоко и редко после заметания следов и погони, выпрямился. Напряжение между ними витало в воздухе, и казалось чем-то осязаемым. — Акутагава, — кивнул он сдержанно. Только тогда Рюноске медленно повернулся. Взгляд его серых глаз был холодным, анализирующим, лишённым всякого гостеприимства. Он скользнул по Чуе, затем остановился на Сюдзи. — А это кто? — после вопроса повисла пауза, обрамив ледяные слова окантовкой жесткости. — Ты приводишь в наше убежище бродячих псов, которых сам же и нацепил на свой хвост? — Он со мной, — твёрдо отрезал Чуя. Рюноске не моргнул и глазом. — И где гарантии, что ему можно доверять? Что он не побежит с первым же патрулём бакуфу делиться нашим местоположением в обмен на помилование? — Я сказал, он со мной, — Чуя сделал шаг вперёд и его тень на татами слилась с тенью Акутагавы. — Я ему доверяю. В воздухе повисла пауза. Эти слова, впервые произнесенные вслух, прозвучали как обет, и Чуя, почувствовав их подлинную тяжесть, тут же, по старой привычке, ощетинился, сменив тему на менее болезненную. — А ты? Зачем всё это? — он резким движением руки обвёл комнату. — Ты же ясно дал понять, что будешь только рад, если я своей смертью принесу всем избавление. Почему тогда помогаешь? Почему рискнул Гин? Рюноске не ответил сразу. Он снова отвернулся к сёдзи, и его взгляд утонул в синем мраке сумеречного сада, но видел он, казалось, нечто иное. Его серые, глубокие глаза, в которых обычно читалась лишь язвительная насмешка или холодная решимость, смягчились, уступив место тихой усталости. На бамбуковом листе сёдзи плясали тени от огня, и взгляд Акутагавы задержался на них. Бесцветные очертания насытились цветом в его глазах. Оранжевые язычки пламени плясали, блики в них играли, сливались, превращаясь в образы, а из треска поленьев начал проступать монотонный стук. В его глазах тени вновь переменились, уступая место иному видению. Луна, словно выкроенная из потускневшего серебра монеты эпохи Кинсэй, застряла в развалинах крыши, отбрасывая косые, рваные тени. Тачихара стоял посреди руин в ожидании. Он не двигался, но каждый мускул в его теле был напряжен до предела, готовый в миг высвободить спящую силу. Тень отделилась от чёрного провала бывшего алтаря и материализовалась в Гин. Она подошла к нему беззвучно, поступью кицунэ на заиндевевшей траве. Её глаза, огромные и блестящие в полумгле, как отражение той самой блеклой луны в воде, были прикованы к нему. Тачихара медленно выдохнул, его взгляд скользнул за её спину, в густой мрак между колонн. — Я знаю, что ты пришёл следом, — разнесся его ровный голос, нарушая гнетущую тишину. — Выходи. Не заставляй меня вытаскивать тебя за шиворот. Несколько секунд ничего не происходило. Лишь ночной морозный ветер забирался под ворот кимоно и играл выбившимися прядями волос. Затем из-за ствола многолетней криптомерии всё-таки вышел Рюноске Акутагава. Однако, несмотря на обнаружение, он не выглядел пойманным или смущённым. Его лицо, освещённое лунными бликами, выражало лишь холодную, утомлённую ярость. — Гин, — бросил он, не отводя взгляда от Тачихары. — Отойди. Она метнула на брата взгляд, в котором вспыхнула буря из протеста, беспокойства и готовности вступиться, но глубокая, невысказанная преданность на дне глаз взяла верх. Мгновение спустя она снова растворилась в темноте, словно её и не было. — На Накахару открыта охота, — начал Тачихара, отбрасывая прелюдии. — Розыск возглавляет отряд Дзёно. Он не уйдёт от него самостоятельно – это ещё никому не удавалось. — И что? — Рюноске ответил холодно, складывая руки на груди рукавами своего хаори. — Это не наше дело. Его путь к самоуничтожению был предопределён с того момента, как он родился Накахарой. — Не твоё дело? Помниться именно ты и снабжал его заказами. Никому другому не под силу так грамотно увести у меня из-под носа несколько убийств, кроме тебя. — Мне стало его жаль, но не более того. — Жаль? Не похоже на тебя, Рю, — произнёс Тачихара, сделав шаг вперёд. Челюсти Акутагавы непроизвольно сжались, стоило ему лишь услышать давно забытое обращение. — Ты не настолько сердоболен, но… Всё же чем-то вы с Накахарой похожи. В глазах Акутагавы ярким отблеском полыхнуло алое сияние злости, и его тень, падающая на мерцающий снег, расползлась и скрючилась. Ладонь сама легла на рукоять кинжала, скрытого на бедре. — По лезвию ходишь, — выдохнул он с лёгкой хрипотцой. — Мне ничего не стоит убить тебя и избавиться от трупа, как я и хотел несколько лет назад. — Однако ты этого не сделал, — ровно произнес Тачихара, без тени страха в голосе. — Потому что знаешь, что я не причастен, но… — он сделал паузу, поставив акцент на последнем слове. — Ты знаешь, кто причастен и боишься, что Накахара отнимет у тебя месть, что ты взращивал годами. Довод попал в точку. Акутагава не ответил ничего, замерев на месте, лишь продолжая испепелять Тачихару взглядом серых глаз, на дне которых плескалось проклятие его собственного рода. — Ты хочешь отомстить за свой род сёгунату, — продолжил Мичизу, однако его голос потерял привычную грубоватость, став почти что усталым. — Отомстив, ты навлечёшь на себя верную смерть – это ясно даже ребёнку. Но подумал ли ты, Акутагава, о том, что останется за твоим плечом? О чувствах Гин? Ей нужен брат, а не ещё одна жертва на алтаре твоего мученичества. Он сделал паузу, давая словам вонзиться глубже, как следует всаженному клинку. — Накахара — не твой соперник. Он твой единственный шанс. Рюноске замер. Ещё секунду назад бывшее одним сплошным напряжённым нервом всё его существо будто бы обрушилось в пустоту. Он не произнёс ни слова. Где-то вдали, за пределами храма, прозвучал пронзительный, одинокий крик ночной птицы. Жжение на бедре вновь дало знать о себе, расползаясь тягучим жаром по телу и впитываясь в кожу. Проклятый артефакт, что все эти годы питал его зависть и злобу, отозвался болью, напоминая о себе. Но на этот раз почти против воли его взгляд ускользнул в ту сторону, где исчезла Гин. Её хрупкий, но несгибаемый образ встал перед ним, и на миг показалось, что пламя проклятия внутри него дрогнуло, отступая обратно вглубь. Он не ответил согласием, не кивнул, но его молчание вновь наполнившее пространство вокруг было красноречивее любого согласия. Это была капитуляции перед лицом единственной правды, которая имела значение. Блики в глазах Рюноске погасли, словно последние угли в очаге. Треск поленьев в ирори вновь вернул его в хрупкую реальность. Он обернулся, и его тяжелый взгляд, лишенный привычной защитной насмешки, медленно скользнул на Чую. — Ты хочешь знать "почему"? — голос прозвучал серо, выжжено и почти бесстрастно. — Хорошо. Возможно, пришло время. Он отступил от сёдзи, и его тень на стене сжалась, превратившись в подобие сжатого кулака. — Наш клан когда-то имел вес при дворе. Не такой, как ваш, Накахара, но достаточный, чтобы наши голоса были слышны. До Фукучи. — имя, сорвавшееся с губ, прозвучало как плевок на раскаленные угли. — Когда он узурпировал власть, начались "чистки". Наших родителей объявили заговорщиками. Их не казнили с почестями через сэппуку, а вырезали как скот в собственном доме, пока мы с Гин прятались в потайной нише. Он говорил ровно, без пафоса, и от этого история звучала лишь страшнее, подобно осеннему ветру, пробирающему до костей. — Я вытащил её из того ада. Этот кинжал… — он бросил взгляд на свой пояс. — Был единственным, что я успел схватить из кабинета отца. Думал, что понадобиться для того, чтобы отбиться, а в итоге самолично взвалил проклятие на себя. С этого дня, вся моя жизнь была направлена лишь на то, чтобы обеспечить благополучие Гин и самолично отомстить. Он выдержал паузу. Наступившую тишины нарушало лишь содрогающееся дыхание присутствующих, да редкий треск пламени, что своими языками лизало тень, ниспадавшую от Рюноске. — А потом Гин притащила тебя полумёртвого. Я пожалел тебя тогда, потому что в тебе я увидел себя в ту ночь. И я... стал снабжать тебя заказами, потому что понимал и потому что, вероятно, в другом мире, на другом повороте судьбы, я мог бы быть на твоем месте, а ты – наблюдать за мной со стороны. Его голос наконец дрогнул, в нём проступила горечь старой, незаживающей раны. — Но когда ты рассказал мне об уничтоженном артефакте Тачихары... Моё проклятие взревело. Я не мог позволить тебе добраться до Фукучи первым и отнять у меня моё право на месть. Ведь это единственный путь, что у меня остался. Гин слушала, не двигаясь, будто статуя в храме. Её лицо постепенно теряло свои краски. Пронзительная боль, медленно проступала в её глазах. Она все эти годы шла за ним, без вопросов, веря в его путь, и лишь сейчас осознала, что собственноручно вела брата по пути, ведущему в ад. — Хватит, — голос её не дрогнул, хоть и прозвучал не громче шелеста бумаги. Гин сделала шаг вперёд, и теперь её движения, лишенные привычной кошачьей грации, наполнились безжалостной решительностью. Она подошла к Рюноске; её пальцы легли на рукоять кинжала у его пояса. Он не сопротивлялся, лишь смотрел на неё с бесконечным усталостью. — Хватит, брат, — повторила она, вынимая клинок. — Мы несли это достаточно долго. Если ты не положишь этому конец... это сделаю я. Она повернулась и подошла к Чуе. Серые глаза, такие же, как и у Рюноске, отразили огненный блик от ирори, наполнившись решимостью и мольбой, скрытой на дне ледяного озера. — Освободи нас от этого бремени, Чуя-сан. Прошу тебя. Чуя застыл, не сводя прямого взгляда с кинжала. Его скверна ощущалась иначе. Клинок не тянулся к ней, а наоборот отталкивался, будто от равного себе по силе заряда. Поглотить его будет сложнее, Чуя понимал это, как и помнил, что за воротом кимоно у него остался последний лечебный корень. Он перевёл взгляд на Рюноске, что стоял в полуоборот к ним, прожигая взглядом циновки на полу. Тот когда-то, сам того до конца не понимая, протянул ему руку в тот момент, когда дно было единственной реальностью. Он помнил это и видел боль в глазах Гин. Поступить иначе теперь он попросту не мог. Эгоистичное по своей сути желание притупить зов своего демона другими артефактами, теперь обрело новую форму. Это был его долг. Он лишь кивнул, забирая клинок из рук Гин и кладя его на пол. Рука скользнула под ворот кимоно извлекая из потертого мешочка последний сморщенный корень. Он положил его на язык, ощутив знакомую горькую пыль, и сглотнул. Упреждающий удар по собственной судьбе был нанесен. Катана скользнула из ножен, звякнув проклятым металлом. Рука держала оплетку цуки уверенно и привычно, но сам Чуя, будто предчувствуя опасность, поднял клинок без былой решимости. Занесенная сталь на мгновение замерла в воздухе, поймав отблеск огня ирори. Последовал удар. Сталь вонзилась в сталь с сухим, противным хрустом, но кинжал не поддавался. Из места удара вырвалась волна незримого жара, пахшего озоном и желчью, и Чуя почувствовал, как по его жилам вместо крови побежал яд проклятия, впиваясь в его душу острыми когтями демона. С хриплым рычанием, в котором было больше ярости, чем боли, Чуя навалился всем весом на катану. Раздался оглушительный треск, а после кинжал рассыпался на черные, безжизненные осколки, похожие на обугленные лепестки сакуры. В ушах тут же зазвенело, словно от удара храмового колокола, а перед глазами сгустилась непроглядная темень. Он пытался вцепиться взглядом в реальность, но глаза, будто ослепленные пеплом, не видели ничего. Схватившись за висок, он ощутил, как пелена начинает обретать форму, вытягиваясь в зыбкий мрак Ёми. И из этой тьмы на него смотрели два угольных озера, лишенных своего алого блеска, в обрамлении струящихся, словно воды мёртвой реки Сандзу, волос. Идзанами. Её лицо было шедевром неземной красоты, от которой стыла кровь: идеальные, бледные, как луна на зимнем небе, черты и бездонный взгляд абсолютной пустоты. Но по этому прекрасному лицу бежали тонкие трещины, обнажая ту же тьму, что клубилась в её глазах. Два бездонных озера вновь налились алым, кровавым цветом, проступившим сквозь тьму, и Чуя кожей ощутил всю зависть богини к миру живых. В её взгляде сквозила вечная, одинокая ярость и боль от заточения в собственной разлагающейся сущности. Видение исчезло. Чуя с грохотом рухнул на одно колено, судорожно опираясь на катану. Его трясло, как в лихорадке, но тело вместо жара пронзил леденящий холод, пробирая до костей. Он чувствовал, будто часть его души, та, что ранее отчаянно боролась и полыхала словно огонь, была вырвана с корнем и сожрана проклятием в его последнем издыхании. Внутри оставалась лишь зияющая пустота, и шепот зова крови теперь звучал оттуда, эхом раздаваясь в тишине черепа. Он стиснул зубы, раздавив во рту корень. Горький, вяжущий сок на секунду вернул его в болезненную реальность. Рядом возник Сюдзи, молча подставляя плечо. Его рука легла поверх рукава кимоно Чуи, на грубую ткань. — Можешь опереться. Чуя, всё ещё дрожа, кивком поблагодарил его и, пересиливая слабость, поднялся. Его взгляд встретился с взглядом Акутагавы. Серые глаза Рюноске будто прояснились, сбросив мутную корку проклятия. Тот выдохнул, а после медленно кивнул Гин, давая понять, что с ним всё в порядке. Гин кивнула в ответ, а после полностью перевела внимание на Сюдзи и Чую. — Останьтесь у нас сегодня. Здесь безопасно и это, пожалуй, меньшее, чем мы можем отблагодарить. Чуя кивнул, всё еще опираясь на Сюдзи. Лихорадка не отпускала, но благодаря упрямству, он мог держаться на ногах, хоть горечь корня и не давала былой ясности. Внутренности сковывало холодом и странной, тошнотворной пустотой, что вывернула его душу наизнанку. В таком состоянии он добрел до конца коридора в сопровождении Гин и Сюдзи, где друг напротив друга располагались две гостевые комнаты. — Я могу остаться, — тихо произнёс Сюдзи, глядя прямо перед собой. — Если захочешь. — Нет, — голос Чуи прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я должен справиться. — Я приготовлю тебе отвар, — сказала Гин, отодвигая сёдзи в одну из гостевых комнат. — Но лишь к утру. Здесь у меня нет нужных трав, но я знаю, где их найти. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и бесшумно скрылась в темноте коридора, как тень, унесённая ночным ветром. Сюдзи на мгновение задержался у своей двери, его взгляд скользнул по спине Чуи, входящего в соседнюю комнату. Ничего не было сказано. Двери сёдзи закрылись с тихим стуком, оставив каждого наедине с его демонами. Тишина в опустевшем коридоре стала последним звенящим аккордом, предвещая скорую бурю. Едва дверь сёдзи бесшумно сомкнулась за спиной, Чуя более не видел смысла в маске самообладания. Его тело, как подкошенное, тяжело осело на пол. Плоть предательски вздрагивала против воли на то обладателя и ни впившиеся в ладони ногти, ни сведенные в стальную полосу челюсти не могли усмирить этот неподконтрольный трепет. Он чувствовал, как собственное сознание уплывает от него и это было отвратительнее всего. Кулак с глухим стуком, приглушенным рисовой соломой татами, обрушился на пол; он уперся в него всем весом, пытаясь обрести опору, но вместо этого лишь бессильно рухнул ничком, зажмурив глаза от ненавистной реальности. "Отвратительно". Судорожный выдох сорвался с его губ после внутренней пощечины. На четвереньках, словно раненый зверь, он дополз до футона и сжался там в комок, в единственном тщетном желании – укрыться в объятиях забытья. Однако ни через час, ни через два, сон и не думал являться. Тело продолжало бить мелкой, лихорадочной дрожью; конечности свела ледяная окоченелость, но, вопреки ей, по вискам и груди стекали капли холодного пота. Он вжался в тонкий матрас, пытаясь силой воли, закаленной годами тренировок, усмирить внутреннего демона, как делал не раз, но на сей раз всё было тщетно. "Зачем терпеть? Он спит за двумя переходами, я чувствую, как бьется его сердце..." — Молчи, — прошептал Чуя в футон, впиваясь ногтями в ладони до крови. — Это не мой голос. Я не сделаю этого. "А что тебе мешает? Твой отец – сделал. Разве не так?" И прежде, чем Чуя успел найти ответ, тьма перед его глазами сгустилась, приняв очертания прошлого. Он увидел ту самую ночь, но вовсе не так, как помнил по приезду, – в виде кровавого месива и отца, истекающего кровью на татами после сэппуку, – а так, как это было. Демон показывал ему этот спектакль во всех красках. Он увидел себя на месте своего отца. Внутри полыхал знакомый ему пожар, но возведенный в абсолют. И, когда он поднял клинок, в его стали отразился вовсе не тот человек, которого он знал. Черты лица отца преобразились, исказившись в гримасе жестокости, напоминающей маску демона. В нём ни осталось ничего человеческого. Удар клинка вошел в живот матери ударом снизу вверх. Хлюпающий звук рвущейся плоти смешался с её коротким, обрывающимся выдохом. Алый фонтан хлынул, заливая свиток с тушевым пейзажем в нише и испещряя темными пятнами светлый шелк кимоно. Она не успела даже понять, что именно произошло. Лишь недоумение отразилось в её широко раскрытых глазах, прежде чем они остекленели. А потом раздался глухой хрип. Отец, не выдергивая клинок из тела жены, схватил прибежавшего на шум младшего сына. Его пальцы, еще секунду назад лежавшие на рукояти катаны, впились в тонкую шею мальчика, въедаясь в плоть, словно когти. Раздался мокрый щелчок сломавшейся гортани. Глаза ребенка, полные слепого ужаса, выкатились, налившись кровью из лопнувших сосудов, и замерли, уставившись в пустоту. Всё его тело затрепетало в последней, неконтролируемой агонии, а ноги беспомощно забили по татами, сметая лаковую чашку для чая. И сквозь этот хрип, сквозь предсмертные судороги, Чуя видел в лице отца – своё собственное искаженное пугающим, нечеловеческим экстазом. — Я не он, — отчаянно бормотал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я всё ещё человек. "Человек? Ты, слышащий меня? Ты, чья плоть рвётся к тому, что ты отрицаешь?" Видение сменилось, наполнившись ощущениями. Тепло другого тела, прижатого к его груди. Шёлк распущенных волос, обволакивающий лицо, дурманящий аромат кожи, смешанный с запахом ночных цветов. Чувственный стон полный доверия и страсти. Это была ласка, которой он себя лишал, близость, которой боялся, как огня. Он чувствовал мягкость её губ, податливость кожи под его пальцами, трепетное биение сердца в унисон его собственному. Это была не привычная ему грубая страсть, а трепетная нежность, которую он жаждал, но отталкивал. Но всё вновь переменилось: его пальцы, только что ласкавшие её грудь, впились в нежную плоть её шеи с мясным хрустом. Женский стон, рождённый секунду назад от страсти, превратился в хриплый вопль ужаса. Он видел, как его собственные руки сжимаются, видел, как темнеют её широко раскрытые глаза, полные непонимания. Алый фонтан, хлынувший из вспоротой ногтями артерии, брызнул ему в лицо, залил губы, заполнив рот знакомым привкусом железа. Он слышал хрипение, чувствовал, как бьётся в предсмертной агонии тело под ним. И самое ужасное – в этом смешении крови, ужаса и всепоглощающей власти рождалось чудовищное, пьянящее сладострастие, от которого сводило челюсть и темнело в глазах. "Видишь? Это – твоя природа. Ты уже не человек. Отныне мы – едины". С рыком, больше звериным, чем человеческим, Чуя сорвался с футона. Его вырвало в угол комнаты сухими, болезненными спазмами. Тело выворачивало, пытаясь извергнуть наружу поселившегося внутри демона. Дрожащими, не слушавшимися руками он схватил свой клинок. С безумной, отчаянной решимостью он впился голой ладонью в лезвие. Острая, знакомая до дрожи боль пронзила запястье, и кровь, тёплая и живая, побежала по холодной стали тёмными струйками. Он ждал. Ждал облегчения, привычного отступления тени, утолившей свою жажду. Но ничего не изменилось. Лишь ледяной смешок отозвался внутри. "Твоей крови мне уже недостаточно. Мне нужны их души... Или твоя... Полностью". Клинок выпал из ослабевшей руки, с глухим стуком упав на татами. За перегородкой, в соседней комнате, раздался глухой, бессвязный стук, будто кто-то в полузабытьи уронил тяжелую безделушку. Сюдзи не обратил на это внимания. Он сидел на татами, погружённый в состояние мутной, почти окаменевшей прострации. Возвращённые обрывки памяти, вырванные у небытия вместе с уничтоженным артефактом, отказывались складываться в цельную картину. Они висели внутри тяжёлым, бесформенным грузом, как обломки разбитого зеркала, каждое из которых отражало лишь осколок чужой жизни. И было ещё что-то... новое. Незнакомое, тупое сжатие где-то под рёбрами, там, где всегда зияла лишь безвоздушная, холодная пустота. Снаружи, в такт этому тягостному ощущению, уныло и настойчиво завывал ветер. Он пробивался сквозь щели в старой древесине, и этот тонкий, свистящий звук был единственным, что нарушал гнетущую тишину резиденции, вторившую безмолвию внутри него. Медленно, будто поднимая на плечах невидимые гири, он поднялся и бесцельно прошелся по комнате, пока взгляд не зацепился за низкий столик. На нём лежали лист тонкой бумаги и потертая чернильница. Пальцы сами, без мысленного приказа, потянулись к кисти. Он не думал. Его рука, словно движимая чужим импульсом, обхватила бамбуковый стебель и повела по шероховатой поверхности. Иероглифы ложились угловатыми, резкими линиями, лишёнными былой каллиграфической утончённости.

Мимолётный свет...

В застывшей луне трепещет...

Тень мотылька

Он смотрел на строки без чёткого понимания, словно видел их впервые. Они были для него совершенно чужими. Тогда его пальцы снова двинулись, выводя подпись. Не "Сюдзи Цусима". Не то имя, которое он носил сейчас, и которым его нарекла богиня, а то, что прорвалось из глубины, как пузырь из трясины, вытесняя на поверхность ил. Осаму Дазай. В тот миг, когда последний штрих лег на бумагу, в его груди что-то сжалось, а после раздался первый глухой, одинокий удар. Сердце, не бившееся веками, бывшее ничем иным, как усохшим мускульным комком, вдруг рванулось в пустой грудной клетке с такой силой, что перехватило дыхание. Зрачки его, и без того черные, как смоль, расширились, вбирая в себя тусклый свет комнаты, и в их бездонной глубине на миг угасло привычное ледяное равнодушие, сменившись мутным, живым, янтарным блеском. В висках застучала кровь оглушительным, гулким прибоем, а по коже пробежала жаркая волна колючих мурашек. И этот первый за сотни лет стук собственной крови слился с оглушительным, яростным скрежетом, когда раздвижная дверь сёдзи в его комнату была с силой распахнута, и тонкая бумага на ней надорвалась с сухим треском. На пороге, залитый лунным светом, стоял Чуя. Черты его лица исказились, являя на свет монстра, что дремал в его крови. Глаза на неестественно бледном лице полыхали алым огнем, а грудь вздымалась в бешеном ритме. Из сжатой в кулак правой руки капала на соломенные татами тёмно-бордовая кровь, пачкая полированный пол и подол его поношенного кимоно. В затхлом, неподвижном воздухе комнаты повис едкий коктейль из запаха меди, острого пота и маниакального безумия. Сейчас Чуя не видел комнаты перед собой – лишь цель в качестве единственного тела, которое могло бы заткнуть пасть воющему хаосу внутри и наваждению, выворотившему его душу наизнанку. "Я контролирую это. Пока я контролирую – это не слабость, а мой выбор". Без единого слова он ринулся вперед. Его липкая окровавленная ладонь вцепилась в воротник кимоно Дазая, с силой прижимая его к холодной стене, и пачкая синюю ткань алыми кляксами. Он дернул полотно вниз на себя, до хруста нитей, и грубо впечатался в едва теплые губы. Зубы сомкнулись на нижней губе в отчаянной попытке вдохнуть в себя жизнь из другого, доказать насилием, что он еще жив и властен над чьим-то телом – хотя бы над этим. Железистый и грубый вкус его собственной крови смешался с нейтральным, чистым вкусом Дазая. Он кусал его губы, целовал их снова и снова, ощущая целебное опьянение. Оно было более оглушительным, чем то, что ему даровали коренья, и на этом Чуя останавливаться не собирался. Его хриплое и прерывистое дыхание било в лицо Дазаю. Он не спрашивал и не искал разрешения; его язык грубой силой требовательно проник в рот, вламываясь внутрь и заполняя собой всё пространство. Свободная рука впилась в тёмные волосы Дазая, сковывая того на месте. Пальцы прошли сквозь шелковистые пряди к самой коже головы и сжались в кулак, откидывая его голову назад, обнажая горло в немом подчинении. Поначалу Дазай лишь позволял целовать себя. Его широко открытые глаза не отводили взгляда от лица Чуи, искаженного гримасой первобытного желания и бездонного облегчения. Он видел каждую деталь: сведенные брови, влажный блеск кожи на висках, как дрожали, смыкаясь, темные ресницы Чуи, когда тот с глухим стоном погружался в поцелуй. Эта квинтэссенция жизни, яростная, неукротимая и такая физически ощутимая, тянула его так же, как ронина тянет к свету постоялого двора в метель. Что-то давно забытое на подкорке шептало ему, что прикоснуться к этому значило прикоснуться к самому солнцу. Его собственное тело отозвалось. Ощущение, сконцентрировавшееся внизу живота, было обжигающе новым, и именно оно заставило ответить движением собственного языка, что сплелся с языком Чуи в немом диалоге. Губы опалил жаркий выдох, скрещенный с нетерпеливым рыком, и когда Чуя прижался к нему всем телом, от груди до бедер, по телу Дазая волной прокатился электрический импульс, заставивший его выгнуться. Они столкнулись пахами, и Дазай ощутил сквозь слои ткани твердый, горячий бугорок возбуждения Чуи. Его собственный член, доселе безжизненный, отозвался резким, болезненным подергиванием, посылая в низ живота очередной яркий спазм. Возбуждение. Вся его прошлая пассивность растаяла как иней под палящим солнцем. Пальцы, безвольно лежавшие вдоль туловища, вдруг впились в бока Чуи, чувствуя под тонкой, дешевой тканью его кимоно влажную от пота кожу и напряженные рельефы мышц. Тогда началась настоящая вакханалия. Никто из них уже не находил в себе ни сил, ни желания отпрянуть. Желанная тишина в голове Чуи сплелась воедино с пробудившейся страстью Дазая, и они оба упивались этим, как изголодавшиеся псы. С тихим шелестом и резкими звуками рвущейся ткани они срывали одежду друг с друга. Чуя, с рычащим стоном разорвал шнуровку оби Дазая, с силой растягивая полы его кимоно. Ткань соскользнула с плеч и упала бесформенным ореолом на татами, обнажая алебастровую белизну торса, стянутого потрепанными бинтами. Дазай в ответ, с непривычной силой, стащил с Чуи запачканное кровью кимоно, сдирая его через голову. Одежда грубо упала на пол, обнажая стальной живот и грудь, испещренную старыми, белесыми шрамами и свежими, тонкими порезами. Их руки заскользили по обнаженной коже, и для Дазая это было открытием вселенского масштаба. Его ледяные ладони впервые за сотни лет ощутили живую, обжигающе горячую плоть. Он водил кончиками пальцев по упругому прессу Чуи, чувствуя, как под кожей играет каждое волокно, как бьется его бешено живое, яростное сердце. А Чуя, в свою очередь, упивался этой минутой тишины в своей голове. Навязчивый шепот и кровавые видения потонули в гуле крови, в хриплом звуке собственного дыхания и в ощущении этой холодной, мраморной кожи под его руками. Он был здесь и сейчас, пригвожденный к реальности этим телом. Они рухнули на футон, сплетаясь конечностями в хаос сдавленного дыхания и яростных прикосновений. Их нагие тела соприкоснулись впервые, смешав холод и жар воедино. Они терлись друг о друга, ослеплённые страстью, их бедра встречались в резком, животном ритме. Тяжелое дыхание смешивалось, а губы снова и снова находили друг друга в полутьме, чтобы вновь слиться в болезненных и страстных поцелуях. Чуя рычал через тяжелое дыхание, пытаясь перехватить полный контроль и придавить Дазая своим весом. Но тот подчиняться так просто не планировал. Его руки скользнули вниз, цепко обхватив голые, мускулистые бедра Чуи, и с силой, которая заставила того взвыть, направили его пах в жесткий, безжалостный контакт со своим собственным. Первый несдержанный стон наполнил комнату. Чуя сам нетрепливо толкнулся на встречу во второй раз, прикусив губу Дазая до крови, после слизывая капли языком. Не было и тени нежности в том, что последовало после, – лишь взаимная грубая стимуляция, в отчаянной попытке физической болью и пиковыми ощущениями выжечь дотла внутреннюю пустоту одного и демонический шёпот в голове другого. Рука Чуи, всё ещё липкая от запёкшейся крови, обхватила член Дазая. Его движения были грубыми, решительными, ведущими от основания к головке, с таким нажимом, что граничило с болью. Это было утверждение реальности, якорь, который он бросал в бушующее море своего сознания, пытаясь зацепиться за что-то осязаемое. В ответ рука Дазая скользнула к его возбуждению. Его прикосновение было иным – не грубым, но всё таким же безжалостным в своей точности. Холодные пальцы сомкнулись вокруг пылающего члена Чуи, двигаясь с выверенным расчётом, то ослабляя хватку, то вновь усиливая её, выстраивая ритм, противоположный яростному темпу Чуи. И это сводило Чую с ума. Его стремительная натура теперь была пленником этого размеренного, изводящего темпа. Каждый раз, когда его собственное тело готово было сорваться в финальной судороге, холодные пальцы Дазая ослабляли хватку, отбрасывая его назад, к мучительной, сладостной грани. Чуя рычал, бросался вперёд и пытался ускорить процесс трением бёдер, впиваясь зубами в плечо Дазая и оставляя на его белоснежной коже следы зубов и багряные отметины засосов. Но Дазай лишь упирался ладонью в его живот, сдерживая его, не давая сорваться в пропасть. Он упивался этой потерей контроля. Дазай видел, как дикое, неукротимое существо в его руках трепыхается, задыхается, как его собственная воля подчиняет себе этот вихрь жизни. А Чуя, в свою очередь, утопал в оглушительной, благословенной тишине в своей голове. Навязчивый голос демона, терзавший его, был выжжен дотла запахом пота, обжигающим прикосновением холодной кожи и хриплым стоном, вырывающимся из его собственной груди. Это было грязно, грубо, отчаянно и глупо, но это было реально, и это давало ему понять, что он еще не сошёл с ума окончательно. Пока ещё нет. И когда волна всё же накатила, сметая все барьеры, это было подобно обрушению храма. Стон, вырвавшийся из глотки Чуи, был низким, диким, перехлёстывающим через край и выворачивающим наизнанку. Всё напряжение ночи, вся ярость и боль выплеснулись наружу горячей пульсацией, залившей живот Дазая. Это было освобождение, куда более мощное и чистое, чем то, что ему давали коренья. Он рухнул на Дазая всем телом, его конечности стали тяжёлыми, а разум пустым и безмятежным. Для Дазая собственный оргазм стал в свою очередь шокирующим открытием. Серия странных, чуждых спазмов накатила волной, выталкивая из тела тепло, которое он едва ли помнил. Прерывистый вздох застрял у него в горле. Это не было всепоглощающим наслаждением, но это было. Неопровержимое доказательство тому проступило липкой, тёплой влагой на бедре Чуи. Его тело, веками пребывавшее в анабиозе, совершило акт, которым он давно уже себя не удостаивал. Они откатились друг от друга, падая на спины. Их груди вздымались, выбивая из лёгких рваные, хриплые вздохи, которые были единственными звуками в оглушающей тишине комнаты. Чуя прикрыл глаза. Внутри царила благословенная тишина, лишь глухой, мерный стук собственного сердца отдавался в его ушах, напоминая, что он жив. Дазай лежа рядом, уставился в потёмки потолка. Непривычная, тягостная опустошённость разливалась по его венам вместо ожидаемого облегчения. Мимолётное физическое наслаждение угасло, оставив после себя лишь странную, едкую горечь и тяжесть в груди, где всего несколько минут назад билось чужое сердце. Он чувствовал липкую влагу на собственном животе, обжигающее тепло чужого тела рядом и пронзительное, незнакомое одиночество, которое было куда страшнее и осмысленнее той вечной, привычной пустоты. – Этого не повторится, — прозвучал хриплый голос в сумраке комнаты, лишённый всяких интонации, но полный обречённости. Дазай лежал неподвижно, лишь слабая тень чего-то, что можно было принять за усмешку, тронула уголок его губ. Она была направлена не на Чую, а внутрь себя и на абсурдность ситуации, в которой они оба оказались. — Определенно, не повторится, — отозвался он, и его голос прозвучал странно отстранённо. Фраза повисла в холодном, пропахшем потом и сексом воздухе. Оба знали, что это ложь. Оба слышали её фальшь, но оба цеплялись за неё, как утопающие за соломинку, потому что за неё скрывалась полная, необратимая потеря контроля над собой, друг над другом и над всей этой хрупкой и опасной связью, что они только что скрепили болью и плотью.