Ships passing in the night

Николай закутался в свой плащ, накинув его на закоченевшие плечи. Дополнительный слой между ним и стихией не помог — холод пробирал до костей, лёд в суставах не таял. Промокшая одежда мешала двигаться, каждое движение становилось заторможенным, как у неуклюжей марионетки, дёргающейся на перекошенных нитях. Риск стоил того. Сигма протестовал против использования шторма как прикрытия, но результат оказался обнадёживающим. Как бы ни были искусны или упрямы Псы, никакая компенсация не оправдывала бы погоню в таких условиях. Королевский флот, печально известный своей экономностью, тоже не стал бы расходовать ресурсы без необходимости. Они бы выжидали, пока корабль Николая не загнали бы в угол. Но Николай почти не чувствовал облегчения. Как всегда, узкая победа была омрачена очередной ошибкой. План был рискованным, и ставка сработала, но с непредвиденными последствиями. С каждого шага и поворота плеч срывались капли воды, оставляя за ним мокрые следы — доказательство просчёта. Шторм начал утихать, и Николай сразу воспользовался этим, двигаясь быстрыми шагами, не обращая внимания на крики Кармы позади. Спускаясь на среднюю палубу, он старался заглушить остатки эмоций, ещё оставшихся в теле. Он ещё успеет разобраться с фантомной болью своих шрамов — когда в руке окажется бутылка или одолженная фляга. Острые ногти, хоть и притуплённые перчатками, впивались в ладони, пока он не мог думать ни о чём другом. Это длилось не дольше одного удара сердца. Мысли всё равно вернулись. Фёдор сбежал из камеры. Николай собирался выяснить, как. Случился несчастный случай с Иваном, и Фёдор вмешался. Николай хотел узнать, зачем. Он не был уверен, во что верить. Пока не увидел собственными глазами. И даже тогда не знал, чему можно доверять. Вид Фёдора на верхней палубе разбудил инстинкт, который он давно похоронил. В хаосе он первым услышал крик Кармы. Увидел его изуродованную ногу и Фёдора, тянущегося к нему, с кровавой верёвкой рядом. Николай не успел подумать. Его тело бросилось вперёд, прежде чем стало слишком поздно. Он поклялся себе много лет назад: больше никогда не колебаться. Когда Фёдор упал за борт, Николай хотел верить, что это было случайно. Но, прыгнув за ним, он понял, что ошибался. Фёдор намеренно попытался сбежать от мучений, выбрав беспощадные волны, а не протянутую руку Николая. Это привело Николая в ярость. И он отказывался думать — почему. Его рука скользнула по внутреннему карману плаща — туда, где он хранил самое ненавистное и самое надёжное своё оружие. Он забыл о липкой крови, запачкавшей перчатки. Уже было поздно. Плащ пропитался насквозь, и Николай сорвал его с раздражённым вздохом вместе с окровавленными перчатками. Он даже не взглянул. Клялся, что чувствует этот зловонный, разлагающий, заражающий запах. Ничего не имело смысла. У Фёдора не было никакого долга помогать людям Николая — особенно когда он сам был ранен, а виноват в этом был сам Николай. Фёдор не должен был сбежать. Не должен был рисковать жизнью, а потом пытаться её отнять. Фёдору не за что было бороться — и это вызывало в Николае отвращение. Но ещё больше отвращения вызывал сам образ юного священника, подражающего мученику. Фёдор должен был хотеть его убить — призвать гнев Всевышнего и наказать грешника, заклеймившего его насилием. Он должен был быть таким же беспощадным, как бог, которому молился. Но Фёдор молчал. Молчал так же, как хранил свои тайны. И в этом молчании он подкрадывался к каждому беспорядочному вихрю мысли, кружащему в голове Николая. Николай считал, что они оба были преступниками перед жизнью за сам факт выживания, будто рождённые с проклятием. Только Николай носил его на теле, а Фёдор держал ближе к сердцу — будто боялся даже взглянуть на него. Николай подозревал, что они могли бы быть одинаковыми, пусть и скрывали свои проклятия от мира и от самих себя по разным причинам. Он хотел верить, что Фёдор всегда выберет борьбу, а не капитуляцию. Он ошибался. Николай вошёл в лазарет, и Пушкин немедленно вскочил. Между ними на кушетке лежал Иван — тонкий, почти невесомый, без сознания и не шевелился. Его голову обвивали толстые слои бинтов, и беглый осмотр не выявил следов сильного кровотечения. Повязки были чистыми, швы — безупречно точными. В отличие от небрежных стежков, вколотых в плечо Фёдора. Очередное подтверждение того, что Фёдор не придаёт значения собственной жизни. Николай отшвырнул окровавленную одежду в сторону — пусть позже её выстирают. Запах крови Фёдора и ощущение его разрывающейся под пальцами плоти всё ещё жили в памяти. Он проигнорировал судорожный спазм в животе. Поверх швов был наложен слой лечебной мази — густой и резкий. Привычный запах только всё усложнил. Чёрт бы побрал этого Фёдора — лучше бы тот оставил себе остатки лекарства. Тогда всё стало бы проще. У Николая хотя бы было бы доказательство его скрытых эгоистичных целей. Но напоминание о том, что он ошибся, так глупо, так грубо просчитался, пробудило в пальцах тот самый нервный зуд, который мог унять только глоток жидкой амнезии, смешанной с ядом. Николай быстро перевязал рану теми бинтами, что были под рукой. Пушкин стоял у него за спиной молча, без звука. Возможно, он понимал, насколько шатким было положение Николая и как близко был Иван к гибели. Это ещё не всё. — Сколько времени он в таком состоянии? — Николай коснулся пальцами внутренней стороны запястья Ивана, нащупывая его вялый пульс, почти как новичок. Едва уловимый. — Почти час, наверное. Его обработали буквально через пару минут после того, как он, ну… — Пушкин неловко поёжился. Николай поднял пустые флаконы, разбросанные на соседнем шкафчике вместе с другими припасами, которые, должно быть, достал Карма из каюты Сигмы. Медицинские запасы на борту были скудны — никто из команды не имел сколь-либо серьёзного медицинского образования. Скорее уж они случайно отравили бы себя, чем смогли бы сварить хоть какую-то рабочую настойку. Сигма по привычке носил с собой бинты и иглы, и то, исключительно для того, чтобы подчищать за Николаем последствия. Обнаружение пустых флаконов, недавно использованных Фёдором, вызвало в теле Николая неясную, необозначенную реакцию. Он помнил, как тот проводил пальцами по ним, как по драгоценностям после того, как его избили до полусмерти под безлунным небом. Никакие сомнения не могли оправдать тот всплеск ярости, что случился раньше. Мышцы спины скрутились в тугие канаты, живот болезненно сжался. Нож раскаяния не тупится. — Ты его выпустил? — Николай подбирал слова тщательно. Это было единственное, над чем он ещё имел власть. — Нет! — резко ответил Пушкин. Он заметил пятна крови на брошенном плаще Николая и с трудом сглотнул. — Я его не узнал, пока не принёс Ивана сюда. — Он пошёл за тобой? Объясни, что, чёрт возьми, произошло. Всё. Без исключений. Пушкин с готовностью закивал и пересказал всё как было. Детали совпадали с отчаянными словами Кармы вплоть до момента, когда Фёдор вернулся с ним на верхнюю палубу. После их ухода состояние Ивана оставалось стабильным, но он так и не пришёл в сознание и не подавал признаков скорого пробуждения. — Я должен был его связать и доложить, — пробормотал Пушкин, опустив голову. — Простите, капитан. Николай не сказал ничего, чтобы облегчить его вину или панику. Извинения для него ничего не значили. Ответ Пушкина рождал больше вопросов, чем давал решений. А задавать их сейчас Николай был не готов. Сейчас Фёдор наверняка уже был снова в своей камере, закован, дожидался суда. Согласно рассказу Пушкина, Карма не мог помочь Фёдору сбежать. Он был занят канатами, когда Иван получил травму. Значит, Фёдор выбрался сам. Это была удача? Или просто стечение обстоятельств, ускорившее его замысел? В конце концов, вопрос был лишь во времени — любой змее рано или поздно надоедает терпеть, и она наносит укус. Но эта теория не складывалась. Даже когда Николай пытался вообразить Фёдора коварным и хладнокровным, детали постоянно пробивали трещины в его убеждении. Николай обвёл взглядом неподвижное тело Ивана. Его беспомощность лишь напоминала Николаю о собственном бессилии как капитана. Он не мог спасти своих людей так, как это сделал Фёдор. Будучи пленником, тот должен был желать навредить своим захватчикам, а не помогать им. Николай лишь угрожал, насмехался и унижал его. Вместо того чтобы использовать бурю как дар небес, Фёдор бросился на помощь раненым. Он должен был выбрать лёгкий путь, а не подвергать себя опасности и риску гнева Николая. Речь шла не только о пострадавших членах экипажа. Фёдор предложил свою помощь в Спине, когда заметил кровь на рукаве Николая. Он даже использовал свою драгоценную мазь на Иване и Карме — несмотря на личный приказ Николая лишать его сил испорченными пайками и грубым обращением. Если Фёдор жесток, то он мастерски скрывает этого. Если он был таким же, как и все его собратья, то он упустил каждый шанс доказать, что он такой же. Снова и снова он опровергал выводы Николая. Николай ошибся в оценке его намерений. Ярость ослепила его в тот момент, когда следовало бы мыслить ясно. Старая, вросшая в плоть тревога взяла верх там, где должна была быть сила. Он не изменился. Всё тот же слабак, всё тот же беззащитный мальчишка, скалящий зубы, как дворняга, которую били слишком часто. Он должен был быть умнее в схватке с Фёдором. Не позволять своим навязчивым импульсам отнимать выбор. Настоящие эмоции значили для Николая немного — он ненавидел потерю контроля, которую они приносили. Они были для него лишь побрякушками, масками, которые можно надевать по прихоти. Но боль не покидала кости. Рубашка прилипла к телу, словно вторая кожа. Он направился в свою каюту, оставив Пушкина наедине с его тревожным ожиданием наказания. Николай сам удивился, что Сигма ещё не отругал его за то, что тот не переоделся. Холод и без того не ладил с характером Николая. Возможно, Сигма просто избегал его после ссоры. А может, обида была свежее. Если бы не он, Николай, возможно, и впрямь убил бы Фёдора случайно. Он убрал с лица влажные пряди. Соль жгла глаза и трескала губы, даже морщиться было больно. Эту боль усилило зрелище: прямо у его двери стоял пират с выражением упрямства на лице. Карма преградил ему путь рукой, словно став живой баррикадой. Его попытка казалась такой же прочной, как рыбья кость, но Николай остановился. Другой рукой Карма держался за стену. Рваный край брюк обнажал перемотанную лодыжку и дрожащую ногу. — Карма… — Николай заговорил тихо, но с угрозой. — Прошу, не убивайте его, капитан! — голос Кармы надломился на мольбе. Лучше уж он сорвёт голос в крик, чем позволит Николаю возразить. Он выпалил без дипломатии: — Я солгал, что помог ему сбежать, но он никому не навредил! Он настоящий медик, клянусь! — Отойди, — сказал Николай. Ему не нравилось, что непокорность Фёдора, похоже, была заразительна. Карма поколебался. Рука на мгновение опустилась, но снова поднялась, будто перекладина. — Я знаю, вы хотите защитить нас, — глаза его изменились, и обычная решимость, застилавшая лицо, рассыпалась. Сейчас он выглядел на свой возраст: лицо — чистое, невинное. Слишком юное для такой жизни. — Вы пытались защитить меня. Но он не заслуживает смерти! Он спас Ивана, он помог… — Я не убью его, — перебил Николай. — По крайней мере, пока что. Карма моргнул. Его губы беззвучно сформировали слово — возможно, ещё одну тревожную мольбу, — но он успел осознать, что именно сказал Николай. — Я думал, сказал тебе держаться от него подальше. Сначала ты ослушался прямого приказа, а теперь ещё и преграждаешь вход в мою каюту? — Николай положил руку ему на плечо, напомнив опустить руку. — Простите, капитан. Больше не повторится. — Карма тут же отпрянул от двери, быстро заморгал. Он опустил голову, и его лицо сморщилось в странной гримасе, словно он пытался проглотить что-то кислое. — Ты не можешь ему доверять. Что бы он ни пообещал, — сказал он тихо, — всё это будет ложью. — Николай потрепал его мокрые волосы, проходя мимо к двери. Карма ничего не ответил. Возможно, он пока не верил Николаю. Но поверит — рано или поздно. Фёдор заставил Николая нанести удар первым. Его необъяснимое появление посреди шторма вынудило Николая действовать, словно у него не было иного выбора. Он не мог позволить себе повторить ошибку — снова стать посторонним в собственном теле. И всё же, Николай мог признать свою неправоту, даже не доверяя намерениям Фёдора. Пока оставались тайны, он защищал хрупкую уязвимость своего сердца сомнением. Фёдор сам сказал это, когда обнажил Николая — даже с решёткой между ними. «Мне кажется, ты сам не знаешь, что обо мне думать. Вот потому я и опасен для тебя». Фёдор читал его легче, чем самую простую руну. Возможно, он был единственным, кто сумел разглядеть фарс Николая таким, какой он есть. Ни одна защита не сработала — Фёдор проникал сквозь всё с болезненной точностью. Николай не хотел, чтобы его видели, если это означало — быть понятым. Он так долго бежал от этого, даже отрёкся от своего имени, которое всё ещё угадывалось в акценте Фёдора, стоило ему захотеть прошептать его. Он был потерян. Не хотел, чтобы его находили. А Фёдор разрушил его побег. Тактика Николая — игра, маски, выверенные роли — рушилась под взглядом Фёдора, разрываясь по швам. Всё, что казалось бронёй, вдруг становилось стеклянным. Фёдор смотрел на него так же, как решал сложную задачу — с умом, вниманием, расчётом. Это обнажало Николая до боли. И Сигма был прав: Фёдор действительно опасен. Но Николай считал, что опасность заключалась совсем в другом. Он понял это ещё тогда, когда впервые ощутил то мерзкое, но манящее удовольствие, как принятие яда, который будет убивать медленно. Фёдор приносил то же состояние: неуловимое, затягивающее. Добыть от него хоть какую-то реакцию было затягивающим, как наркотик. И вопрос был лишь во времени, когда новый ход в игре обернётся передозировкой. Спокойное покачивание корабля немного уняло напряжение, всё ещё жившее в теле Николая. Его команде предстояло прожить ещё один день, и он мог отсрочить свою расплату до тех пор, пока на след снова не выйдут Ищейки. Но даже это было лишь жалким оправданием. Из-за его решения Иван получил тяжёлые травмы, а кораблю придётся встать в док на ремонт. Сходить на сушу всегда риск — неважно, сколько Николай платил городским лордам или чиновникам верфи за молчание. Море было предательским, но беглецы, сбежавшие в него, знали: на земле война всегда кровавее. Николай переодел промокшую одежду в сухую и аккуратную. Без пальто и перчаток тонкие слои ткани казались слишком лёгкими. Оборчатые манжеты рубашки не скрывали шрамы, разбросанные по его рукам намеренными ударами. Если бы он учился быстрее, их было бы меньше. Если бы он был хитрее, не было бы полосы рубцовой ткани, пересекающей грудь. Её край выглядывал из-под расстёгнутых шнурков. Боль — превосходный учитель, но не каждый мог заплатить её кровавую цену. Он застёгивал рубашку, когда дверь распахнулась без стука. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошёл. Возможно, Сигма всё-таки не избегал его. — Я знаю, что ты собираешься сказать, так что можешь сразу... — Николай отступил в сторону, продолжая смотреть вниз, на узлы шнурков. Рука ударила его по щеке. Та вспыхнула жаром и болью. — Больно. Больнее, чем в прошлый раз. Ты, что, тренировался? — Губы Николая изогнулись в кривой улыбке. — Вижу, ты снова ведёшь себя по-прежнему, — процедил Сигма сквозь зубы. Он смотрел на Николя с яростью. Длинные мокрые пряди волос прилипли к лицу, челюсть была сжата до боли. — И что теперь, ударишь в ответ? Или настроение уже не то? — Я не знаю, что на меня нашло... — Николай потёр щёку, будто бы был провинившимся ребёнком, и вздохнул. — Не практикуй на мне свою ложь, Николай, — глаза Сигмы сверкнули, как треснувшие камни. — Ты мог убить его. — Я думал, ты этого и хотел. — Нет, если из-за этого ты теряешь контроль. — Сигма скрестил руки, но это больше походило на попытку обнять самого себя, плечи напряжённо прижались друг к другу. Он посмотрел на сапоги Николая, потом медленно поднял взгляд к лицу, полному недовольства. — Ты снова думаешь его допросить. Не делай этого. Когда он развернулся, чтобы уйти, Николай схватил его за плечо: — Подожди, это не— — Я сам с ним справлюсь. Ты раздражён и не можешь ясно мыслить. — Сигма ткнул пальцем прямо ему в грудь. — Ты хочешь это сказать. Давай. Ты заслужил. — Николай не стал спорить, но мягко обхватил его запястье. Сигма не повёлся. Он остался на своём. Неудобное давление обвило горло Николая и змейкой скользнуло по груди, пока он не почувствовал себя скованным. Он знал это удушье — оно следовало за ним почти каждый день, когда он выбирал убивать людей на их ногах, безоружных и не оказывающих сопротивления. Вина врастала между сухожилиями, как хроническая болезнь. Непозволительная эмоция для лидера. Избыточный симптом человечности — для преступника в особенности. Николай опустил защиту и позволил чувствам проникнуть в голос: — Ты был прав. Сигма выдернул запястье. — Я пытался тебя предупредить. Но ты продолжаешь игнорировать мои советы и идти на безрассудные ставки— — Я знаю, — тихо сказал Николай. — Я говорил тебе держаться от него подальше. Он мучает тебя, а ты хочешь, чтобы я это просто принял? Я говорил — от него одни проблемы. Мы должны были избавиться от него. — Я знаю. — Николай знал, что Сигма был прав всё это время. Он слишком долго злоупотреблял его безоговорочной преданностью. Ему следовало прислушаться раньше. Поэтому игнорировать его предупреждение ещё раз было особенно больно. — Мне нужно с ним поговорить, — сказал Николай. — Ты был прав, но я и сам ошибался на его счёт. Он вылечил Ивана. Сигма фыркнул. Покачал головой и отступил на шаг: — Не могу поверить. Моё мнение для тебя уже ничего не значит? — Сигма фыркнул, покачал головой и отступил на шаг. Он оборвал Николая, прежде чем тот успел ответить: — Нет, с меня хватит. Делай что хочешь. Я всё равно никогда не мог тебя остановить. Николай ничего не сказал, просто смотрел, как Сигма уходит. Он снова остался в темноте своих покоев, один. В глубине души он знал, что они уже переживали конфликты прежде, но не такие, как этот. Последняя их ссора осталась запутанной в лоскутной дымке воспоминаний. Тогда Николай истекал кровью из-за раны в груди. Сигма пытался остановить кровотечение, а его руки дрожали — это было его первое убийство, своего же члена команды. Они ссорились, когда были наедине, и это запятнало их годы дружбы. Из Сигмы бы вышел лучший капитан. Лишь слепая удача возвела в ранг Николая, оставив Сигму в его тени. В обычные дни это забывалось, но с тех пор как появился Фёдор, Николай начал злоупотреблять властью, чтобы игнорировать слова Сигмы. Спуск Николая в слабо освещённую темницу был бесшумен. Он ступал глухо, звон ключей был неразличим — он шёл с выверенной осторожностью. Он уже наделал достаточно бед, и тело само двигалось неслышно, чтобы не получить новый выговор. Это была привычка из детства, от которой он так и не избавился. Его разум гудел, как рой насекомых, сталкивающихся и жужжащих в бесформенной, извивающейся массе. Ему следовало бы найти бутылку, прежде чем спускаться в темницу. Он мог бы утопить свои мысли в алкоголе и тогда не пришлось бы думать вовсе. — Если ты ждёшь извинений, то знай: у меня напрочь отсутствуют манеры. — Как обычно, его замена приветствию осталась без ответа. Он наткнулся на разбитую лампу. Под подошвами хрустело стекло. Пролитое масло растеклось по половицам из неглубокой канистры. Николай, наконец, нашёл соучастника Фёдора, но куда больше его впечатлила сообразительность — использовать такую мелочь, чтобы повлиять на железные замки. Носком ботинка Николай подвинул осколки в неуклюдную кучку — жалкая попытка отвлечься. Было глупо приходить сюда без чёткой цели. Выслушав все нежеланные ответы от Пушкина и Кармы, он решил просто покончить с этим. — Я ошибался в тебе, — продолжил он. — Это было благородно — проявить милосердие к моей команде, хотя ты мог и не делать этого. Если бы я был хорошим человеком... или если бы это имело для тебя значение, ты бы получил мою благодарность. Этого было недостаточно, чтобы начать разговор. Фёдор лежал на полу, свернувшись, спиной к Николаю. Как и было приказано, на его щиколотках туго сидели два железных браслета. Он не шевелился и не подавал ни малейшего признака того, что слышит жалкие слова Николая. Николай попробовал другой подход, хоть и ненавидел признавать промахи: — Возможно, звать тебя лекарем — напрасно. Но ты мог бы выходить из камеры... под присмотром, разумеется. Иван мог умереть без помощи, а Карма не протянул бы и года, если бы Николай не проглотил собственную гордость. Он подозревал, что Фёдор сам собирался предложить сделку, но, возможно, Николай изложил всё слишком невыгодно. Он надеялся, что это уязвимое признание спровоцирует одну из хитроумных контратак Фёдора, но не дождался. Фёдор молчал, и Николай снова ощутил знакомый прилив раздражения. Он перешагнул через груду стекла и ухватился за холодные прутья. — Молчание — твой единственный способ сопротивляться? — Николай забарабанил ногтями в простом ритме. Это слабо скрывало отчаяние, звучащее в голосе. Без ответа, он достал ключи и отпер дверь. — Хорошо. Я уступаю, — сказал он, переступая порог. — Это было жестоко — нападать на тебя тогда. Но только потому что— Фёдора не трясло. Когда Николай тащил его на борт, тот дрожал всем телом, но теперь был странно неподвижен. Николай протянул руку, и в животе кольнул знакомый призрачный нож. Он остановился, не коснувшись. Его голые пальцы повисли в воздухе. Он проигнорировал мысли, спутанные и скользкие, и дотронулся до кожи под челюстью. Плоть была холодной. Пальцы скользнули по его побелевшей коже, как по льду. Николай перекатил Фёдора на спину и проверил пульс и дыхание. Признаки жизни едва ощущались под неумелыми движениями. Кожа была бледнее обычного, а синяки на шее и лице потемнели до грязно-лилового. Слишком долго потребовалось, чтобы он заметил кровь. Спрятанная в темноте, под чёрной мокрой тканью, она не сразу бросалась в глаза — Николай почувствовал её раньше, чем увидел. Кровь уже остыла под его рукой, но ладонь отдёрнулась алая. Тошнота скрутила живот. Ему не стоило снимать перчатки. Сейчас не было времени думать о соприкосновении голой кожи с кровью или о затхлом запахе ран, ударившем в лёгкие. Пальцы, скользкие от крови, с трудом справлялись с замками на кандалах. Он подхватил Фёдора, обвив его рукой за плечи. Фёдор издал тихий звук — едва слышное сипение. Николай уловил его только потому что тот был слишком близко. Дыхание шло прерывисто, и Николай почти принял его за собственное. Поддерживая тело Фёдора, он замедлился — каждый шаг был тяжёлым. Влага с одежды Фёдора уже просочилась сквозь рубашку Николая, пока тот кричал в пустой коридор. Большинство команды было отдано приказание не спускаться на нижнюю палубу. Николай переменил хват и поднял Фёдора на руки. Тащить его вверх по узким и крутым лестницам, волоча ноги, было бы почти невозможно. Руки Николая уже ныли от напряжения. Верёвки, шторм, скользкие снасти — всё оставило след в его мышцах, не дав ни секунды покоя. Шторм был беспощаден, а оставшиеся после него толчки всё ещё раскачивали судно широкими рывками. Когда Николай добрался до средней палубы, ему навстречу уже бежал Пушкин. Он замедлился, заметив Фёдора на руках у капитана, и выражение шока смешалось с замешательством. Но вместо того чтобы направиться в сторону лазарета, Николай свернул к следующему пролёту лестницы — на верхнюю палубу. — Кипяти воду, найди запасные бинты и неси в мои покои, — бросил он, не дожидаясь ответа. Когда он вышел на палубу, бесконечные потоки дождя наконец превратились в морось. Лёд и ветер кусали лицо и пробирались сквозь тонкие слои ткани, пока он спешил к корме. Его каюта, спрятанная под квартердеком, предлагала хотя бы относительное тепло и сухость по сравнению с сырыми глубинами корабля. Если бы лазарет не был занят Иваном, всё было бы проще. Но если подозрения Николая верны — и рана Фёдора начала гнить — лучше держать их порознь. Свет тонких пламён в масляных лампах освещал каюту. Бледные полоски звёздного света пробивались сквозь узкие окна и рисовали по полу синие пятна теней. Николай быстро прошёл мимо стола и осторожно уложил Фёдора на кровать. Он тут же потянулся к изорванному вороту его одеяний. Не потребовалось ни усилий, ни долгих рывков — ткань легко сдалась. Кожа под ней была ледяной, мёртво-бледной, как у трупа, местами — цвета рыбьего мяса, если не считать синяков. По прямой линии ключицы шла рваная рана — результат ножа Николая. Вся плечевая область была покрыта налитыми кровью ссадинами, отёкшая и багровая. Швы разошлись, и кровь пропитала ткань, которую Николай держал в руках. Кровавые пятна тянулись ниже, покрывая рёбра, впитываясь в нижние слои одежды. Николай задержал дыхание, когда зловонный запах гниющей плоти ударил в лёгкие. Несмотря на открытую рану, кровотечение было медленным, тело Фёдора было слишком холодным, чтобы поддерживать сильный пульс. Николай ощутил, как в груди нарастает крик, но он исчез ещё в горле. Это было его дело. Если бы ему и правда хотелось смерти Фёдора — он должен был позволить ему утонуть в том ураганном ливне, а не медленно убивать его через заражение и переохлаждение. Оставить его умирать вот так, теперь — было недопустимо. Смерть Фёдора должна была быть выбором, а не ошибкой. Николай продолжил расстёгивать одежду. Тяжёлая ткань удерживала холод, мешая нормальной циркуляции крови. Эти чёртовы слои только вредили. Его уставшие руки до сих пор помнили, как трудно было тащить тело Фёдора вверх, к поверхности. Как только тот упал в воду, он пошёл ко дну, как камень. Скинув с Фёдора верхние одежды и сняв с него крест, Николай едва успел стереть кровь с рук, прежде чем потянулся к нижнему белью. Тишину нарушила внезапная дрожь — Фёдор судорожно сжал его запястье. Пальцы были слабы, но воли в них хватало. Нога дёрнулась — Николай заподозрил, что тот пытается его оттолкнуть. Николай переместил руку, но хватка Фёдора только усилилась. Этот жест показался ему настолько нелепым, что захотелось рассмеяться. — Клянусь, твои обеты со мной в безопасности, — пробормотал он. — Будь скромен хотя бы в уме, раз уж не в делах. Фёдор не сдвинулся с места. Его потрескавшиеся губы шевельнулись, но звука не последовало. То ли проклятие, то ли оскорбление — Николай и не пытался понять. Он сжал запястье Фёдора другой рукой, крепко, и резко выдернул своё. Это вызвало новый инстинктивный протест — Фёдор упёрся ногой ему в рёбра. Николай выругался сквозь зубы, борясь с его телом, которое больше напоминало мешок льда, чем человека. Прыгнуть за борт во время шторма было бы умнее, чем пытаться сопротивляться сейчас. Ни к чему было разыгрывать обиженную девицу. Только Николай прижал его ногу к постели и потянулся к поясу, как в дверях появился Пушкин. В руках у него были миска с паром и небольшой свёрток бинтов. Он остановился — ровно на секунду дольше, чем стоило — и застыл, глядя на происходящее с неописуемым выражением лица. — Эм, — выдавил он, — хотите, я подержу его, капитан? Николай резко рявкнул, припомнив Пушкину его задержку, и тут же выдал новый список поручений: найти сухую одежду, принести бульон из камбуза и прервать нытьё Сигмы. Пока он промывал кожу Фёдора тёплой водой, тот дёрнулся от жара, сморщился, хмурясь. Впрочем, это было даже хорошо — сопротивление говорило о возвращающейся циркуляции крови. Пульс крепчал, цвет кожи постепенно возвращался. — Ты мне за это ещё отплатишь, — пробормотал Николай, смывая засохшую кровь и грязь. До самой раны он не дотрагивался — не хотел в третий раз сделать только хуже. — Приготовься к ссылке в прачечную хотя бы на неделю. Начнёшь с моей постели. Фёдор снова пошевелил губами, резко отворачивая голову. Потребовалось несколько секунд, прежде чем Николай осознал, что он говорит на другом языке. Это заставило его замереть. По спине пробежал ледяной страх. Пушкин вернулся с выполненными поручениями: тёплый бульон, смена одежды, и ещё один человек, которого Николай не просил. Карма, хромая, но уже с импровизированной костылём, поспешно ковылял следом за нерешительной походкой Сигмы. Николай и Сигма обменялись взглядом, и в этом взгляде прозвучало гораздо больше, чем в десятке слов. Бровь Сигмы дёрнулась. Его взгляд говорил: «Я тебя, сука, убью.» Николай знал, что порой ошибался в интерпретациях. Но в этот раз — точно не ошибся. Сигма шумно вздохнул сквозь сжатые губы и отслоил размокшие, небрежно наложенные бинты с плеча Фёдора. Он одарил Николая ещё одним многозначительным взглядом из-под ресниц. Похоже, его забота распространялась только на те бедствия, к которым Николай имел прямое отношение. Карма остолбенел при виде почерневшей крови и воспалённой, гниющей ткани. Сигма быстро прогнал его прочь, и Пушкин, с радостью избегающий новых вспышек капитанского безумия, повёл его к выходу, держа за плечи. — Ты тоже уходи, — бросил Сигма. Николай хотел было возразить, но ссор на сегодня и так хватало. Он улыбнулся слабо: — Пообещай, что не задушишь его? — И избавлю от страданий? — отозвался Сигма. — Нет, я прослежу, чтобы он выжил. Жди в моей каюте, пока я не закончу. Ты мешаешь. Николай подчинился. Он молча отступил от постели, наблюдая, как Сигма ловко засовывает что-то в рот Фёдора и прикрывает ладонью, заставляя проглотить. Звук молитвы, которую тот едва слышно бормотал, оборвался. Но слова уже успели всколыхнуть в Николае целый пласт давних, дремлющих воспоминаний.