In Minor Keys

      Незнакомка после жаркого секса домой идти не торопилась — в комнате было тепло, пахло сигаретами, женским потом и еще невыветрившейся похотью. И Элли бы не отпустила её, даже если бы та попыталась встать. В такой час, одна, пьяная… да и хотелось, чтобы она осталась. Хоть на пару часов. Просто… осталась. Теперь девушка знала имя Уильямс, а Уильямс ее — нет. Элли даже не спросила. Не хотела портить момент или нарушать что-то тонкое. Элли просто улеглась рядом на диване, небрежно откинулась, закинув одну ногу на другую, пока та забрала себе кровать. Всё выглядело так, будто они давно друг друга знали, будто так и надо. Элли вырубилась почти сразу — алкоголь, сигареты, оргазм, секс, все вместе выбило из неё последние силы.       Утро впилось в её виски тупой, но давящей болью, будто кто-то изнутри пытался выломать ей череп. Она медленно поднялась, ощутила во рту мерзкий вкус перегара, и сразу поморщилась. Пальцы неуклюже протёрли глаза, и только тогда она заметила: девушки уже нет.       На кровати остались её красные кружевные стринги и записка: «Спасибо, Элли.» Внизу отпечаток губ, алый, почти кукольный. Элли провела пальцем по следу помады и тихо усмехнулась. Типа: классика. Записку она сунула в тумбочку — как память, а белье спрятала в шкаф. У неё их там было уже несколько. Каждая — маленький трофей, оставленный кем-то, кто заходил в её жизнь на одну ночь.       Элли была за секс без обязательств. Не потому что была черствой, просто не знала, как иначе. Ей двадцать один, и она никогда никого не любила. Никогда никого не впускала.       Сначала это злило, бесило. Хотелось понять, что с ней не так. Интернатская жизнь научила держать дистанцию. Никто никогда не обнимал её просто так. Не говорил, что любит, не глядя в сторону.       Она не знала, как это — быть настолько любимой, чтобы перестать хотеть любви.       Но желание — было.       Элли очень хотела любить. И пыталась. Себя заставляла.       Но всё было тщетно. Как ни дави, она оставалась пустой. Бесполезной. Холодной.       И вот так родилась одна из её песен. Та, что звучала в комнате особенно одинокими ночами, когда даже стены молчали громче всех.

«I reach for love with bleeding hands,

But stars don’t fall ones like me.»

«Я тянусь к любви окровавленными руками, Но звёзды не падают ради таких, как я.»

      Стоя в ванной, Элли смотрела в зеркало на своё лицо — в пятнах от красной помады, с растрёпанными волосами, покусанной губой и пустым взглядом.       Скинула с себя всё и закинула в машинку. Дешёвый шампунь и гель для душа — пять минут, и она почти новенькая. Почти.       Чистя зубы, глянула в телефон. Ни одного сообщения от Кэт. Странно. Обычно та писала сразу после тусовок. «Ты как? Не подохла, надеюсь.» — отправила Элли и откинула телефон в сторону, продолжая собираться.       Можно было бы отлежаться, но стены комнаты давили. Особенно на похмелье. Надо было выйти, вдохнуть шум, людей, движение.       Мятная жвачка — в рот.       Ключи — в карман.       Элли выходит.       Коридоры общежития — как отдельный мир. Колоритные студенты, в клёпанных куртках, пижамах, с зелёными волосами, с бас-гитарами за спиной. Здесь пахло свободой.       И это Уильямс безумно нравилось.       Она идёт по длинному коридору, как вдруг кто-то дёргает её за плечо.       Джесси.       Её, Кэт и Джесси называли трио, музыкальное братство. Не команда, не группа — но что-то родное. Они сразу сработались, когда их втроём поставили на важный музыкальный проект в универе.       Джесси был гитаристом и барабанщиком. Элли постоянно доставала его вопросами про медиаторы, струны, чистку грифа.       — Выглядишь так, будто тебя КамАЗ переехал, — констатировал он, с усмешкой, и Элли закатила глаза.       — Ну спасибо, ублюдок, — бросила она, и Джесси расхохотался.       Они шли по коридору, болтая, как ни в чём не бывало.       Джесси поинтересовался, где она была вчера, мол, заходил, стучался — тишина.       И Элли выдала всё сразу — про бар, про Кэт, про незнакомку и секс.       С Джесси ей не надо было играть. Всё было просто.       Без драмы. Без стыда.       Просто честно.       Кэт стояла у лестничного пролёта, оперевшись о перила, с сигаретой в пальцах. Ветер ерошил её волосы, дым изо рта поднимался вверх, как будто она выдыхала остатки вчерашней ночи. Элли замечает её краем глаза и на секунду замедляется. Утром она написала Кэт, но никакого ответа так и не получила. Это немного резануло. Не то чтобы Элли ждала — но, всё равно что-то ёкнуло внутри.       Она кивает:       — Жива?       Кэт поворачивается. На ней нет и следа от похмелья — будто не бухала, не курила, не шаталась до рассвета. Безупречно спокойная маска. Натягивает знакомую полуулыбку.       — А ты как думаешь? — отвечает, хлопает Джесси по ладони и делает очередную затяжку. — Что насчет тебя? — спрашивает она у Элли. — Как прошла ночь?       Элли будто замирает. С Джесси было просто — сказала и поехали дальше. Но сейчас… не то. Слишком личное, слишком хрупкое. Как будто если скажет, сломает что-то невидимое. Поэтому просто бросает:       — Лучше некуда.       Они втроём направляются в сторону аудиторий. У Элли сегодня всего две пары — «Теория музыки» и «Развитие слуха». Первую она решает скипнуть: слушать нудного препода, который на ходу засыпает, — только не сегодня, не после такой ночи. А вот на «Развитие слуха» она идти хочет. Это единственный предмет, который реально качает её игру, делает пальцы смелее, техничнее, освобождает звук.       У Джесси сегодня своя программа — он на барабанном, гонит на репетицию, а вот Кэт с Элли на одной паре — у обеих «слух».       Кэт вообще оказалась в музыкальном вузе случайно. Она особо никуда не собиралась, но в последний момент, по приколу, кинула заявку. Её затащила атмосфера свободы, без рамок, без пафоса. Она попала на клавишное направление — пианино, синтез, немного саунда. Не сказать, чтобы она горела этим, но тусовка нравилась.       На паре они почти не разговаривают. Элли старается впитывать то, что говорит препод — она вообще любит ловить детали, концентрироваться на нюансах. Кэт всё равно. В её взгляде читается скука, сигаретный голод и какое-то желание сбежать. Может — от этой комнаты. Может — от Элли.       И Элли это чувствует. Напряжение между ними — будто натянутая гитарная струна. Резкая, уязвимая, почти рвущаяся.       После пары Кет сразу выходит на улицу — курить. Элли идёт за ней, достаёт сигарету, встаёт рядом.       — Всё в порядке? — спрашивает, будто между делом, но в голосе чуть больше напряжения, чем она хотела.       Кэт не оборачивается, отвечает сухо:       — Да. А что?       Элли замирает. Внутри как будто пусто, но тянет задать этот вопрос:       — Я сделала что-то не так?       Кэт ухмыляется. Тушит сигарету и разворачивается к ней:       — Всё так, Элли. Более чем так, как должно быть.       Это звучит странно. Как-то… с вызовом. Двусмысленно. Элли не отвечает сразу. Только смотрит на неё, будто через стекло.       Иногда она так смотрит на людей, как будто через витрину. Словно все снаружи, а она — внутри. Отстранённо. Без доступа.       Что это сейчас было? Ревность? Упрёк? Или просто я себе придумала?       С ней сложно. С ней всегда сложно. Она может обнимать тебя ночью, а утром смотреть так, будто впервые видит. Может молчать часами, а потом вдруг сказать что-то, что оставит тебя переворачивать в голове целый день.       Наверное, Элли к этому уже привыкла. Наверное, ей это даже нравится. Это даёт ощущение настоящего. Как боль, которую невозможно перепутать ни с чем.       Она пожимает плечами и закуривает.       — Ну ладно, — говорит, делая глубокую затяжку, — тогда и вопросов нет.       Неловкую тишину прерывает Джесси — подходит сзади после своей пары, как всегда тихо, без предупреждения. Элли вздрагивает и шлёпает его по плечу:       — Однажды я убью тебя, клянусь. — сквозь легкий смех выдыхает она.       Он только улыбается, нагло вытаскивает у неё из пальцев сигарету и делает затяжку.       — Эй, — возмущённо тянет Элли, но не особо сердится. Другой бы уже получил по шее, но это Джесси. Ему можно.       Он кивает им обеим, достаёт телефон, открывает страницу универа и подсовывает под нос:       — Вот, только что выкатили. Через неделю начинается отбор. Будет жюри, серьёзное, говорят, даже из Лос-Анджелеса кого-то притянут. Месяц будут гонять всех подряд, сначала на индивидуалке, потом в командах, потом соло.       Элли вчитывается в текст, щурится — голова ещё тяжёлая от вчерашнего, но цифра в «112 участников» выделена жирным. Цепляет. Немного давит.       — Через неделю? — переспросила она. — Неплохо.       На самом деле, она знала. Все знали. Просто когда ты это читаешь чёрным по белому — становится не по себе. Сотни людей, все хотят быть «кем-то», и ты в этой куче…       — Первый этап — что хочешь, то и покажи. Вышел, сыграл, спел, станцевал хоть, если ты в заявке писал, что не двигаешься. Главное — показать, на что ты способен, — продолжает Джесси. — А потом они решат, есть ли в тебе что-то, что стоит растить. Или ты очередной «подающий надежды», который только так и останется в подвале.       — Ага, — Элли медленно тянет сигарету. — Спасибо за утреннюю мотивацию, как раз похмелье не добило.       — Потом второй этап — группы. По стилю, по подаче, по голосу, по энергетике. Сделают команды, дадут пару дней и вперед, — он говорит почти с азартом, его заводит сам процесс, даже если он в нём утонет.       — А финал? — мимоходом спрашивает Кэт, первая за долгое время включившись в разговор.       — Соло. Сцена, ты один, свет, звук, зал. Ты и всё, что у тебя внутри. Сыграй так, чтоб зал затаил дыхание. Вот и весь экзамен.       Элли ничего не говорит. Она кивает, будто приняла к сведению. На самом деле — у неё ком внутри. Сотни людей. Жюри. Сцена. Это как будто и про неё, и совсем не про неё.       Она не репетирует по ночам. Не записывает каждую реплику. Не обсасывает конкурентов. Ей плевать. Наверное.       Просто она не умеет стараться на максимум, если не чувствует отклика. А сцена — единственное место, где она хоть что-то ощущает.       Её вообще сюда затащил сам Джоэл Миллер. Бывший музыкант, преподаватель и… отец. Только отцовство его порвали об скалу — дочь умерла в шестнадцать, автокатастрофа. После этого он закрылся, ушёл из сцены, стал директором этого вуза и начал собирать таких, как Элли — с голосом, с болью, с потенциалом, который сложно держать в себе.       Элли — его алмаз. Как говорят в коридорах. Но алмаз ведь тоже можно обточить неправильно. Или вообще проебать.       Она пинает камешек на асфальте носком ботинка. Молчит.       — Пошли? — кидает Джесси, — У меня через тридцать минут класс по импровизации, если ты не передумала скипнуть свои пары, то можешь пойти со мной.       — Пошли, — отвечает Элли и затаптывает бычок.       Актовый зал был почти пустой — пара десятков человек расселись по трибунам, кто-то смотрел в сцепленные пальцы, кто-то — в телефон, кто-то — на сцену, делая вид, что им не плевать. Элли сидела в третьем ряду, почти сползшая с кресла, с капюшоном натянутым на глаза, щекой упершись в ладонь. Внизу на сцене Джесси отчаянно долбил по барабанам, пытаясь выжать из установки хоть что-то ритмично-приличное.       Выходило… плохо.       Преподаватель — сухой мужик в полосатой рубашке и с вечной морщиной на лбу — орал, что у Джесси нет чувства темпа, что он снова сбивается, и что вообще он на этой неделе не продвинулся ни на шаг. Элли с трудом фокусировалась на происходящем. Она не знала, зачем согласилась пойти на этот класс — то ли хотела поддержать Джесси, то ли просто сбежать от Кэт. Вернее, от её взгляда. От этого вечно читающего, будто насквозь. Что-то между ними происходило — Элли это чувствовала, но назвать не могла. Слов не было. Только ощущение: как будто земля под ногами чуть дрожит, едва-едва.       Глаза слипались. Кресло качало, как лодку.       И вдруг — звон. Резкий, в уши, будто по голове дали. Элли дёрнулась, подскочила, моргнула. Звонок. Пара закончилась.       А над ней — Джесси. Скривил бровь, руки скрестил на груди, смотрит так, будто она его в сердце ранила.       — Ты серьёзно? — губы его этого не говорят, но взгляд орёт. Элли морщится, сжимает глаза, подтягивается, тянется, будто только что родилась заново.       — Это похмелье, клянусь, — бурчит она, натягивая рукава. — Я старалась… Он не верит ни на секунду, но ничего не говорит — кивает подбородком в сторону выхода. Идём, мол.       Они выходят через боковую дверь, оказываются у чёрного входа, где обычно курят преподаватели и старшие. Здесь тихо. Элли достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой, вдыхает, будто этим дотягивает себя до жизни.       — Ну что, — спрашивает Джесси, — думаешь уже, что делать на отборе?       — Ага, думаю, как бы съебаться, пока не началось, — отвечает Элли с усмешкой, в которой больше усталости, чем юмора.       Он закатывает глаза, делает затяжку, выдыхает дым в сторону неба.       — Слушай, ты не слышал, кто там из Лос-Анджелеса должен приехать? — спрашивает она, скашивая взгляд. — Кто вообще это «жюри»?       — Неа, — пожимает он плечами. — Говорят, люди уважаемые, типа профи, работающие в индустрии, с продакшенами, студиями, связями… Все дела.       — Вау. Глубоко копнул, — фыркает Элли, — Спасибо, Кэп, без тебя бы не догадалась, что они «уважаемые».       Он усмехается. На мгновение между ними — пауза. Тишина.       — А ты что в анкету вписала? — вдруг спрашивает Джесси, меняя тему. — Что будешь показывать? Чем бить по чувствам?       Элли пожимает плечами, затягивается и отвечает:       — Ничего особенного. Написала: «Пишу и исполняю собственную музыку. Живу на выдохе, делаю всё на чувстве.»       Он смотрит на неё с тем выражением, с каким смотришь на слегка странного, но любимого человека. Типа: «ты чудак, но ладно, живи».       — Серьёзно? И ты думаешь, этого хватит?       — А почему нет? — спокойно бросает Элли. — Я не хотела выёживаться. Просто написала как есть. Это про меня.       Он качает головой, усмехается:

      — Ну ты, конечно, да… Никакой конкретики. Просто метафора на метафоре.       — Конкретика — для бухгалтеров, — отвечает она и выбрасывает окурок. — А я, скорее всего, сыграю на гитаре. Что-то старое. Может, даже кавер.       — Только не попса, пожалуйста, — добавляет он заранее, как бы упреждая. Элли смотрит на него с презрительным выражением:       — Господи, ты меня с кем перепутал? Попса — это ты.       — Это был один кавер на Ariana Grande! — огрызается Джесси.       — Один, который ты пел три недели подряд то бубня себе под нос, но на весь вуз, не стеснясь, — отрезает Элли. — Я до сих пор вскакиваю по ночам от «thank you, next».       Он смеётся. И в этом смехе — что-то старое, уютное, почти домашнее.       Элли была интровертом — по-настоящему близко к себе она подпустила только Райли. И то — та в итоге ушла. Забрала всё тёплое, всё хрупкое, что было между ними. Всё, кроме музыки. Музыку, к счастью, не прихватила.       С тех пор Элли никого не впускала. Ни глубоко, ни надолго. Поэтому сейчас ей странно — почти нелепо — что она вообще смогла так сблизиться с Кэт и Джесси. Полные противоположности. Кэт — пофигистичная, лёгкая, слишком красивая, но если надо и в глаз плюнуть может. Ее мало заботят окружающие. Джесси — громкий, неуклюжий, заводной, но при этом внимательный, искренний. И — главное — когда нужно, он рядом. Без драмы. Без обещаний. Просто рядом. Элли это видит. Ценит.       С ним можно не говорить — просто сидеть и дышать тишиной. Такой, что не давит.       И Джесси тоже что-то в ней ценит — в её серьёзности, сдержанности, в умении быть полезной. Элли — корень трезвости в их компании. Она — якорь. Иногда ей кажется, что она взрослее их троих. Интернат научил. Пришлось рано учиться стоять на ногах. Рано учиться не плакать. Рано учиться быть сильной, даже если не хочется.       Ещё немного постояв с Джесси, она мельком глядит на часы — уже пять. Надо бы заняться тем чёртовым проектом. Преподаватель по технике музыки выдал его ещё на прошлой неделе. Выбрать любимую песню, разложить по полочкам структуру и аранжировку, попытаться воссоздать с нуля.       На словах — легко. Но у Элли руки до этого не доходят.       Кажется, потому что песня, которую она хочет разобрать, слишком про неё.       Она прощается с Джесси. Он привычно откидывает бычок, подмигивает и уходит.       Элли возвращается в комнату. Внутри всё ещё висит сладковатый запах после прошлой ночи. Она плюхается на незастеленную кровать, тяжело выдыхает. «Надо было окно оставить открытым», — думает, но не двигается. Просто смотрит в потолок.       И вдруг — странное ощущение. Голова пуста.       Не гудит, не ноет. Просто — пусто. Может, алкоголь наконец-то отпустил. А может — в кои-то веки получилось побыть наедине с собой. Не в слезах. Не в гневе. Просто — с собой.       Вибрация телефона перебивает момент. Элли и забыла, что вообще взяла номер той незнакомки. И уж точно не помнит, чтобы дала свой. Пока она спала, та взяла её телефон и тихо, без разрешения, совершила звонок себе. Сохранить контакт.       Нагло. Почти по-хищному.       Элли это немного злит — не сам факт, а то, что она не проснулась.       Она свайпает экран:       «Не могу забыть твои прикосновения, это было незабываемо… повторим сегодня?»       Элли усмехается. Коротко. Без смайла:       «Сегодня занята.»       Телефон летит на край кровати. Она тянется к гитаре.       Хочется спрятаться в звук. Сегодня она не хочет быть чьей-то ночью. Сегодня она хочет быть своей.