In Minor Keys

      Запах сигареты резал утренний воздух, смешиваясь с лёгкой сыростью Джексона. Элли, как обычно, сидела на подоконнике узкого балкончика на третьем этаже музыкального корпуса, свесив одну ногу вниз. Курить здесь было нельзя — но кому какое дело? Особенно, если ты Элли Уильямс.       Снизу доносились обрывки джазовых партий — студенты с младших курсов прогоняли свои соло в перерыве между парами. Элли закатила глаза и затянулась поглубже. Саксофон пищал, будто в протест.       — Эл! Элли, ты сейчас с ума сойдёшь! — голос прорезал её одиночество, как бритва.       Кэт ворвалась на балкон с такой скоростью, будто ей грозила смерть, если она не донесёт новость. Лицо пылало, глаза блестели, в руках — телефон, с которого всё и началось.       — Ты слышала? У нас будет конкурс. Не просто конкурс, Элли. Республиканцы. Чёртова Republic Records.       Элли приподняла бровь, не меняя позы.       — Чё за «республиканцы»? Мы на митинг идём или на кастинг? — хмыкнула она, стряхивая пепел.       Кэт закатила глаза:       — Серьёзно, Эл. Это шанс всей жизни. Победитель — контракт. Настоящий. С лейблом. С продюсерами. С альбомом. Они будут у нас, на кампусе. Живьём. Уже в следующем месяце.       Сигарета дрогнула в пальцах Элли. Она не собиралась участвовать. Не сегодня, не через месяц — вообще.       Но сердце всё-таки стукнуло иначе.       Она вспоминает Райли, интернатские годы. Им тогда было по восемнадцать: у Элли ветер в голове, бесконечная любовь к музыке и полное отсутствие плана на будущее. Она жила моментом. Райли была другой — Элли часто называла её «старухой» за серьёзность и рациональность. Особенно если учесть, что полжизни они провели в интернате, словно в клетке. Райли цеплялась за любую возможность. Именно поэтому, когда она заметила в галерее телефона музыкальную запись, сделанную Элли, без колебаний решила показать её миру. Она знала, что Элли будет злиться, знала, что влетит по первое число, но иначе поступить не могла. Такой талант просто не должен быть заперт в четырёх стенах.       — Ты совсем с ума сошла, Райли? Кто дал тебе, чёрт возьми, право?.. — шатенка пыталась держаться, подбирая слова, но злость и обида пробивали её насквозь. — Мне только что звонил директор музыкального вуза! Говорил, что восхищён моим пением, что я «алмаз» в его коллекции за последний год! Старый дед, будто говорил не с человеком, а с товаром! — Элли активно жестикулировала, металась по комнате, нервничала, а Райли молча выслушивала поток претензий, скрестив руки на груди и опираясь о старый деревянный шкаф. — И всё это из-за тебя! — тычет Уильямс в грудную клетку подруги. — Зачем ты это сделала? Я просила тебя? Знала, что не стоит доверять тебе свои записи! Лучше бы взяла камеру в прокат на последние деньги — зато запись точно осталась бы при мне!       — Ты закончила? — спокойно, даже с лёгкой усмешкой произносит Райли, медленно подходя к всё ещё взбешённой подруге. — Послушай, Элли, я знаю, что поступила не совсем правильно, но…       — Не совсем?! Это, блять, мягко сказано! — Элли опускается на диван, замолкая, и Райли продолжает, заметив, что пыл подруги понемногу спадает:       — Я просто хочу, чтобы ты поверила в то, что твой талант достоин большего, чем эти четыре стены. — Райли садится на корточки перед Элли, аккуратно смахивает слезу с её щеки. — Я делала много херни и часто виню себя за это. Но единственное, в чём я уверена на сто процентов — я правильно сделала, когда познакомила тебя с музыкой. Когда показала тебе, что чувства можно передавать без слов. Что не обязательно прятаться в себе и в своём дневнике. Что можно отдавать что-то прекрасное миру и при этом освобождаться от боли.       Эти слова пробирают Элли до дрожи. Она вспоминает, как однажды, в июльский вечер, Райли поймала её за очередным депрессивным эпизодом — Элли уткнулась в дневник, что-то яростно писала, как всегда. И тогда Райли вручила ей гитару. Просто протянула, сказав:       — Играй.       Элли тогда посмотрела на неё как на сумасшедшую — она даже аккорды зажимать не умела. Но Райли не отступила: села рядом и помогла взять первый аккорд.       С тех пор началась её бесконечная любовь к музыке. Она нашла в ней спокойствие, опору, надежду. Пряталась в текстах песен, струнах, нотах. Жила моментами, когда по вечерам садилась за потрёпанную гитару от Райли и играла то, что просила душа.       — А ты? Я не могу и не хочу тебя бросать… — сквозь слёзы произносит Элли, которые темноволосая с улыбкой стирает ладонью.       — Обо мне не беспокойся. Мы будем на связи. Но даже если когда-то потеряем её… ты будешь вспоминать меня через свои песни.       Элли напрягается от этих слов, отрицательно мотает головой.       — Не говори так. Не хочу даже думать об этом бреде.       Но слова Райли оказались пророческими. После успешного поступления Элли в музыкальный университет Джексона их связь стала угасать. Встречи становились всё реже, переписки — всё суше. С каждым днём находилось меньше тем для разговора. И в какой-то момент всё сошло к «Привет, как дела?» — «Всё норм. У тебя?». Элли перестала делиться университетской жизнью, а Райли — интересоваться.       К 21 году Элли потеряла единственного важного человека в своей жизни — ту, кто сделала её собой.       Сигарета докурена, и из раздумий Элли вырывает Кэт, активно стуча по плечу:       — Эй! Ты так рада, что застыла? Или что с тобой?       Элли оборачивается, тушит сигарету о бетон и соскальзывает с подоконника, стряхивая пыль с рук.       — Ты тоже будешь участвовать? — она помнит, как Кэт относится к конкурсам: терпеть не может общественное внимание, толпы, хотя постоянно зависает на тусовках и в клубах. Разница лишь в том, что эти тусовки — для своих: тату-мастера, субкультуры, андеграунд. Элли такое не нравится, поэтому она мягко отказывает, когда Кет в очередной раз зовёт накидаться в переоборудованной подсобке.       — Не-а. Мне, что, заняться нечем? — хмыкает Кэт. — Тем более, у меня следующий месяц весь забит клиентами. Все внезапно захотели тату. А ты знаешь — моё дело для меня свято. — Она протягивает Элли листы для подачи заявки. — Хочу, чтобы участвовала ты.       Уильямс слегка улыбается и берёт бумаги.       — Кстати, — внезапно вспоминает она, приподнимая бровь, — насчёт тату. Надеюсь, у тебя найдётся время для меня? Хочу, чтобы ты наконец добила этот несчастный папоротник на моём предплечье.       Кэт с игривой усмешкой кивает:       — Для тебя у меня всегда найдётся время.       Общежитие. Элли сидит на кровати, перед ней — мятые листы анкеты, какие-то заметки на полях, ручка, исцарапанный блокнот и кофе, который давно остыл. В комнате пахнет ладаном, сыростью и слегка прожжённым одеялом — напоминание о неудачной попытке закурить, лежа.       Она ссутулена, держит анкету в руках, вчитывается, будто там что-то может внезапно измениться, если смотреть долго. И вот в какой-то момент… решает. «А похуй». Кликает на сайт и начинает заполнять.       В животе странно скручивает. Это страх. Интерес. Но главное — шанс. Такой же, какой когда-то дала ей Райли. Элли тогда злилась — за резкие слова, за внезапные решения, за то, как та просто исчезла. Но сейчас… сейчас она, чёрт возьми, благодарна. За пинок. За память.       Она открывает сайт своего универа — Jackson School of Music & Performance, кликает по разделу конкурса, вводит данные:

Элли Уильямс, 21 год, Джексон.

Факультет — перформанс.

Основной инструмент — гитара.

Пишу и исполняю собственную музыку.

Живу на выдохе, делаю всё на чувстве.

      Отправляет.       На секунду просто сидит, вслушиваясь в гул тишины, потом тяжело откидывается на спинку кресла. Тело ноет, глаза щиплет от усталости. Она машинально тянется за пачкой сигарет, достаёт одну, подносит к губам — и в этот момент звонит телефон.       Кэт.       Элли щёлкает зажигалкой, затягивается и отвечает, не меняя позы.       — Да?       На том конце Кет орёт что-то про подонка с работы. Мудак, устроил скандал, пообещал не платить. Всё как обычно — только голос Кэт злой, сорванный, будто она сдерживает слёзы.       Элли слушает. И одновременно не слушает. У неё в голове — гул, туман. Хочется что-то сказать, но нет сил. Поэтому она просто перебивает:       — Слушай… пошли бухнём?       На том конце — пауза.       — Серьёзно? — удивлённый смешок. — Ты, блять, в клуб? Ты ж туда реже, чем я на йогу.       — Ну вот. Тем более повод. Давай, я за тобой зайду.       Кэт не раздумывает.       — Жду.       Кэт решает не ждать. Пишет Элли короткое «я иду навстречу» и выходит в ночь. Через десять минут они почти сталкиваются на углу знакомой улицы, возле вечно закрытого книжного. Элли замечает её сразу — Кэт, как обычно, вся в оверсайзе: худи на два размера больше, мешковатые штаны, а поверх — старая куртка, на которой можно найти следы всей её кочевой жизни. Но в этот раз у неё что-то… иное. Лицо.       Яркий макияж. Чёрные, острые, как лезвия, стрелки. Контраст с остальной неряшливостью делает её почти пугающе красивой.       — Ну нихуя себе, готесса, — Элли прищуривается и усмехается, — тебе идёт.       Кэт смущается, прячет взгляд и слегка розовеет. Элли это замечает — и просто улыбается в ответ. Без шуток, без наездов. Просто — «вижу тебя».       Они идут к бару, разговаривая. Кэт продолжает свою песню про клиента-мудака: не заплатил, нахамил, швырнул банкой краски (ну или почти). Элли слушает. Не кидается советами — она их и сама терпеть не может. Просто кивает, поддакивает в нужных местах. Кэт — не из тех, кто ищет решения. Она хочет быть услышанной. Элли знает это. Она слушает.       И вот они уже у бара. На входе двое охранников, какие-то усталые морды, один вон даже не смотрит в глаза — просто сканирует документы и кивает. Проходите.       Внутри всё как всегда. Полуголые стриптизёрши на подиумах, кто-то ржёт, кто-то блюёт, бармены похожи на зомби, музыка — грохот и вибрации, как будто кто-то бьёт по грудине изнутри.       Элли устраивается за стойкой, скидывает куртку, обводит взглядом зал, цепляется глазами за барменшу — короткие волосы, чёткие скулы, взгляд из разряда «мне скучно, но я могу сделать твой вечер лучше».       — Два шота текилы, — бросает Элли.       Кэт удивлённо вскидывает бровь, но молчит. Просто принимает шот из рук барменши. Глаза у неё всё ещё подведены, взгляд — тяжёлый, но в нем уже начинает плясать что-то пьяное, беззаботное.       Шоты уходят один за другим. Время смазывается. Кэт смеётся громче, начинает пританцовывать на месте, забывает про клиента, про говно на работе. Элли — нет. Элли всё ещё где-то внутри себя, пьёт, но остаётся на плаву.       Пока не замечает.       Незнакомка за барной стойкой. Её пальцы. Как она смешивает, как двигается — Элли будто впервые замечает тело. И это тело пиздец какое красивое. Особенно в полумраке, под светом неоновых ламп, с блестками на шее и чуть раскрытыми губами.       Элли тупо залипает. Пялится. Даже не пытается это скрыть.       И она не замечает, как точно так же пялится на неё Кэт. Только взгляд у Кэт — не любопытный, а колкий, будто кинжал в ребро. Ревность. Она точит зубы за улыбкой, подливает себе ещё и молчит.       Элли наклоняется к барменше, что-то говорит ей на ухо — и их лица оказываются неприлично близко. Девушка улыбается в ответ, томно, будто уже знает, как закончится этот вечер.       Кэт скрипит зубами. Делает вид, что смотрит в сторону. А на самом деле хочет швырнуть шот в стену.       Элли достаёт телефон. Протягивает. Та вбивает номер с лёгкой ухмылкой. Пальцы — медленные, нарочито ленивые. Элли заворожена.       — О, ну охуенно, — наконец не выдерживает Кэт, с полуигривым, но хриплым тоном. — Серьёзно? Ты хоть другим потрахаться дашь шанс?       Элли оборачивается, смотрит на неё и пьяно улыбается.       — Слушай, у меня секса не было месяц. МЕСЯЦ. А тут судьба кидает в меня горячей незнакомкой, а я что, дура, отказываться?       Она смеётся. Громко. Искренне. Слишком искренне.       Кэт смотрит на неё. Улыбается в ответ, но улыбка — кислая. Внутри всё греется и горит, но ни одного слова наружу. Только глоток алкоголя — и взгляд мимо, будто ей плевать.       Хотя совсем не плевать.       Элли откидывается на спинку дивана с видом блаженного, расплывшегося удовлетворения. Музыка вроде бы стихает, голоса становятся глухими, как будто все вокруг ушли в другой клуб. Но нет — просто еще один шот, потом ром, потом бог знает что ещё. Элли уже не помнит, что именно заказала, и, если честно, ей уже плевать.       Она смотрит в потолок — огромная люстра с кучей хрустальных квадратов, будто в галлюцинации, начинает плыть, рисовать узоры, как калейдоскоп. Где-то сбоку Кэт. Устроилась удобно, рядом. У неё уже есть какая-то девчонка, хихикает что-то ей в ухо. Элли косится краем глаза: то ли Кэт специально выбрала такую куклу, чтобы выбесить её, то ли просто хочет забыться и трахнуться. Но Элли всё равно. Совсем. Даже Кэт, красивая, странная, прикольная, — просто подруга. Навсегда.       Проходит ещё какое-то время. Люстра плывёт всё медленнее, а губы Элли расползаются в глупой, пьяной улыбке. Она почти готова отрубиться, закрыть глаза и забыться… Но чья-то дерзкая, очень уверенная ладонь ложится ей на бедро. По коже пробегает электричество.       Элли приподнимает голову. В поле зрения влетает красная макушка. Барменша. Та самая. Она наклоняется, улыбка на губах — дьявольская, красивая.       — Привет, я освободилась…       Звучит как из подвала, через толщу воды, но Элли ловит суть. И не думая, с улыбкой даёт ей сочный хлопок по заднице — мягко, с намёком, что она только начала.       Незнакомка вздрагивает — приятно. Элли скользит взглядом по толпе, ищет Кэт. Она должна знать. Элли не из тех, кто просто исчезает. Ну, почти не из тех.       Кэт у стойки. Заказывает очередной шот. Элли подходит, держит девушку с огненными волосами за талию, как будто они давно знакомы, как будто они уже вместе. Нагибается к уху Кет.       — Я ухожу. Домой. Позвони, если что.       Кэт смотрит на неё. Сканирует взглядом. Видит всё: руки Элли на талии незнакомки, как та прижимается, как Элли расплывается в улыбке, будто впервые за неделю чувствует себя живой. В груди у Кэт — взрыв, буря, шторм. А снаружи — только лёгкий кивок и:       — Повеселись.       Элли улыбается. Кивает. И, не оглядываясь, растворяется в толпе, держа красную макушку при себе.       Элли сжимает её крепче, прижимает бедром, будто боится упасть. То ли потому что пьяная в хлам, то ли потому что руки этой девушки — крепкие, правильные, нужные. Она чувствует себя в них, как в спасательном круге. Или в ловушке. И то, и другое возбуждает.       Они идут по пустой улице, немного шатаются, смеются беззвучно, будто в них застряли голоса. Мимо — ни души. Как будто весь мир свернулся в маленькую петлю, где только Элли, барменша, и раскалённая кожа, под которой всё гудит.       Они не знают имён. Возрастов. Ни одной грёбаной детали. Только запахи, прикосновения и то, как пальцы скользят по пояснице. Только это — и больше ничего.       В общежитии — тишина. Третий час ночи. Коридоры будто вымерли. Неестественно. Слишком тихо, слишком спокойно. Элли не привыкла к покою, ей в нём тревожно. Но она не думает об этом. Она думает о губах на своей шее.       Ключ дрожит. Щелчок. Дверь. Свет не включают. Девушка заходит первой, Элли за ней, всё ещё прижимаясь. Тела цепляются, как липкие ленты. Уильямс пытается говорить, играет:       — Можешь принять душ, если хочешь…       Но не успевает договорить. Незнакомка разворачивается, хватает её за затылок, и всё — пошло по накатанной. Губы. Ментол. Клубника. Слишком сладко. Слишком… возбуждающе. Обычно Элли ненавидит такие ароматы, но сейчас они как наждак по нервам — больно, сладко, плотно.       И в этот момент — касание. Пальцы на заднице. Уверенные. Элли тихо выдыхает. Смотрит в глаза. И резко — хватает за бёдра, поднимает, несёт, бросает на кровать, будто к чёрту все слова.       Барменша смеётся, скидывает лифчик. Элли стоит, смотрит. Медленно, почти лениво скользит глазами по телу. Красные, полупрозрачные стринги. Они её буквально бесят. Потому что слишком хороши.       — Прости, котик, — шепчет Элли и — зубами. Один рывок, и ткань уходит в сторону, как шелест листьев.       Она наклоняется. Медленно. Губами — вдоль бедра. Чуть дольше, чем надо. Языком — через внутреннюю сторону. Вдох — пахнет жаром, солью, духами. Мокрая. Влажная. Уже. Элли улыбается сама себе, почти злобно.       Язык касается точки — сразу. Уверенно. Без церемоний. Барменша всхлипывает, будто кто-то включил ток. Руки вцепляются Элли в волосы. Бёдра чуть сжимаются, потом отпускают. Она ещё не успела собраться — а Элли уже полностью между ног, лижет, изучает. Как будто это карта. Как будто каждая складка — маршрут.       Скользит кругами. Медленно. Потом быстро. Элли чувствует, как под ней дёргается тело, как девушка шепчет «да, бля… вот так, да…» — и стонет, уже громко, будто вся общага должна знать.       Элли кладёт руки ей на живот, фиксируя. Лижет — дольше. Глубже. И слышит, как та теряет контроль. Судороги, всплески, бёдра дрожат. Элли вводит два пальца. Медленно. Скользко. Барменша кричит. Изогнутая, сломанная. В ней всё взрывается.       Элли не останавливается — пока всё не затихает. Пока тело не перестаёт трястись. Пока всё не замерло. И тогда — облизывает губы. Медленно. Вкус девчонки. Чужой. Неожиданно близкий.       Поднимается, целует её в губы, мягко. Та не двигается. Только дышит тяжело, как после падения с высоты.       — Ты… — выдыхает она. — Это моя лучшая ночь. Как тебя зовут?       Элли улыбается. Скользит пальцами по её груди, легко.       — Имя, — повторяет та. — Я… я хочу знать.       Элли встаёт, ищет сигарету, прикуривает. Долго молчит. Потом смотрит ей в глаза, с каким-то странным, почти нежным высокомерием.       — Тебе зачем? Чтобы забыть на утро?       Та смеётся, но взгляд не уходит. Чуть испуганный. Чуть одержимый.       — Чтобы я знала, кто меня сегодня разрушил.       Пауза.       Элли делает затяжку, выдыхает в потолок. Потом склоняется к её уху, шепчет:       — Элли.