In Minor Keys

      День тащится, как бесконечный саундчек перед концертом, где всё будто звучит, но ничего не трогает. Скучные пары, серые лица, зевота, застрявшая где-то между висками. Воздух в аудитории спертый, пахнет пылью и чьим-то дешёвым дезиком, который только сильнее душит. Элли сидит в полуподвешенном состоянии, похмелье давит на плечи, тянет вниз, голова будто в вате. Глаза слипаются от монотонного голоса препода по истории музыки — он бубнит, как будто читает сказку на ночь, и если бы не жёсткий пластиковый стул, Элли давно бы отключилась.       Её взгляд медленно плывёт по партам, по затылкам одногруппников, всё будто размыто и лишено смысла. Движения вокруг — отрывочные, как в замедленной съёмке, и всё это кажется чужим, ненужным.       И тут — звонок.       Громкий, резкий, как удар по нервной системе. Элли вздрагивает всем телом, будто её вернули к жизни дефибриллятором. В груди отзывается неприятным толчком. Встаёт, нехотя, по инерции.       Кэт так и не появилась. Ни утром, ни на общей паре, которая должна была быть сейчас. Обычно она хотя бы написала. Что-нибудь. Хоть точку.       Ничего.       Уильямс неохотно тащит за собой гитару, ремень давит на плечо, будто напоминая о каждом лишнем глотке вчера. Выходит из аудитории, медленно, словно воздух стал гуще, и нащупывает в кармане пачку сигарет. Пальцы цепляются за смятый картон, который она почти вытаскивает, и сквозь гул студентов, смех, хлопанье дверей замечает Джесси. Стоит у окна, что-то резко говорит в телефон. Когда замечает её, обрывает разговор и идёт навстречу.       И теперь, когда они снова встречаются у выхода, внутри у Элли что-то сжимается — не в желудке, а глубже, под рёбрами. Джесси подходит с тем же привычным выражением, но она сразу чувствует: он на взводе. Мысль спросить, что случилось, мелькает почти автоматически, но тут же гаснет — словно инстинкт подсказывает, что лучше не лезть.       — Ну что? — спрашивает он, в голосе нет привычной лёгкости. — Ничего?       — Нет, — коротко отвечает — Ни сообщений, ни звонков. Она даже не читала мои.       — У меня — то же самое, — сжимает губы, взгляд на секунду уходит в сторону. Лицо становится чуть жёстче. Короткий кивок. — Пошли к ней.       Пока идут по коридору, затопленному блеклым дневным светом, Элли вяло тянет ноги и одной рукой глубже затягивает резинку, собирая волосы в небрежный полухвост. В черепе застрял глухой бас — тянущий, вязкий, — и каждый шаг отдаётся эхом, будто кто-то под ногами держит пустой барабан. Но даже сквозь вату в голове мысли всё равно цепляются за одно и то же: а вдруг Кэт просто… сдалась? Напилась, как она. Может, ей тоже стало хреново после их разговора, ведь вчерашний день был странный. Настолько странный, что Элли до сих пор не понимает, как его прожила.       Они подходят к двери. Джесси идёт первым, стучит — в ответ тишина. Пробует ручку — заперто. Элли уже готова что-то сказать, но замечает — на уровне глаз, чуть криво приклеена записка. Бумажка из блокнота, корявый почерк, буквы будто спешили и цеплялись друг за друга.

«уехала к подруге на пару дней, не скучайте. телефон отключен. хо»

Оба молча вчитываются в кривые буквы. Секунды тянутся, как жвачка, прилипшая к подошве. Потом переглядываются — в этих взглядах нет вопросов, лишь недоумение. Элли морщит лоб, будто перечитывает про себя, проверяя, не пропустила ли что-то.       — Серьёзно? — бормочет она, голос глухой. — Ни смс, ничего. Просто записка.       Джесси слегка разводит руками, будто сдаётся:       — Ну… видимо, так проще.       Элли прикусывает губу. Слова продолжают зудеть в голове, как песчинка в глазу. Что значит «телефон отключен»? Почему нельзя было просто написать: уехала, всё ок. Или кинуть смайл. Хоть что-то, что говорит: я в порядке.       Боялась, что начнут спрашивать? Не хотела объяснять? Или просто решила вырезать их из этих дней, как ненужный кусок ленты?       Отходит чуть назад, прислоняется к прохладной стене, закрывая на секунду глаза. Умно, Кэт. Слишком умно. Выбраться из всех разговоров, не говоря ни слова. Как всегда.       Ещё пару секунд Элли смотрит на записку, будто в ней мог появиться новый слой — объяснение, подтекст, хоть дурацкая шутка. Но нет. Всё то же сухое, безликое «не скучайте».       Срывает её с двери. Бумага чуть хрустит в пальцах, но Элли не сжимает её — просто бросает в ближайшую урну. Лист падает почти беззвучно, как будто и не существовал вовсе.       — Ладно, — выдыхает, разворачиваясь. Голос ровный, но в нём вязкое раздражение. — Пошли отсюда.       Джесси не задаёт лишних вопросов. Просто идёт рядом, шаг в шаг. По коридору тянет пылью и кислым, застоявшимся воздухом от кондиционеров. Лампочки под потолком гудят, как будто тоже устали.       Уильямс идёт быстро, будто хочет вырваться подальше — из этого коридора, из этой тягучей паузы между словами, между людьми. Плечи напряжены, пальцы в карманах сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. В висках стучит, в груди глухо ноет, и в голове звенит: решила отойти? исчезнуть? исчезай. Хочешь тишины — получай. Когда приедешь — поговорим. Или не поговорим. Не буду тянуть, не буду спрашивать — мне хватит сил.

***

      Следующие дни проходят вяло, размыто. Без Кэт — всё как-то тише, будто университет стал на пару градусов холоднее. Звуки коридоров глуше, даже смех чужой — как из другой комнаты. Элли не пытается разобраться, скучает ли. Она просто существует: от пары до пары, из автомата пьёт горький, водянистый кофе, машинально листает телефон, иногда долго смотрит в потолок, пока мысли сами не расползаются в стороны. Ту девушку из бара она больше не видела. Исчезла так же внезапно, как и появилась. Только на утро оставила записку:

«Спасибо, Элли… От Лары.»

      Банально до зубной боли. Точно так же она писала в прошлый раз — только без имени. Теперь — имя. Какая щедрость. Элли даже не моргнула. Просто скомкала листок и бросила в урну. Имя ей было ни к чему. Да и сама девушка — тоже.       Джесси тем временем полностью ушёл в подготовку к конкурсу. Занимается каждый день до поздней ночи. Меняет концепции, спорит с барабанщиком до крика, потом решает играть один. Электрогитара, альтернативный трек, минимум сопровождения — максимум драйва.       Недавно родители прислали ему подарок — новенькую, как с иголочки гитару. Матовый чёрный корпус, аккуратные хромированные детали. Он называет её «зверем» — и, чёрт возьми, она действительно рычит, когда он берёт первые аккорды. Элли слушает рассказы, кивает в нужных местах, иногда даже улыбается. И правда рада за него. Но где-то в глубине всё равно щемит.       Круто, когда у тебя есть родители.       Круто, когда кто-то может поддержать. Просто быть рядом — даже на расстоянии.       У неё такого не было. Её единственная «поддержка» — это стипендия, на которую живёт. Гитара — старая, потёртая, с облупленным грифом, с которой она уже пережила больше, чем с кем-либо. Песни — репетируются в наушниках, шёпотом, чтобы соседи не слышали.       Эти дни — пустые. Никакой драмы, никакого накала. Только тишина, вязкая и равнодушная. Элли будто ждёт, что внутри что-то сдвинется, как перед началом дождя, но ничего не двигается. Пробует писать — строки не складываются. Берёт гитару — звук раздражает, цепляется за уши, как назойливая муха. Листает старые песни и замечает, как тускнеют даже любимые аккорды, будто кто-то выкрутил из них свет.       Элли злилась на себя — без вспышек, тихо, будто под кожей. Снаружи всё выглядело ровно: приходила, садилась, играла. Но внутри — тягучий ком, мешающий дышать. Слова не шли. Аккорды цеплялись друг за друга, словно сопротивлялись. Она делала вид, что ей всё равно на короткую безликую записку, на внезапный уход Кэт. Но стоило остаться одной, как в груди что-то сдавливало, перекрывая воздух.       В голове застряло одно и то же: «конкурс, Кэт, конкурс, Кэт». Имя держалось упрямо, как запах дыма в одежде.       Джесси видел, как она гаснет. Не спрашивал, не торопил. Просто тянул на репетиции, иногда в полушутку угрожая вынести ее излюбленную гитару, если она сдастся. И Элли шла. Не потому что хотелось — потому что иначе утонула бы окончательно.       Но в какой-то момент решила: хватит. Не было ни крика в подушку, ни резких жестов — просто тихое «всё». Как будто внутри щёлкнул замок. К чёрту переживания по человеку, который уехал выключив телефон.       Заставляла себя приходить на репетиции даже тогда, когда тело тянуло в постель, а голова гудела от усталости. Сидела с гитарой, пока пальцы не ныли, пока голос не хрипел. Каждый раз уходила с приятным, усталым гулом в теле, который заглушал внутренний шум. Конкурс, раньше — пустая галочка, теперь стал стеной, за которой можно спрятаться.       Дни до выступления слились в тусклую ленту, где менялись только тексты песен и порядок аккордов. Звонки с приглашениями в бар стали редкими — и почти всегда следовал ответ: «не могу, репетирую». Даже когда Джесси звал «просто выпить пива», она отмахивалась — ноги наливались свинцом, а голова пустела, как после долгой дороги.       Домой возвращалась и падала на кровать, не включая свет. Иногда засыпала прямо в джинсах, не от усталости, а от переизбытка звука за день.       Музыка снова стала чем-то живым, осязаемым. Элли держалась за неё, как за спасательный круг, а всё остальное — люди, разговоры — размывалось. Оставались только репетиционная сцена, мягкий свет лампы и пальцы, стирающие кожу до красных полос. Чем глубже она в это уходила, тем меньше оставалось сил на что-то ещё.       Первый этап конкурса уже через день, а Кэт всё ещё нет. Элли, хоть и научилась на время глушить мысли о ней, всё равно чувствовала, как в груди что-то тянет. Она не поднимала головы от струн, цепляясь за каждую ноту. Пальцы скользили по грифу, но внутри было пусто.       Джесси возился с проводами, проверял гитару, щёлкал тумблерами. Иногда бросал короткие взгляды — как Элли всё сильнее вжимается в инструмент, как голос становится хриплее.       — Если так продолжишь, — нарушил он тишину, не глядя прямо, — к конкурсу голос сядет.       Слова ударили неожиданно, как щелчок по струне. Элли чуть дёрнула плечом, но продолжила играть.       — А что, по-твоему, мне делать?       Джесси пожал плечами.       — Для начала — перестать рвать связки, будто пытаешься перекричать поезд.       Уильямс выдохнула откинувшись на спинку стула.              — Мне помогает. Это проще, чем сидеть и думать.       — Знаю, — голос остался мягким. — Но конкурс через день. Ты хочешь выйти туда, звуча как пропитый бард из подвала?       Элли усмехнулась в пол, пряча глаза.       — Может, это мой стиль.       — Стиль — когда можешь петь как хочешь. А сейчас ты себя добиваешь, — он поставил гитару на стойку подойдя ближе. — Пятнадцать минут перерыва. И не спорь.       «Вот это условия» — пронеслось в мыслях.       — И что, мы будем молчать?       — Нет, — ухмыльнулся он. — Ты расскажешь, что с тобой происходит.       Пальцы сильнее вцепились в гриф.              — А что со мной происходит?       Джесси усмехнулся, наклонив голову.       — Что-то, что ты пытаешься скрыть, Эл. Ты у меня как открытая книга — хоть и прячешься за гитарой, но видно, что тебя что-то жмёт. Ты всегда с музыкой на «ты» — даже если вокруг пиздец, садишься и играешь. А сейчас? То силком тянуть к инструменту надо, то репетируешь до хрипоты, будто заглушаешь совсем не музыку.       Элли молчит, сжимая ладони. Джесси её чувствует — это ясно. Он умеет видеть ту Уильямс, что глубже аккордов. Но открываться — другая история.       — А что, в этой твоей книге нет ответа?       — Может и есть, — звучит с полувздохом. — Но, кажется, ты сама в нём ещё не разобралась.              Их разговор обрезал шум за дверью — глухой грохот, смех, быстрые шаги. Через пару секунд дверь в репетиционную распахнулась, и внутрь ввалились студенты — с громким хохотом, перебивая друг друга. Запах дешёвого кофе и холодного воздуха потянулся следом.       Среди них был Алекс — тот самый барабанщик, которого Джесси гонял на репетициях, а в итоге решил выступать без него. И замечая этих двоих на пару секунд в воздухе повисла странная пауза. Смех будто споткнулся, застрял где-то на полуслове.       Но Алекс быстро заполнил тишину — подскочил к Джесси, с размаху толкнув его в плечо, как старого кореша.       — Эй, чувак, ты чего тут киснешь?       Джесси чуть дёрнулся назад, губы скривились в ту самую кривую полуулыбку, которая обычно значила «я не в настроении для этого цирка».       Алекс скользнул взглядом по Элли — та не перестала вертеть медиатор в пальцах, но уголок рта чуть дёрнулся вниз.       — О-о, у нас тут вообще тоска, — протянул он с нарочитой лёгкостью, — слушайте, а давайте сегодня вечером в бар? Проветримся перед первым этапом. Музыку, как говорится, лучше с пивом переваривать.       Он обвёл всех взглядом, словно не сомневался, что это отличная идея. А Джесси перевёл взгляд на Элли — чуть дольше, чем обычно. Слегка приподнял брови: «Ну?». Смотрел так, будто всё, о чём они говорили пять минут назад было не про репетиции и не про голос, а про то, что ей стоит снова выйти к людям.       Элли ощутила этот взгляд как лёгкий толчок в спину. Прокрутила в голове десяток причин отказаться — и ни одна не показалась достаточно веской. Плечи чуть опустились, дыхание вернулось. Выдох — и лёгкий, почти невидимый кивок.       — Вот и отлично! — в тот же момент, будто выстрелив из-за угла, влез Алекс. Его голос был слишком громким после этой тишины. Он с каким-то дурацким, щенячьим восторгом хлопнул Джесси так, что тот едва не потерял баланс. — Общий сбор после десяти, во дворе общаги. И не опаздывайте.       Алекс что-то ещё крикнул своим, и они, переговариваясь быстро скрылись в коридоре, унося с собой весь шум. Звук их шагов постепенно растворился, и репетиционная снова погрузилась в вязкое, неподвижное молчание.

***

      В комнате было тихо. Элли стояла перед зеркалом, уставившись на своё отражение, и чем дольше смотрела, тем сильнее хотелось отвернуться. Лицо бледное, волосы сбились в какой-то бесформенный узел. Репетиции вытянули из неё всё — не только голос, но и цвет.       Вздохнула, машинально потянулась к телефону. Экран загорелся — пусто. Ни одного сообщения от Кэт. Всё так же. Уильямс ненавидела этот жест — дёрганый, автоматический, будто сама себе подставляла. Пальцы сжались вокруг гаджета чуть сильнее, чем надо. Она отложила его на стол, отвернувшись от зеркала.       Ванна. Холодная вода на лицо. Резкий запах мыла. Вытерлась. Из шкафа вытащила чистую клетчатую рубашку, натянула джинсы. В карман положила несколько купюр и пачку сигарет. Подошла к двери, уже собираясь выйти, когда экран снова загорелся.

не смей не прийти. я знаю, где ты живешь. — Джесси.

      Пару секунд просто сверлила взглядом слова, чувствуя, как где-то под рёбрами медленно расправляется тёплый комок. Она почти слышала его голос — наглый, с этой ухмылкой в полтона. И всё же на лице появилась тень раздражения, как будто он только что вытащил её из собственных мыслей и заставил подчиниться. Уголок рта дрогнул — то ли усмешка, то ли усталость. Телефон скользнул в карман.       Спустилась вниз медленно, будто у каждой ступени был свой вес. Лампы в пролётах лестницы моргали, отбрасывая рваные тени на стены. На нижнем этаже пахло чем-то жареным и дешёвым стиральным порошком.       Во дворе уже слышались голоса — кто-то громко ржал, кто-то стучал по периллам, имитируя ритм. Воздух был густой, ночной, с запахом сигарет и влажного асфальта.       Она шагнула на холодный бетон крыльца и задержалась, глядя на толпу: кучка ребят из соседних комнат, кто-то с пивом, кто-то в спортивках, Алекс в центре, жестикулирует так, что едва не сбивает кого-то локтем. Уильямс стоит на верхней ступеньке, как зритель перед сценой, на которую её не звали. Потом всё-таки сошла вниз, в шум, который шёл мимо неё, даже когда был совсем рядом. «Ну нахрена я это делаю.» Джесси заметил её первым — поднял взгляд поверх чужих плеч, чуть прищурился, как будто проверяя, не мерещится ли. В его лице промелькнуло короткое «наконец-то», но он не двинулся с места, только отвёл бутылку от губ и что-то бросил соседу вполголоса. Алекс же заметил Уильямс секундой позже, и это было куда громче: резко вскинул руку, как будто ловил такси, и заорал через весь двор:       — Элли! — так, что пара ребят у гитары сбились с ритма.       Улыбка расползлась по его лицу слишком быстро, будто они давние знакомые, которые не виделись много лет. Уже через пару шагов он расталкивал всех на своём пути, не заботясь о том, что проливает кому-то пиво на кроссовки, и еще больше его не заботили недовольные возгласы и ругань тех, кому не повезло.       На крик ответила не сразу — тело словно не хотело двигаться быстрее, чем нужно. Но когда Алекс почти уцепился за неё, дернув за рукав — позволила себе улыбнуться — небольшой, почти робкий жест.       Джесси медленно подошёл, встав рядом.       — Ну что, — слышит под ухом, — готова?       Кивнула, отметив, что ребята вокруг уже слегка под шафе — хотя до бара ещё не дошли. В этом приглушённом шуме чувствовалась какая-то привычная расслабленность, и, несмотря на усталость, внутри появилось тихое ощущение — может, у этого вечера еще есть шанс.       Толпа медленно двигалась к бару, шаги по асфальту отдавались эхом в тёмной ночи. В воздухе витал затхлый запах старых кожаных курток, смешанный с легкой горчинкой сигаретного дыма и влажного асфальта после недавнего дождя.       На ходу достала из кармана сигарету, пальцы привычно зажгли спичку. Джесси мельком кинул взгляд и тут же протянул ей свою — мол, поделишься? Поделится, куда денется. Закурила, вдохнув дым глубже, чем обычно.       — Как ты? — делая затяжку спросил словно в пустоту, заранее зная ответ.       — Устало, — пожимает плечами, дергаясь от легкой прохлады, — но, наверное, это лучше, чем ничего.       Джесси кивнул, не настаивая. Он знал, что в такие моменты слова — лишние.       Стоя у входа Уильямс замерла на секунду. Свет неона играл на мокрой от дождя брусчатке, а внутри клубного зала звучал низкий гул музыки — вибрации баса, тёплые и знакомые, проникали прямо в грудь. Она словно вспомнила, что такое быть здесь, в этом мире — шумном, пульсирующем, где люди теряются в ритме и забывают обо всём другом. Взгляд на мгновение заблудился в толпе, запахи и звуки будто возвращали её назад, к тем дням, когда она ещё не утонула в репетициях и усталости. Лёгкое замешательство смешалось с тоской — будто она пришла домой, которого уже не существует. Джесси толкнул слегка и улыбнулся, и Элли глубоко вздыхая, позволяет движению затянуть себя обратно в этот странный, но живой мир. Бар пропитан дымом и потёртыми колонками, свет мерцал, перебивая темноту, и она почувствовала, как напряжение медленно начинает отпускать. Где-то глубоко внутри что-то отозвалось, и впервые за долгое время ей захотелось остаться здесь — хотя бы ненадолго. Ребята растянулись по залу. Кто-то уже тянулся к барной стойке, заказывая порцию пива или дешёвого виски, кто-то затягивался сигаретой у выхода, оглядываясь на толпу и улыбаясь то ли танцовщицам, то ли друзьям. Алекс же вовсю размахивал руками, пытаясь завязать разговор с парой девчонок у стойки, бросая в их сторону дурацкие шутки и уверенные улыбки, а Джесси отошёл к столику принимаясь тихо переговариваться с парнем из соседней группы. Уильямс стояла в стороне, наблюдая.       Вокруг — смешанный гул разговоров, звуки удара по столу, лёгкий треск стаканов, и сквозь всё это — постоянное гудение, которое подкрадывалось к ребятам, будто ласковый поток, уносящий в другую реальность. Она заметила, как кто-то рядом смял пачку сигарет и предложил зажечь следующую, а где-то подняли тост. В груди медленно появляется лёгкое тепло — не от алкоголя, а от ощущения, что она вернулась туда где эта атмосфера казалась частью её самой, а не чем-то чужим и далёким.       Ворвалась в этот хаос, словно нырнула в бездну света и звука. Музыка била по вискам, бас гудел в груди, и в голове вспыхнула дикая свобода — та, что давно пряталась под усталостью и сомнениями. Она чувствовала, как внутри рвётся что-то застоявшееся, как с каждым ударом барабана в теле просыпается голод по жизни, по мгновению и безумству.       К чёрту всё.       Не думать. Не взвешивать. Не ждать. В глазах мелькнул вызов, в движениях — острый ритм, как будто её тело само находит способ вытолкнуть из себя боль, выдавить из лёгких весь этот застоявшийся воздух. И с каждым звуком она будто сбрасывала с себя слои — тревогу, страх, привязки. Оставалась только она, живая, горячая.       Алекс сразу бросил вызов: «Кто кого?». И Элли брала шот за шотом, будто каждый глоток вытаскивал её из апатии и втягивал в жизнь. Звон стаканов, крики и смех — всё сливалось в бешеную волну. Мир становился ярче, заставляя отключить голову. Она выкрикивала тосты, заливала горло, выигрывала. Джесси смотрел на неё с растерянностью и лёгкой злостью — пытался не отставать. Кто-то протянул очередную партию алкоголя — от женщины с ароматом жасмина. Элли не раздумывая влила его в себя, чувствуя, как огонь разливается по венам ускоряя пульс. Тело оживало, звуки текли по жилам, а ночь открывала двери туда, где не было ничего кроме чистого, безумного кайфа.       Внутри все горело, жар разливался по всему телу, разгоняя кровь и стирая все сомнения. Она хватала бутылку, словно микрофон, имитируя дикий вокал, и бросала вызов басам, отрываясь на полную катушку. Она словно центр безумия, источник драйва, который взрывал комнату изнутри. Джесси старался держаться наравне, но с каждым победным взглядом Уильямс и широкой улыбкой становилось ясно — сегодня она вне конкуренции. Его глаза светились приятным удивлением — не ожидал увидеть её такой. Рядом Алекс, с ухмылкой и азартом в глазах, качал головой: «Нихуя себе, во даёт!», — и почти заворожённо следил за каждым движением. Элли, уловив его слова, только шире ухмыльнулась и, будто подстегнув себя, резко откинула голову назад — прямо к какой-то яркой красотке, которая всё это время тянулась к ней, жадно ловя её энергию.       Музыка вдруг затихла, уступив место резкому объявлению от диджея. Гул в ушах отозвался эхом, словно кто-то резко перевернул мир на паузу — звон бокалов, голоса, вибрации отступили, оставив только лёгкое дрожание внутри. Элли моргнула, пытаясь оторваться от незнакомки, которая с лёгкой игривостью во взгляде флиртует с ней, вызывая забыть всё вокруг.       — Караоке тайм! Первая песня — «The Night We Met» от Lord Huron! — прозвучало в микрофон, и зал взорвался аплодисментами.       Джесси подошёл, слегка покачиваясь, хлопнул Уильямс по плечу. Во взгляде читалась пьяная уверенность — он помнил, что та с этой песней чуть ли не в обнимку каждый вечер.              — Ты её знаешь, — буркнул он, — вставай, давай.       Алекс, уже заметно хмельной, подвалил с улыбкой и выпалил:       — Да поебать, как поёшь! Главное — движуха продолжается! Вылезай!       Уильямс сделала глоток, чувствуя, как алкоголь продолжает размывать границы добавляя лёгкой небрежности в движения. Сомневалась, смотрела на девушку рядом, мягкий голос которой шептал обещания уединения и покоя. Та все настойчивее касалась её руки, ласково склоняясь ближе, словно приглашая сбежать куда-то в тишину.       — Да ну вас, отвалите, — ухмыльнулась Элли, отводя взгляд от парней и чуть прищурившись. — Мне не до этого.       Но давление не ослабевало — друзья подталкивали, а незнакомка становилась всё более настойчивой, её руки скользили ближе, и Элли уже не могла игнорировать это странное, смешанное чувство — ни отторжения, ни полного согласия. Внутри что-то пульсировало, словно лёгкая искра нервозности, смешанной с непредсказуемым азартом, который поднимался всё выше.       В груди вспыхнула лёгкая паника, холодок и тепло переплетались, заставляя сердце биться в нерегулярном ритме — всё вокруг давило и звало одновременно, не давая передышки.       Она, не отрывая взгляда от мутного дна стакана, медленно провела пальцем по его холодной поверхности, потом, будто решившись, поставила его на стойку. Повернулась к девушке, наклонилась и мягко коснулась щёки поцелуем, тихо шепча: вернусь.       Хуй с ним.       Терять ей все равно нечего. В голове словно выключился тревожный внутренний голос, и мир вокруг превратился в яркую, слегка размытую игру. Под грохот аплодисментов и свист толпы Элли шагнула на сцену, чувствуя пульсирующую кровь по венам. Всё происходящее — просто забавная, бесконечная шутка, над которой она так уж и быть готова посмеяться. Взяв микрофон оглядела собравшихся. Петь для бухой публики было верхом желаний Уильямс.       — Прижимайтесь к друг другу ближе. Сейчас будет сопливая баллада.       Прибор сжимается в руке, чувствует, как пальцы слегка дрожат. Диджей плавно включил музыку, и зал, полный шума, вдруг погрузился в редкую тишину — такую, что даже гул в ушах на секунду притих.       Протирает глаза, ладонь цепляется за ресницы, будто это поможет собрать мир обратно в фокус. Люди в зале расплываются, шевелятся, двигаются в такт — медленно, лениво, каждый в своей маленькой истории. Она втягивает воздух выдавливая звук.       Голос выходит пьяным, с хрипотцой, чуть качается, как сама, но ей плевать. Толпа снизу всё равно верит. И она верит. Не в песню, а в сам момент — в этот лёгкий шум в груди, в свет, что бьёт в глаза, в то, как мелодия и алкоголь тянут куда-то дальше.       Поет, скользя взглядом по лицам — кто-то обнимается, прижимается к плечу, кто-то стоит один, уткнувшись в стакан а кто-то тихо подпевает. И с каждой строчкой голос становится ровнее, крепче.

«I am not the only traveler,

Я не единственный странник

Who has not repaid his debt.»

Который ещё не отдал свой долг.»

      Джесси и Алекс — в обнимку с бутылкой, пьяные ухмылки, качаются, стараясь попасть в такт. Та самая девушка — чуть в стороне, с тем же взглядом, который с самого начала держит её на крючке. Элли подмигивает, видит, как она прикусывает губу, и это мгновенно подкидывает жар под кожу.

«And then I can tell myself,

Я спрашиваю себя снова и снова,

What the hell I'm supposed to do.

Что же, черт возьми, мне делать.

And then I can tell myself,

И если бы можно было вернуть время назад,

Not to ride along with you.

Я сказал бы себе: "Не влюбляйся в неё".»

      Алкоголь бегает по венам, размывает края, и она растворяется — в этом замедленном, мягком хаосе, где всё слишком близко и слишком легко.       Звучит последний куплет — тот, который Элли держит будто последнюю искру, последний вдох, перед тем как отпустить. Голос становится тише, тяжелее, слипается с воздухом, обволакивает теплом и напряжением. Она не ищет взглядов в толпе, лишь скользит глазами, пытаясь держать всё на расстоянии — пока вдруг не цепляется за одну фигуру в глубине зала.       Неоновый свет приглушённо мерцает, растворяясь в дымке сигарет и тёплом воздухе. Голова чуть кружится, всё дрожит на грани фокуса. Слегка щурится, вглядываясь вдаль — пока взгляд не врезается в чужой. Тяжёлый, колкий, как лёд, что медленно тает прямо на коже. Пухлые губы девушки напротив медленно расплываются в улыбке — мягкой.       И словно электрический шок — вспышка, удар током — проходит по телу Элли. Жар, который обжигает изнутри, поднимается волной и глухо гудит в висках.       Шум зала становится приглушённым, словно кто-то резко выключил звук, оставив лишь гул. Мир — остановился, стерся, растворился. Осталась только она и этот взгляд, прожигающий насквозь.       Внутри всё замирает — каждая клетка, каждый нерв будто натянут, как струна на пределе. Элли стоит неподвижно, словно время замерло, и только пальцы на микрофоне слабо дрожат, предательски выдавая волнение.       «Что за хуйня?» — мысли плетутся, спутываются, не находя выхода. Это не страх. Это не сомнение. Это взрыв без слов — смесь растерянности и странного восторга, который рвёт и колет одновременно. Пропевает строчку, и голос кажется чужим, но в то же время — настоящим и острым:

«Take me back to the night we met.

Верни меня в ту ночь, когда мы встретились I don't know what I'm supposed to do, haunted by the ghost of you.

Я не знаю, что мне делать, твой образ следует за мной повсюду.»

      Каждое слово будто прорезает тишину, как нож. В груди — одновременно сжатие и расширение, будто сражаются жара и холод. Словно кто-то зажёг огонь, который одновременно жжёт и согревает.       Взгляд девушки напротив меняется — улыбка спадает, становится резкой и холодной, как лезвие. И мгновением позже та быстро растворяется в толпе, уходит, оставляя Элли одну в этом шторме эмоций.       Реальность после долгого сна медленно возвращается — шум, аплодисменты, свет и движение снова захлёстывают с головой. Песня кончилась, но в голове звон. Резко толкает микрофон диджею, чувствуя, как сердце колотится бешено, желая вырваться наружу. Соскальзывает со сцены, пробегает сквозь толпу, каждое движение — брошенный вызов самой себе. Каждая клетка тела — на пределе, каждый вдох — взрыв внутри, единственная мысль: догнать ее, поймать этот взгляд, поймать это чувство.       Рвётся сквозь толпу, кажется, что ноги несут её сами — будто в них живёт отдельный пульс, не связанный с разумом. Вся атмосфера вокруг — размытый фон, а сердце колотится, как безумное, словно бьёт в стекло, требует выхода. В голове — сумбур, слова застряли где-то между горлом и лёгкими, а эмоции как волны накатывают одна за другой: страх, азарт, непонятная надежда и жаркая потребность.       Толкает кого-то, шагает, почти бежит, не замечая шёпотов, взгляды в спину. Она чувствует, как каждая клетка пылает, как будто на неё пролили бензин и подожгли. Кажется, что если остановится, пламя погаснет, и она никогда не узнает, что это было — тот самый пожар, который вдруг вспыхнул в одном взгляде.       Выбегает в узкий, почти пустой коридор — тишина давит, гудит в ушах, словно в голове включили обратный отсчёт. Воздух кажется слишком плотным, сжимающим грудь. Пытается выловить дыхание, понять, где она и что делать дальше — но взгляд упирается в пустоту. Она ее потеряла.       И словно из ниоткуда, сзади прилетает хлопок по плечу — сначала один, потом второй.       — Эй, Эл! — смеётся Джесси, лицо красное от выпитого, но глаза внимательные.       — Да куда ты так резко? — поддакивает Алекс, улыбается, держа в руках ещё одну бутылку.       Они говорят что-то о том, как она круто спела, про движуху на сцене, шутят, пытаются вернуть её обратно в этот сумасшедший поток. И Элли слышит их слова — и в то же время нет. В голове пустота, мысли будто разбегаются в разные стороны, не находя опоры.       Джесси ещё раз хлопает, но на этот раз чуть сильнее — как будто пытаясь встряхнуть.       — Ты здесь вообще? — повторяет он, и в этом голосе — не просто вопрос, а искреннее из возможных пьяных беспокойство.       Элли мотает головой, словно сбрасывая с себя груз, который тяжело держать.       — Да, — выдыхает, голос дрожит, но старается звучать уверенно. — да, я здесь, — ладонь инстинктивно проводит по влажному лбу, внутри всё ещё бурлит хаос, но снаружи — только слабая нить контроля. — пойдём. — произносит с натянутой улыбкой, словно пытаясь убедить не только их, но и себя, что ничего не случилось.