Легенда о Лорелее

      Бальный зал в поместье миссис Забини был впечатляюще изысканным. Не огромный, чтобы не казаться пустым, но и не тесный, он соразмерно вмещал в себя избранное общество, создавая атмосферу интимной, но безупречной роскоши. Стены, обитые тёмно-бирюзовым бархатом, служили идеальным фоном для золочёных барельефов, изображавших игривых фавнов и нимф. Их застывшие в вечном танце фигурки словно подглядывали за гостями из своих резных ниш.       Паркет, набранный из тёмного эбенового дерева и светлого клёна в замысловатом геометрическом узоре, блестел, как поверхность спокойного озера в лунную ночь, отражая пламя сотен свечей. Они горели не в люстрах — те, хрустальные и лёгкие, словно замёрзшие снежинки, лишь собирали и дробили свет, — а в массивных серебряных канделябрах, расставленных на мраморных пилястрах вдоль стен. Воздух был густ и сладок — от воска, от аромата ночных орхидей, ниспадавших каскадами из позолоченных ваз, от дорогих духов и пудры.       Высокие арочные окна, выходившие в ночной сад, были задрапированы тяжёлым шёлком цвета спелой сливы, а между ними на стенах висели огромные венецианские зеркала в причудливых рамах. Это был зал-шкатулка, зал-сцена, где каждый элемент декора был тщательно выверен, чтобы подчеркнуть статус и вкус хозяйки, её любовь к красоте, театральности и полному контролю над окружающей действительностью. И в центре этого великолепия, подобно режиссёру, вышедшему на сцену, царила сама Арабелла Забини.       Её тёмно-малиновое бархатное платье, обильно украшенное тяжёлыми оборками и лифом, туго шнурованным на осиной талии, казалось, бросало вызов самой физике, умудряясь выглядеть одновременно и монументально, и изящно на её пышной, цветущей фигуре. Оно не скрывало её форм, а, напротив, гордо демонстрировало их, словно тронный зал демонстрирует могущество правителя. В этот вечер она отказалась от пудреного парика, и её собственные густые смоляные волосы были взметнуты в сложную архитектуру локонов, пронзённую длинными шпильками с жемчужными подвесками, что позванивали при каждом её движении.       Но самым дерзким её актом был ровный, золотистый загар, лежавший на её коже, — неслыханная вольность для аристократки, предпочитавшей фарфоровую бледность. Этот тёплый оттенок делал её тёмные, почти чёрные глаза ещё ярче, придавая им интенсивность раскалённого угля. И всё это великолепие было щедро усыпано золотом. Тяжёлые браслеты, длинная нить жемчуга с аметистовой подвеской, и, главное, кольцо на безымянном пальце правой руки — массивный камень густого фиолетового оттенка в золотой оправе, подарок последнего почившего супруга. Камень ловил свет свечей и вспыхивал глубоким внутренним огнём. — Би́би, вино.       Из тени, отстав на почтительную дистанцию, бесшумно подошёл пожилой слуга в безупречном ливрейном фраке. Он принял из её руки пустой бокал, наполнил его тёмно-рубиновым бордо из хрустального графина и так же беззвучно вернул, отступив обратно в свою нишу. Арабелла сделала медленный глоток, её пронзительные глаза уставились на Драко, стоявшего рядом с видом отстранённой учтивости. — Убери это скучающее выражение с лица, молодой человек, — проскандировала она, ставя бокал на поднос к другому слуге. — Ты ещё ни разу не пригласил даму на танец, а это, должна тебя проинформировать, равносильно дурному тону. Я собрала всех этих прелестных цветов, — её веер описал дугу, очерчивая зал, — исключительно для тебя, Драко. Ты не можешь вечно отсиживаться за моей спиной. Взгляни на малышку Эмили Роуленд. Умна, грациозна, вынослива. У неё идеально сложённые для деторождения бёдра. И, что немаловажно, весьма солидный доход у отца. — Меня не волнует доход её отца, Бэлла, — прошипел лорд Малфой. — И, если верить слухам, она была не слишком разборчива с молочником, доставлявшим сливки к их кухонной двери.       Арабелла фыркнула, но в её глазах мелькнуло мимолётное уважение к его осведомлённости. — Хорошо, хорошо. Мисс Элизабет фон Хагенау, — её веер резко указал на другую девушку, чьё жемчужно-серебристое платье и безупречная осанка кричали о древнем аристократическом роде. — Старейшая германская кровь. Ни капли скандалов. Воспитана в монастыре. Говорят, её прабабка была фавориткой курфюрста. Идеальная чистота линий, как у голландской портретной миниатюры. И состояние… о, Драко, даже тебе будет сложно потратить её приданое за всю жизнь.       Она выжидающе посмотрела на него, слегка приподняв бровь, словно предлагая ему найти изъян и в этой, безупречной на первый взгляд, кандидатуре. — Несомненно, мисс Элизабет — само совершенство. — Однако? — Однако её отец был замечен в игорных домах в обществе людей весьма сомнительной репутации. Говорят, он проиграл фамильное поместье в Мозеле и теперь ищет, как поправить дела через выгодную партию дочери. Я не намерен покрывать его долги. — Я же не прошу тебя жениться на её отце, Драко! — Арабелла всплеснула руками, и её браслеты громко зазвенели. — В конце концов, ты никогда не найдёшь себе миссис Малфой, если будешь столь привередлив. Женщина должна принести тебе наследников и блюсти порядок в поместье. Остальное — сущие пустяки. — Будущая миссис Малфой, — перебил он её, и в его глазах вспыхнул огонь, — помимо прочего, должна обладать цепким умом, живым воображением, разбираться в науках и политике. И, — он сделал паузу, подбирая слова, — уметь поддержать элементарный разговор, выходящий за рамки погоды и фасонов шляпок. Я не желаю проводить вечера в обществе нарядной куклы, чьи мысли не простираются дальше будуарной гардеробной. — Цепкий ум? — протянула Забини. — Науки? О, Драко… Неужели твой вкус стал столь специфическим? Или, быть может, у тебя уже есть на примете некая особа, чей ум ты успел по достоинству оценить?       Она не сводила с него глаз, выжидая малейшую реакцию, словно охотник, уловивший долгожданный запах дичи. Драко покачал головой, с лёгкостью выхватывая у проходившего мимо слуги полный бокал вина. — Ты узнаешь о ней первой, Бэлла.       Их словесную дуэль прервал громкий, властный аккорд оркестра, возвещавший о начале танцев. Но прежде чем пары устремились в центр зала, в главном дверном проёме возникло лёгкое движение, а затем — замершая фигура. Гермиона Грейнджер стояла на пороге, и зал на мгновение затих. На ней было платье цвета глубокого сливового оттенка. Сшитое из мягкого бархата, оно играло тонкими переливами света на складках, подчёркивая изящный стан. Этот цвет волшебным образом оттенял теплоту её кожи и медные искры в волосах. Непокорные кудри были собраны в мягкий узел, из которого живописно выбивались отдельные пряди, словно прядки живой меди. Её единственным украшением была старинная камея на тонкой серебряной цепочке — элегантная и строгая. Она дышала чуть учащённо, словно пробежала весь путь до поместья, и в её широко раскрытых глазах читалось не столько смущение, сколько ошеломлённое любопытство.       Рядом с Гермионой, словно тень из самого́ сердца йоркширских полей, показалась Джинни. На ней было простое платье из сиреневого муслина с белым поясом-лентой и смешными рукавами-фонариками, что так симпатично контрастировало с её огненными волосами, стянутыми в тугую, непослушную косу. Но в отличие от слегка смущённой Гермионы, Джинни смотрела прямо на Драко — её взгляд был дерзким, почти вызывающим, полным немого укора за ту сцену на пляже. Лакей, склонив голову, указал белоснежной перчаткой в сторону Арабеллы и лорда Малфоя.       Они прошли через весь зал, и этот путь показался вечностью. Шёпот следовал за ними по пятам, сотни глаз скользили по скромным платьям. Гермиона чувствовала, как жар поднимается к её щекам. Джинни же шла, словно на парад, бросая по сторонам взгляды, полные абсолютного бесстрашия. Арабелла наблюдала за их приближением с выражением живейшего интереса на лице. Её взгляд скользнул с Гермионы на Джинни, и в уголках её глаз заплясали весёлые морщинки. Она, кажется, наслаждалась этим маленьким представлением куда больше, чем всем остальным балом. — Моя прелестная мисс Грейнджер, — миссис Забини протянула руку и тут же крепко схватила Гермиону за кисть, притягивая её к себе с материнской фамильярностью. — Вы чудесно выглядите, моя дорогая. О, а вы, должно быть…       Прежде чем кто-либо успел ответить, рядом с девушками возникла Дафна Гринграсс. Сияя в своём белоснежном платье, словно только что сошедший с небес ангел, она со счастливой, беззаботной улыбкой обвила предплечье Джинни. — Это я их пригласила, Бэлла! Драко сказал, что не следовало, но мы так чудесно поговорили с мисс Уизли вчера. Пожалуйста, позволь им остаться? — Не тараторь так, Дафни, дорогая. От твоего щебета у меня начинает болеть голова. Конечно, я не против, чтобы они остались. Чем больше весёлых молодых лиц, тем лучше. Но, дитя моё, — её голос приобрёл лёгкий укор, — в следующий раз удостой предупредить меня. Я подготовила заранее карточные столы для бриджа, и теперь придётся импровизировать с рассадкой.       Пискнув что-то беззвучное в ответ и под строгим взглядом Драко, Дафна увлекла Джинни вглубь зала, оставив Гермиону наедине с лордом Малфоем. Миссис Забини, потребовав у слуги свежий бокал, на мгновение отвлеклась, отдавая распоряжения о закусках и рассадке. Этой краткой паузы хватило Драко, чтобы сделать шаг вперёд и завладеть всем пространством вокруг Гермионы. Он склонил голову в безупречном, хоть и сдержанном приветствии. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Мисс Грейнджер. — Милорд. — Гермиона совершила неглубокий реверанс, чувствуя, как жар разливается по её щекам. — Я приношу извинения за это вторжение. Джинни умоляла меня составить ей компанию. — Миссис Забини — полновластная хозяйка этого вечера. И, судя по всему, ваше появление доставило ей искреннее удовольствие.       Этот мужчина обладал поистине магической властью над её чувствами. Всю дорогу до поместья Гермиона лелеяла в душе праведный гнев, вспоминая его высокомерные слова на пляже. Джинни пришлось уговаривать её до последней минуты, именно поэтому они и опоздали. Но стоило ей увидеть его — этого невозмутимого, идеально сложенного аристократа в безукоризненном вечернем костюме, — как весь её гнев растаял, словно утренний туман под йоркширским солнцем. Он был красив. Неприлично, возмутительно красив. Она встречала на своём пути многих мужчин — и Чарли с его доброй, открытой привлекательностью, и других. Но такая благородная, почти болезненно-острая красота, способная свести с ума одним лишь взглядом, принадлежала только ему. Его пронзительные глаза, эта насмешливая ухмылка, изящные пальцы, сжимавшие бокал, — всё это кружило голову и лишало воли. «Формальности, — отчаянно напомнила она себе. — Соблюди формальности и уходи». — Вы сегодня выглядите… весьма необычно, мисс Грейнджер, — произнёс он, и его низкий голос, казалось, вибрировал в самом воздухе между ними. — Сливовый бархат… Смелый выбор. — Благодарю, милорд. Это платье миссис Уизли. Мы лишь немного изменили фасон. Цвет действительно необычен для нашего времени. Когда миссис Уизли выходила замуж, этот оттенок был чрезвычайно моден — его называли «кардинальским пурпуром». — Она на мгновение задумалась. — Интересно, что в античности подобный цвет добывали из железистых моллюсков-иглянок. На производство одного грамма красителя уходили тысячи раковин, поэтому позволить его себе могли лишь цезари и архонты. Символично, не правда ли? Что платье, в котором когда-то клялись в вечной верности, теперь… — Она вдруг спохватилась и резко оборвала себя, густыми ресницами прикрыв смущение.       Драко наблюдал за ней с новым, пристальным интересом. Его улыбка стала менее отстранённой, в уголках глаз обозначились лучики морщинок. — Вы знаете, почему цезари выбирали именно этот цвет? Не только из-за стоимости. Он — цвета засохшей крови. Вечное напоминание о том, что власть зиждется на жестокости и не меняется в веках. В отличие от чувств. Чувства, увы, блекнут. Ваша эрудиция, как всегда, восхитительна, мисс Грейнджер. Вы заставили меня забыть о скуке этого вечера. — Неужели здесь нет ни одного человека, способного вас развлечь? — Надеюсь, вы намекаете на миссис Забини. Всё это время она с усердием, достойным лучшего применения, пытается подыскать мне новую невесту. — Он сделал паузу, и в этой паузе повисло невысказанное: тело Астории еще не остыло в сырой йоркширской земле. Тень, холодная и безмолвная, легла между ними. Гермиона почувствовала призрак его утраты почти физически — как внезапный сквозняк в душной комнате. — Вы сопротивляетесь? — Очень яростно. — И почему же, милорд? — Гермиона позволила своему взгляду скользнуть по пестрой толпе. — Кажется, здесь вполне есть достойные вашего внимания девушки. — Например? — Он лениво повел взглядом по залу, и его движение было исполнено такого пресыщенного равнодушия, что казалось, он не видит перед собой людей, а лишь расставленные в беспорядке манекены. — Взгляните на бледную лилию в голубом, мисс Дэвис. Её смех, острый и пронзительный, напоминает скрип несмазанного колеса по булыжнику. А вон там — мисс Пати́. От неё за версту несёт розовой водой и фамильным капиталом. Удушающая комбинация. Остальные же… — Он сделал легкий, почти небрежный жест. — Остальные сливаются в одно сплошное, благоухающее и безликое пятно. Они говорят о погоде, о последних сплетнях из «Светской хроники» и с вожделением смотрят на мой титул, прикидывая, сколько места он займет в их будущей гостиной. Они говорят, но не говорят ничего. Ни единой мысли, которая могла бы зацепиться, ни единой искры, которая могла бы разжечь интерес. Скажите, мисс Грейнджер, — он наклонился чуть ближе, — вы действительно считаете, что я мог бы найти среди них утешение? Или хотя бы просто… отдохновение от собственных мыслей?       Гермиона была слегка ошеломлена этой язвительной тирадой, высказанной с леденящей спокойной точностью. В её уме, привыкшем к анализу, на секунду воцарилась пустота, лишённая готового ответа. — Миссис Забини считает меня невыносимо привередливым, — продолжил он, словно уловив её замешательство и наслаждаясь им. — Но мои требования, по сути, весьма скромны. Я всего лишь хочу, чтобы женщина, соглашающаяся делить со мной имя и кровь, была способна отличить… — Он запнулся, и в его взгляде, устремлённом куда-то поверх голов гостей, мелькнула тень задумчивости. — …чтобы она, например, могла отличить скепсис Монтеня от стоицизма Сенеки, а не путала их, как путают рецепты двух новых десертов. Или чтобы она видела разницу между циничным карьеризмом одного нашего политика и лицемерным популизмом другого, когда оба они, в сущности, пишут свои речи одним и тем же подлым, корыстным пером. Я прошу не учёности, мисс Грейнджер. Я прошу просто наличия ума. Ума живого, пытливого, способного не просто поглощать условности, но и подвергать их сомнению. Кажется, в нашем мире это роскошь куда более редкая, чем пурпур цезарей. — Возможно, вы ищете не жену, милорд, а оппонента для философских диспутов, — произнесла она, тщательно подбирая слова. Её собственный ум, всегда жадный до знаний и споров, откликался на его вызов с опасным энтузиазмом. — А разве одно другому противоречит? — тихо спросил он. — Разве брак, лишённый интеллектуального родства, — это не самая изощрённая форма каторги, растянутой на всю жизнь? Я предлагаю вам нечто вроде спора, мисс Грейнджер. Давайте заключим пари. Мы пройдёмся по этому залу, и вы, с вашей проницательностью, заведёте новые знакомства. А потом… потом вы расскажете мне, с кем из этих сияющих созданий вам действительно было интересно беседовать. Чья компания заставила вас забыть о тяготении этой люстры к потолку и условностей — к полу. И тогда, быть может, я обращу на эту редкую птицу своё внимание. — Вы возлагаете на меня одновременно и бремя, и власть, — произнесла Гермиона, и в её глазах вспыхнула смесь изумления и опасного любопытства. — Вы предлагаете мне стать вашим… критиканом и поводырём в одном лице? Это опасная игра, милорд. — Все стоящие игры опасны. — Он предложил ей руку. Жест был безупречно светским, но в его исполнении сквозила дерзкая интимность. — Итак, что скажете, мисс Грейнджер? Осмелитесь ли вы стать моим проводником в этом океане банальности? Возьмите на себя смелость решить, кто из этих сияющих созданий достоин… или, быть может, недостоин моего внимания.       Гермиона на мгновение задержала взгляд на его протянутой руке, на тонких, длинных пальцах аристократа, которые, казалось, были созданы не для рукопожатий, а для того, чтобы держать скипетр или перелистывать страницы запретных фолиантов. Прикосновение к нему было бы нарушением дюжины неписаных правил. Но разве её жизнь не состояла из их нарушения? Она мягко опустила кончики пальцев на его рукав, избегая прямого контакта с кожей, но принимая правила. — Что ж, — сказала она, и в её голосе зазвучали стальные нотки, которые он прежде не слышал. — Давайте начнем нашу маленькую охоту. Но предупреждаю, милорд, мой вкус может оказаться куда более взыскательным, чем вы предполагаете. И если ни одна из местных муз не пройдёт мой строгий отбор… что ж, тогда вам придется смириться с тем, что ваш идеал так и останется призраком, блуждающим по библиотечным полкам.       Он рассмеялся. — Тогда, возможно, это и есть мой удел. Но что за охота без надежды на редкую, уникальную добычу? Ведите же, мисс Грейнджер. Покажите мне тех, кто, по вашему мнению, способен выдержать испытание мыслью.       И они шагнули в водоворот бала. Их появление в центре зала было подобно появлению двух редких, диссонирующих птиц в хорошо отлаженном курятнике. Драко был воплощением ледяного отчуждения, живым упрёком легкомысленному веселью. Рядом с ним Гермиона, с горящими щеками, казалась его загадочной и тревожащей тенью. Они медленно двигались по краю танцующей толпы. Драко кивал головам, отвечал на поклоны, но его внимание, пристальное и неотпускающее, было всецело отдано Гермионе. Он что-то шептал ей на ухо, и она, чуть склонив голову, отвечала сдержанно, но в её глазах вспыхивали искры — то ли возмущения, то ли азарта. Это был немой спектакль, и зрители не понимали его правил. Шепоток следовал за ними по пятам.             «Он что, делает ей комплименты?»             «Кто она такая?»             «После всего, что случилось… и в таком обществе…»       Они миновали группу молодых девиц, болтающих о последних парижских фасонах. Гермиона, следуя уговору, обменялась с ними парой вежливых фраз. Драко стоял в стороне, с лицом человека, принуждённого нюхать испорченные духи. — Ну что, мисс Грейнджер? — спросил он, когда они отошли. — Нашли хоть крупицу оригинальности? — Они цитировали модный журнал, милорд. Даже не поняли аллюзии на Лабрюйера, которую я попыталась вбросить.       Уголок его рта дрогнул. «Один — ноль в вашу пользу». Затем они приблизились к кружку почтенных матрон, обсуждавших слуг. Гермиона выдержала и этот допрос. — И эти? — поинтересовался Драко притворно расстроено. — Их ум занят исключительно сохранением статус-кво и поиском новых прислуг. Интеллектуальный горизонт ограничен линией парка своего имения. — Два — ноль. Вы безжалостны, мисс Грейнджер.       Их путь преградила небольшая, но шумная компания, собравшаяся у высокого окна. В центре её, с раскрасневшимся лицом и стеклянным блеском в глазах, стоял мужчина лет сорока — сэр Элджернон Роуленд, дальний родственник Эмили Роуленд. Увидев Драко, он радостно, но неуверенно шагнул вперёд. — Малфой! Чёрт возьми, наконец-то показываешься! — его голос был громким и слегка заплетающимся. Он тяжело хлопнул Драко по плечу. — Мы тут вспоминали… вспоминали… — Его взгляд задержался на Гермионе, скользнул по её лицу, по талии и ногам, и в его глазах вспыхнул неприкрытый, пьяный интерес. — А это кто у тебя? Новая пассия? Или уже новая невеста? Хорошенькая… Я слышал, вы, девицы на положении, бываете… сговорчивее дам.       Воздух вокруг них застыл. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как жар стыда и гнева поднимается к её щекам. Но прежде чем она нашла слова, вперёд шагнул Драко. Его глаза, сузившиеся до двух ледяных щелей, были прикованы к перстню с фамильным гербом на его собственной руке, которая легла, словно стальная ловушка, на запястье Роуленда. — Вы ошибаетесь, сэр, — голос Драко был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любой крик. Он сжал запястье так, что кости хрустнули, и улыбка сползла с пьяного лица. — Это — мой личный гость. И если ваше следующее слово, обращённое к ней, будет хоть на йоту столь же бестактным, как предыдущие, вы узнаете, что йоркширская глина, в которой хоронят местных жителей, может принять ещё одного представителя благородной семьи. Немедленно. Я позабочусь о транспортировке лично.       Он отпустил запястье. Сэр Элджернон, побелев, попятился, бормоча что-то невнятное. Драко повернулся к Гермионе, его лицо было бледным и абсолютно непроницаемым. — Кажется, наша экскурсия подошла к концу.       Поправив полы сюртука с резким, почти отрывистым движением, лорд Малфой решительно зашагал к выходу. Он шёл так быстро, что его тёмный силуэт рассекал толпу, словно клинок — плотную ткань. Растерянная, с пылающими щеками и колотящимся сердцем, Гермиона последовала за ним, едва поспевая. Он не остановился, пока они не миновали зону досягаемости любопытных взглядов и приглушённого гула музыки, оказавшись в длинной, слабо освещённой галерее, ведущей к библиотеке. Здесь пахло старым деревом, воском и тишиной. Только тут он резко остановился, повернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора — бледным и напряжённым. — Вам следует вернуться, мисс Грейнджер. — Но… — начало было она, всё ещё опьянённая адреналином и жгучим чувством его защиты. — Вы же не хотите, чтобы ваша репутация была безвозвратно испорчена тем, что вы были замечены наедине с мужчиной?       Резким, почти порывистым движением он дёрнул золочёную ручку массивной дубовой двери. Дверь в библиотеку бесшумно отворилась, впустив их в царство затхлого воздуха. Он безмолвно пропустил её вперёд, сам зашёл следом и так же бесшумно притворил дверь. Золотистый свет от камина, тлевшего в дальнем конце зала, выхватывал из тьмы гигантские шкафы, уходящие ввысь, и груды фолиантов на читальных столах. Они остались одни. Гул бала превратился в отдалённый, невнятный гомон, словно доносившийся со дна моря. Драко прислонился к двери, его фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне полированного дерева. Он провёл рукой по лицу. — Я должен извиниться за отвратительное поведение сэра Роуленда. За то, что вы стали свидетельницей этой… гнусности. И за то, что вовлёк вас в эту ситуацию.       Он оттолкнулся и сделал несколько шагов вглубь библиотеки, его взгляд скользнул по корешкам книг, но было ясно — он не видит их. — Вы правы, — продолжал он, остановившись у массивного стола, будто читая её мысли. Он ухватился за его край белыми пальцами, ища опоры. — Угрожать ему было… чрезмерно. Но когда он посмотрел на вас таким взглядом… — Он резко оборвал себя и повернулся к ней. В свете камина его лицо казалось измождённым, а в глазах бушевала буря. — Есть вещи, которые я не в силах терпеть. Даже ради приличий.       Гермиона стояла, прижавшись спиной к резным полкам, чувствуя, как колотится её сердце. — Вы уже извинились, милорд, — тихо сказала она. — И я… я не чувствую себя оскорблённой. Ошеломлённой — да. Но не оскорблённой.       Он изучал её в течение долгого мгновения, его взгляд скользнул по её лицу, по её сжатым рукам, по талии и ногам. — Потому что вы не из тех, кого легко оскорбить, не так ли, мисс Грейнджер? Вас можно возмутить, разозлить, заинтриговать… но не унизить условностями. В этом ваша сила. И ваша опасность. Я вернулся в Скарборо с одной-единственной, глупой надеждой. Я думал, что всё кончено. Что скорбь по Астории… эта ледяная глыба, что выедает меня изнутри… вытеснит, наконец, все те безумные, неудобные чувства, что я по глупости лелеял к вам. Но я ошибался. Стоило вам вчера оказаться на том проклятом пляже… Я давал себе клятвы. Клятвы не искать вашего общества, не встречаться с вами взглядом, не вдыхать этот ваш чёртов дурман…       Он стремительно, заставив её непроизвольно вздрогнуть, преодолел расстояние, отделявшее их. Его тело излучало такое напряжение, что воздух между ними казался наэлектризованным. Он наклонился, и кончик его носа, холодный, едва коснулся её пылающей щеки. Он жадно вдохнул, вбирая её запах — дешёвое цветочное мыло, пудра и что-то неуловимо сладкое, сугубо её, Гермионы. — Я велел вам уехать, — прошипел он, и его дыхание обжигало её кожу. — Вернуться в ваше фамильное гнездо, к вашим книгам и вашим благородным беднякам. А вы… вы, столь же безрассудно упрямая, сколь и бесконечно высокомерная… — Высокомерная? — Тише, — его пальцы легли ей на губы, грубые и в то же время невероятно нежные. Шёлковый запрет. — Не перебивайте. Вы не послушали. Вы остались. И теперь…       Он медленно, почти с болезненной нежностью, провёл своими губами вдоль линии её губ, не касаясь их, лишь оставляя на коже пылающий след обещания и муки. Гермиона замерла, каждый мускул её тела был напряжён до предела. Лёгкие отказывались дышать, сердце колотилось где-то в горле, бешеным барабанным боем отбивая ритм, в котором сплелись страх, гнев и пьянящее, запретное искушение. Она была испугана до дрожи. И одновременно — никогда ещё не жаждала чего-то так сильно. — Вот чёрт, — хрипло выругался он, отрываясь от неё, будто обжёгшись. Его дыхание было тяжёлым, а глаза — тёмными безднами, в которых бушевала буря из желания, горя и ярости на самого себя. — Вот чёрт. Вы должны уйти. Сейчас же. Вы должны оттолкнуть меня, пока я не совершил нечто ужасное и непоправимое. Моя невеста в земле, а я… я здесь, и я…       Он не успел договорить. В дверь врезался резкий, настойчивый стук, такой громкий и властный, что, казалось, содрогнулись массивные дубовые панели. Звук был похож на удар молотка по гробу — окончательный и беспощадный. Они отпрянули друг от друга, как два соударившихся и отскочивших шара. Гермиона, дрожащей рукой прикоснулась к своим губам, всё ещё пылающими от его почти-поцелуя. Драко за долю секунды преобразился: сгорбленная, разрывающаяся от эмоций поза сменилась привычной, прямой осанкой, а с лица словно стерли все следы смятения, оставив лишь холодную, отполированную маску. Но в его глазах ещё тлели угольки только что бушевавшего пожара.       Он резко дернул дверь. На пороге, залитая светом из галереи, стояла Арабелла Забини. Её глаза, острые, как шилья, метнулись от его разгоряченного лица к Гермионе, застывшей в нескольких шагах. Рядом с Арабеллой стоял каменнолицый слуга, державший высоко подсвечник, будто освещая сцену преступления. — Вы оба сейчас же объясните мне, что здесь происходит? Что вы здесь делаете? И почему, Драко, мне приходится краснеть и оправдываться перед этим идиотом Роулендом, который повествует всем о ваших… варварских угрозах? — Бэлла, — его голос был ледяным и абсолютно ровным. — Мы укрылись здесь от неподобающей болтовни. Сэр Роуленд позволил себе оскорбительные высказывания в адрес мисс Грейнджер. Я счёл своим долгом пресечь это. Если кто-то и должен краснеть, так это он. — О, я не сомневаюсь в его идиотизме! — парировала миссис Забини. — Но я сомневаюсь в необходимости уединяться в библиотеке с молодой девушкой, Драко. О чём ты только думал? Гермиона!       Она произнесла её имя с такой ядовитой интонацией, что оно прозвучало как обвинение. И тогда Драко сделал нечто совершенно неожиданное. Он склонил голову, будто провинившийся ребёнок. — Я не в силах думать, Бэлла. Я устал. Я чертовски устал. — Возвращайся в зал, наконец. И проведи время с женщинами своего круга.       Он молча кивнул, не глядя ни на одну из них. Развернулся и вышел в галерею. Дверь прикрылась, и в библиотеке воцарилась тягостная тишина. Арабелла медленно повернулась к Гермионе. — Вы морочите ему голову, мисс Грейнджер, — произнесла она без обиняков. — К сожалению или к счастью, вам никогда не быть вместе, и вы это знаете. Сперва, на том балу, я решила, что это могла бы быть красивая, хоть и невозможная история. Отчаянный роман сквозь сословные предрассудки. — Она усмехнулась. — Но я дала клятву его матери, что позабочусь о его благополучии. А его благополучие — это не компаньонка в перешитом платье, пусть и с умом, достойным Оксфорда. Это состояние, родство, положение. Вещи, которые вы никогда не сможете ему дать. Он сейчас слаб. Уязвим. И вы для него — лишь бальзам на свежую рану. Но раны заживают, мисс Грейнджер. А шрамы от неправильных решений — остаются навсегда. Не будьте этим шрамом.

***

      Оставшиеся часы бала растянулись для Драко в бесконечную вереницу притворства и внутренней пытки. Он выполнял свою роль с механической точностью: танцевал с девицами из высшего света, беседовал с мужчинами, пил. Он кивал, вставлял односложные реплики, но его взгляд, острый и тоскующий, снова и снова скользил через зал туда, где металась в суетливой беготне алое пятно её платья.       Арабелла устроила для Гермионы настоящую казнь мелкими поручениями. То ей нужно было передать распоряжение слугам о добавлении дров в камин, то проследить, чтобы извозчикам разнесли горячий пунш, то отнести носовой платок какой-то капризной старушке из свиты миссис Забини. Это была не работа, а демонстративное унижение — подчёркнутое, публичное напоминание о её положении, чьё место — в прихожей, а не в библиотеке с аристократами.       Однажды их взгляды встретились — его, полный молчаливого бешенства и чего-то похожего на стыд, и её, уставший и горький. Но Арабелла, словно чувствуя эту мгновенную связь, тут же окликнула Гермиону резким, звенящим голосом: — Мисс Грейнджер, будьте столь добры, попросите перенести празднество в малую гостиную и подготовить столы к игре.       И Гермиона, сжав зубы и чувствуя, как от унижения горят уши, покорно склонила голову и устремилась к выходу. Драко наблюдал, как её фигура растворяется в толпе слуг у дверей. — Ты жестока, Бэлла, — произнёс он, подходя к её креслу.       Арабелла медленно подняла на него взгляд. — Я жестока? — она усмехнулась, но звук вышел безрадостным. — Мальчик мой, мне эта девочка нравится куда больше, чем все эти пустоголовые куклы, с которыми ты сегодня любезничал. И именно поэтому я пытаюсь уберечь её. Уберечь от тебя самого. От твоих игр в мятеж, от твоего желания уколоть общество, выбрав в спутницы ту, на кого оно смотрит свысока. Что ты ей наобещал, Драко? Ты не можешь жениться на ней. Это невозможно. И ты прекрасно это знаешь. А значит, всё, что ты можешь ей предложить — это участь любовницы. Скрываемой, презираемой, сломанной. Так предоставь же мужчине её круга возможность добиться её сердца. Тот, кто сможет предложить ей законный брак и уважение, а не тайные встречи и позор. Это и есть милосердие, Драко. Пусть и жестокое на вид.       Несколько слуг в ливреях бесшумно распахнули двустворчатые двери, и миссис Забини, с широкой улыбкой, жестом призвала гостей переместиться для игры в бридж. Толпа, послушная и предсказуемая, словно стая пёстрых птиц, со щебетом и лёгким хихиканьем хлынула в соседнее помещение. Комната, куда они перешли, была более скромной: низкие потолки, тёмные дубовые панели на стенах, пыльно-розовые бархатные кушетки. Воздух здесь был гуще, насыщеннее — смесью ароматов дорогого табака, воска и увядающих в вазах белых роз.       Драко двигался вместе со всеми, его высокая фигура казалась инородным телом в этом потоке суеты. Он нашёл место в тени тяжёлой портьеры, откуда мог видеть входную дверь. Его пальцы снова сжались в кулаки, спрятанные в карманах брюк. Он чувствовал себя актёром, запертым в пьесе, текст которой он ненавидел всем своим существом.       Арабелла, восседая за зелёным сукном карточного стола, казалась полновластной хозяйкой не только этого дома, но и всех судеб в нём. И вот в дверях снова появилась Гермиона. Она стояла, отягощённая охапкой шерстяных пледов для гостей, которые могли озябнуть. — Милорд, вы не играете?       Голос заставил его нехотя оторвать взгляд от Гермионы. Рядом с ним, держа в руках хрустальный бокал с полупрозрачной коричневой жидкостью, стояла высокая девушка в платье из нежно-голубого шёлка. Мадемуазель Изабель де Шательро, кажется. Лёгкий, почти музыкальный акцент окрашивал её слова, напоминая о её лотарингских корнях. — Карты требуют сосредоточенности, мадемуазель, — ответил он, вежливо склонив голову.— А мои мысли, к сожалению, разбегаются. — О, я понимаю. После стольких месяцев уединения вернуться в свет… это испытание для нервов, n'est-ce pas? Но вы держитесь превосходно. После смерти моего мужа мне пришлось привыкать к обществу заново, словно ребёнку, заново учащемуся ходить. — Сочувствую вашей утрате, Изабель. — Вы помните моё имя. Это льстит. И каким вы находите сегодняшний вечер? Если честно, все здесь только и делают, что говорят о вас… и о какой-то девушке. — Так вы собираете сплетни? — Нет, милорд. Мне это чуждо. Jamais de la vie. Я всего лишь хотела предупредить вас. Люди болтают. А что до меня… О, они болтали столько всего, когда умер Генри. Шептались, будто это я стала причиной его смерти, а не коньяк, который он потреблял литрами. Говорили, что мне были нужны его деньги. Вздор! — Она коротко, с презрением усмехнулась. — У меня было больше денег, чем у всех этих сплетников, вместе взятых. Просто… скука делает людей жестокими. А этот вечер… я нахожу его откровенно утомительным. Миссис Забини на этот раз явно постаралась собрать в одном месте самые ужасные семьи. Роуленды с их варварскими манерами, Тюрбери с их тупыми амбициями, Кьери с их вечными денежными проблемами. Это похоже на зоопарк, где все клетки открыты, и хищники пытаются притвориться людьми. И все они смотрят на вас, mon cher. Вы — новый экспонат.       Их прервал взрыв смеха. Игра началась. Драко перевёл взгляд на Гермиону. Какой-то молодой человек, одетый в вычурную блузу и бриджи стоял рядом с ней, оживлённо что-то рассказывая и указывая на игравших. Девушка смеялась, прикрывая ладонью рот. Ведомый ревностью, тут же охватившей его, он небрежно попрощался с мадмуазель де Шательро и направился к ним. Стоило ему подойти, смех оборвался. — Прошу прощения, не хотел нарушить вашего уединения. Лорд Малфой, — он посмотрел на молодого человека. — О, лорд! — молодой человек не только не смутился, но, казалось, воспрял духом от нового собеседника. Его лицо озарилось ещё более широкой улыбкой. — Фели́сиан Дюран. Вы только что беседовали с моей кузиной Изабель. Она, знаете ли, весь вечер не устает повторять ваше имя. Скажите, как вам наша дождливая столица после йоркширских просторов?       От этого беспечного, ничем не сдерживаемого потока слов у Драко заныл висок. Он на мгновение мельком взглянул на Гермиону — она стояла, уставившись в пол, — и медленно вернул взгляд на говорящего. — Сносно, — отрезал он. — Вы не участвуете в игре? — Боже упаси! — Дюран рассмеялся. — Я как раз объяснял Гермионе, что нахожу карточные забавы до смерти скучными. Гораздо ближе мне дух состязаний в Пэл-Мэлле — там есть движение, азарт, стихия! Да и время, проведённое на свежем воздухе, несоизмеримо полезнее для души и тела. — Гермионе? Вы, вероятно, хотели сказать — мисс Грейнджер?       Улыбка сползла с полных губ Дюрана. Он с явным недовольством посмотрел сначала на девушку, а затем на мужчину, и в его позе впервые появилась напряжённость. — Мы с Гермионой, — он нарочито подчеркнул имя, — сошлись во мнении, что оба чужды этим удушающим условностям. — Неужели? — Может быть, вы всё же покажете мне гостиную, Фелисиан? — поспешно, почти умоляюще, встряла Гермиона, бросая на лорда Малфоя взгляд, полный укора и тревоги.       Едва молодой человек с торжествующим видом кивнул и подставил ей локоть, Драко, ведомый ослепляющей, жгучей волной ревности, резко шагнул вперёд. Его пальцы с железной хваткой сомкнулись вокруг её запястья, обнажённого выше перчатки. — Я видел пледы в ваших руках, мисс Грейнджер. Мадемуазель де Шательро жалуется на холод. Вы покажете мне, где я могу их найти?       Секунда показалась вечностью. Гермиона чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Она бросила быстрый, почти панический взгляд через зал. Миссис Забини, приподняв одну изящно выщипанную бровь, уже наблюдала за развернувшейся сценой. Горький комок подступил к горлу Гермионы. Любая попытка сопротивления лишь усугубила бы позор — и для неё, и, как ни парадоксально, для него. — Конечно, милорд, — наконец выдавила она, приседая в глубоком, безупречном реверансе, склонив голову так низко, что увидела лишь полированный паркет и острые носки его ботинок.