Легенда о Лорелее

— Вы, верно, сошли с ума, милорд, когда решили, будто… будто вы можете издеваться надо мной и моими чувствами! — выпалила Гермиона, отступая в глубокую нишу у стены, скрытую от посторонних глаз тенью высокой статуи. Её грудь сильно вздымалась, а в глазах плескалась буря из унижения и гнева.       Драко преследовал её по всему коридору, словно тень, настигая быстрыми, беззвучными шагами. Выдуманный предлог о пледе для мадемуазель де Шательро рассыпался в прах, едва они остались одни в этом укромном уголке бесконечной галереи. — У вас есть чувства? — У всякого человека есть чувства! — парировала она, отчаянно пытаясь отстроить оборону. — Нет, — он резко шагнул вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Его лицо, бледное и напряжённое, было так близко, что она видела тёмные зрачки, в которых плясали отблески далекого света. — У вас есть чувства ко мне? Потому что я не смею даже думать об этом, мисс Грейнджер. Я не смею допустить и тени такой мысли. Вы правы, — прошептал он. — Я сошёл с ума. И вы… вы — единственная причина этого безумия. Скажите, что мне сделать, чтобы я мог избавиться от этого? Что мне сделать?       В его голосе звучала неподдельная агония, мольба человека, готового на всё, лишь бы вырвать из сердца занозу, которая мучит его и одновременно составляет единственный смысл. Он смотрел на неё так, словно она держала в руках ключ от его спасения или погибели, и он умолял либо спасти его, либо прикончить раз и навсегда. — Я чувствую всё и сразу, милорд, и не могу вычленить из этого хаоса ни одной приемлемой эмоции! — выдохнула она. — Вы были… помолвлены. Ваше сердце буквально месяц назад принадлежало другой! Я не смею даже думать, что мои нелепые чувства могли хоть как-то, хоть тенью, стать причиной её гибели! — О чём вы говорите? — его голос был хриплым от напряжения. — Асторию погубила холера. Рок. Слепая стихия. И моё сердце к моей глубочайшей скорби и вечному стыду, никогда не принадлежало ей. Наш брак должен был быть договором. Сделкой. Я уважал её. Но я не… — Но вы должны хотя бы чтить её память! — И что вы предлагаете? — его губы искривила горькая усмешка. — Навечно запереться в Уайтхаусе, облачиться в траур и оплакивать женщину, которую я не мог назвать возлюбленной, в то время как всё моё естество, каждая капля крови в моих жилах, стремится к вам? Это и будет уважением? Это лицемерие! — Вы сами же говорили, что между нами — пропасть! — голос её сорвался, в нём послышались слезы. — У моей семьи нет ни состояния, ни связей, ничего, что мы могли бы предложить вашему миру. — К чёрту пропасть! — его низкий голос прозвучал почти как рычание. Он схватил её за руки, и его пальцы обжигали даже через тонкую ткань перчаток. — К чёрту состояние и связи! Вы предлагаете мне хоронить себя заживо ради условностей, которые вы сами же презираете? Вы, с вашим умом, вашей гордостью? Вы действительно считаете, что мир, который я знаю, стоит такой жертвы?       Он почти коснулся её губ своими, но Гермиона отвернула голову и зажмурилась, и тогда его поцелуи обрушились на её щеку, ухо, шею. Он целовал, будто безумец, изголодавшийся по воде и пище, а её колени вот-вот готовы были подкоситься. Собрав последние силы, она оттолкнула его от себя. — Вы готовы закрыть глаза на условности и жениться на мне, милорд? Связать свою жизнь с… простушкой? — Он стоял, нахмурившись и тяжело дыша, его взгляд скользил по её лицу, по растрепавшимся волосам, с таким ласковым отчаянием, что сердце её сжалось. — Скажите только да или нет? — Я не… не думаю, что сейчас могу…       Этого было достаточно. Больше ей ничего не было нужно. Отступив ещё на несколько шагов, она с горькой иронией поправила рукава своего платья, что перешивала с такой трепетной заботой и тайной надеждой, желая хотя бы на мгновение ощутить себя частью его мира. — Достаточно, милорд. С этой минуты и после мы не более чем знакомые, объединённые нежностью к одним и тем же людям. Когда-нибудь вы встретите девушку, достойную вас, и я уверена, полюбите её всем сердцем. А то, что есть сейчас… не более чем похоть, рожденная горем и одиночеством. Я принесу плед мадемуазель. Не утруждайте себя ожиданием. — Не становитесь столь холодной, мисс Грейнджер, — он покачал головой, смиряясь. — Если вы настаиваете… конечно. Впредь я больше не буду тревожить вас. И прошу принять мои извинения, если причинил вам неудобство. Всего доброго.       Он резко развернулся, чтобы уйти, но на секунду застыл в растерянности, забыв, с какой стороны они пришли. Поправив волосы и перчатки с нервным, отрывистым движением, он кивнул самому себе, как бы подтверждая принятое решение, и сделал шаг вперёд. Но вдруг, будто опомнившись, обернулся. — Я прошу вас предупредить ваших работодателей, — он говорил холодно и надменно, — что завтра к ним придёт мой человек для подписания бумаг о продаже земли под строительство железной дороги. Сразу после завтрака. — Милорд! — она сделала несколько шагов к нему. — Я прошу вас, я умоляю, не делайте этого! Пожалуйста! Это их дом! Это дом Джинни! Не будьте столь жестоки, я прошу! — Ваши просьбы и чувства, которые вы лелеете к Уизли, — отрезал он, — впредь не касаются меня, мисс. Хуже врага вам более не сыскать.       Стоило его спине исчезнуть за поворотом коридора, как ноги Гермионы подкосились. Она рухнула на холодный каменный пол, не чувствуя боли в разбитых коленях. Её плечи сотрясали беззвучные рыдания, в которых растворялись все надежды, вся боль и горькое осознание того, что она только что собственными руками возвела ту самую стену, которую так отчаянно пыталась преодолеть. И его последние слова навсегда заперли её по ту сторону.       Спустя время, когда слёзы уже высохли, оставив на щеках лишь стянутые солевые дорожки, она услышала быстрые, решительные шаги, сопровождаемые отрывистым звоном каблуков о мрамор. Придерживаясь за холодную стену, она с усилием поднялась на ноги. Едва она вскинула голову, как перед ней возникла миссис Забини.       Та смотрела на неё со строгим, испытующим вниманием, но, заметив заплаканное лицо, растерянность в глазах и пыль на бархате платья, её взгляд смягчился, уступив место безмолвной, понимающей печали. Не говоря ни слова, Арабелла раскрыла руки в немом приглашении. И Гермиона, забыв о всякой субординации, кинулась в её объятия. — О, моя дорогая, моя маленькая бедная птичка, — прошептала Арабелла, мягко покачивая её. — Он уехал. Сухо распрощался, пробормотал что-то о неотложных делах и укатил в своём экипаже. Но он… он попросил меня позаботиться о вас. Ну, ну, мисс Гермиона, не плачьте. Не стоит. Малфои… они кружат голову ровно с той же силой, с какой причиняют боль. Это их природа. Драко весь соткан из противоречий и боли, моя дорогая. И, поверьте мне, в первую очередь он причиняет её себе самому. Забудьте о нём. Это единственный способ. Вырвите с корнем все те чувства, что у вас есть к нему, и закопайте их в самом дальнем углу сада. Глубоко-глубоко. И знайте, что из этого когда-нибудь взойдёт самое красивое и прочное дерево. Дерево вашей собственной силы. А сейчас пойдёмте. Вам нужно умыться и прийти в себя. Этот вечер окончен.

***

      Драко вылетел из экипажа, не дожидаясь, пока кучер спустит подножку, и стремительно взбежал по ступеням своего поместья, словно за ним гнались фурии. Он ворвался в холл, тяжело дыша, и тут же наткнулся на миссис Потеску, свою экономку, и ещё одного человека. Заметив его, незваный гость обернулся, и Драко с раздражением узнал в нём Чарли Уизли. На голове Уизли красовалась абсолютно безвкусная, помятая шляпа, а одет он был так, будто направлялся не в поместье аристократа, а на конюшню — в простой рубахе, поношенных бриджах и высоких, в пыли и следах от стремян, сапогах. Из-за недавних солнечных дней, что так неожиданно обрадовали йоркширцев, щёки Уизли покрылись новым россыпями веснушек, которые, по мнению Драко, выглядели на взрослом мужчине скорее комично и нелепо. — Милорд, — начала миссис Потеску. Её лицо выражало легкое неодобрение по отношению к визитёру, — мистер Уизли… — Я вижу, — холодно оборвал её Драко. — Уизли. Мой дом, кажется, становится для вас проходным двором. Вы забыли, что существуют такие понятия, как предварительная договорённость и подобающий дресс-код?       Он резким движением сбросил сюртук прямо в руки экономке, затем высвободил горло из стягивающего ворота блузы, расстегнув две пуговицы. Слуга тут же преподнёс ему на серебряном подносе бокал с тёмно-рубиновым вином. Драко схватил его и, запрокинув голову, сделал несколько длинных, жаждущих глотков, не обращая внимания на то, как несколько вишнёвых капель стекают по его подбородку на шею и исчезают в складках белья на груди. — Я прошу простить меня за столь поздний визит, милорд, — начал Чарли, сохраняя, вопреки всему, достоинство. — Но я хотел бы обсудить с вами кое-что весьма важное, если вы позволите. — Конечно, — Драко искажённо улыбнулся, поставив пустой бокал обратно на поднос. — Это дело, разумеется, не может дождаться завтрашнего утра. Вам повезло, что вы застали меня в таком… расположении духа. Даю вам два слова. Что за дело? — Железная дорога. — Железная дорога, конечно, — Драко горько рассмеялся. — Признаться вам, мистер Уизли, она стоит у меня уже поперёк горла. Вы пришли просить меня не строить её, верно? Ответ — нет. — Возможно ли начать строительство с земли, которая не… — Ответ тот же — нет. Ещё вопросы? — У меня есть доказательства, что возможно построить её, обходя жилые участки. Я разработал план, — не сдавался Уизли. — И чем же он лучше того, что сделали мои люди, получающие за это немалые деньги? — Драко язвительно поднял бровь. — Ваши люди, при всём уважении, выбирают наиболее лёгкий и дешёвый вариант, милорд. Я же предлагаю… — Кто вы такой, позвольте узнать, Чарли, Чарльз? — Драко перебил его. — Быть может, вы обладаете какими-то инженерными знаниями, не доступными моим наёмным специалистам? Или, может, вы получили божественное откровение? — Я прошу всего лишь… — Вы просите? — Зашипел он. Его глаза сузились. — Тогда встаньте на колени.       В воздухе повисла гробовая тишина. Уизли побледнел, его веснушки проступили на коже ещё ярче. — Милорд, я не совсем понимаю… — Попросите хорошенько, Уизли. И я, быть может, подумаю о том, чтобы выслушать ваш гениальный план. Сейчас. На колени. — Мне кажется, вы не в себе, милорд, — Чарли отступил на шаг, его челюсть напряглась. — Будет лучше, если я зайду завтра. — Я абсолютно трезв! — крикнул Малфой. — И завтра уже будет поздно, вы же сами это сказали! Вы хотите спасти свой ничтожный маленький домик, верно? Родовое гнездо Уизли. Так на что вы готовы ради этого? Ваша гордость стоит дороже крыши над головой вашей сестры?       Они стояли друг против друга в звенящей тишине холла. Драко чувствовал, как кислая тошнота подступает к горлу, а перед глазами всё плыло и двоилось от усталости и вина. Уизли же выглядел одновременно яростным и растерянным, его грудь тяжело вздымалась. Замерев, он какое-то время молчал, его взгляд, полный горечи и борьбы, был прикован к лицу Драко. А потом, не отрывая от лорда глаз, он вдруг медленно, почти церемонно, опёрся ладонью о холодную мраморную стену и опустился на одно колено. Второе колено последовало за ним. Он не опускал головы, смотря на Драко снизу вверх, и в его зелёных глазах горел огонь унижения.       Драко застыл, наблюдая за этим жестом. Он добился своего, но победа внезапно оказалась пустой и отравленной. Вид этого сильного, упрямого человека должен был бы насытить его гнев, но вместо этого лишь усилил тошноту. Он видел не побеждённого врага, а отражение собственного падения — в бездну жестокости, которую он сам же и вызвал к жизни. — Вы ничтожество, Уизли. — Я делаю всё, чтобы защитить людей, которых люблю, милорд. Если для этого придётся выгрызать зубами землю, унижаться, просить или драться — я готов. Моя гордость — не единственная ценность в этом мире. — Встаньте.       Чарли послушно поднялся, стряхивая с колен невидимые пылинки. Он был удивительно спокоен, и в этой тишине после бури чувствовалась та самая уверенность, что рождается из абсолютной ясности. Он знал, за что стоит, и, возможно, как раз этим вызывал у Драко странное, почти болезненное уважение. — Ваш план, — проговорил он наконец. — Оставьте его у экономки. Я изучу. Без обещаний.       Уизли кивнул, вытащил из внутреннего кармана потрёпанный, в несколько раз сложенный листок и положил его на серебряный поднос миссис Потеску, что всё это время стояла у стены, словно тень, ожидающая распоряжений хозяина. — Благодарю, милорд. — Он уже развернулся, чтобы уйти, но замер на мгновение у массивной двери. — Я должен предупредить вас. Завтра к вашему порогу придут люди. Много людей, не согласных со строительством. Они озлоблены, милорд, и они в отчаянии. Отчаяние — опасная штука. Оно лишает страха. На вашем месте, — он сделал паузу, подбирая слова, — я бы запер двери Уайтхауса и не выходил из него. А лучше всего — прикажите заложить карету и езжайте в Лидс. Доброй ночи.       Он не стал ждать ответа. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Драко остался один в огромном, безмолвном холле. Слова Уизли повисли в воздухе, густые и зловещие, как предгрозовая туча. Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлый занавес и выглянул в ночь. Темнота за стеклом была абсолютной, непроглядной. Он отпустил занавес и медленно поднялся по парадной лестнице.       Предложение Уизли — бежать, спрятаться — отозвалось в нем жгучим унижением. Драко вошёл в свой кабинет, достал одну из восковых спичек, стоявших в медной шкатулке на столе, чиркнул ею о шершавую полоску и поднёс вспыхнувший огонёк к фитилю лампы. Мягкий свет выхватил из тьмы массивный стол, кожаные кресла, полки с книгами. На противоположной от входа стене свет выхватил из сумрака портрет его матери. Холодные, гордые черты, прямой, оценивающий взгляд, будто пронизывающий время.       Упав в кресло, он исподлобья взглянул на неё, и в голове стремительно пронёсся, словно эхо, звук её голоса. Что бы она сказала ему, будь сейчас здесь? Вероятно, что-то вроде «Опомнись, Драко. Расправь плечи. Нет ещё таких трудностей, которые могли бы лишить Малфоя его короны». Короны. Горькая усмешка исказила его черты. Только вот, король оказался гол.