Легенда о Лорелее

      Утро в Уизли-хаусе было тихим, сонным и уютно-небрежным, как разбросанные на стуле чулки. Солнечные лучи, пыльные и ленивые, цеплялись за паутинку в углу оконной рамы. Гермиона лежала в постели, уткнувшись лицом в подушку, когда дверь скрипнула, и Джинни, всё ещё одетая в свою залатанную сорочку из лоскутков разной ткани, бережно держа в руках две дымящиеся чашки, влезла к ней под одеяло, сунув ледяные ноги ей под бёдра. Она устроилась поудобнее, облокотившись спиной о стену, и уставилась в окно, за которым медленно проплывали пушистые облака. Несколько раз она глубоко вздохнула, словно перебирая в голове тяжёлые мысли. — Что? — не выдержала наконец Гермиона. — Дафна сказала, сказала, что лорд Малфой слишком уж быстро с ней попрощался и умчался, оставив её на попечение старухи Забини. — Ты называешь его «лордом» только наедине со мной. — Мне нравится его злить. А ещё — видеть, как он пытается сохранять невозмутимость, когда я это делаю. — Она сделала глоток чая и наконец повернулась к Гермионе. — И, Мими… от Дафны же я узнала, что на балу его видели в компании какой-то молодой девушки. — Джин, — Гермиона собрала всю свою волю в кулак, сжимая пальцы под одеялом, чтобы они не дрожали. — На балу было огромное количество молодых девушек. И, я уверена, он успел познакомиться с каждой. В этом, кажется, и заключался весь смысл вечера для него.       Рыжеволосая задумчиво кивнула, не отрывая внимательного взгляда от лица подруги. Её молчание было красноречивее любых вопросов. Вчера, стоило им вернуться домой, Гермиона так быстро умчалась в свою комнату, даже не пожелав спокойной ночи и не оставшись, чтобы рассказать миссис Уизли о том, как прошёл бал, что Джинни сразу заподозрила неладное. Она видела, как блестят её глаза, как подрагивают уголки губ. Неужели Гермиона, её милая, добрая, умная Мими, умудрилась влюбиться в столь грубого, высокомерного человека? Мысль казалась чудовищной и несправедливой. — Дафна обеспокоена и немного удивлена его стремительностью, — продолжала Джинни. — Астория, по её словам, ждала его довольно долго. — Она отставила чашку на прикроватный столик с тихим звоном и рухнула на подушки, вытянув руки над головой. — Весь бал она то и дело говорила о своей сестре. Мне даже кажется, что она и ко мне тянется только потому, что ей тяжело принять её кончину. Ей нужен кто-то, с кем можно разделить эту боль.       Она замолчала, глядя в потолок, а потом вдруг резко поднялась. Её пальцы нашли и сжали руку Гермионы, прижав ладонь к своей груди, под которой часто-часто стучало взволнованное сердце. — Умоляю тебя, Мими, не умирай! — вырвалось у неё с такой внезапной, дикой силой, что Гермиона вздрогнула. — Я не вынесу этого. Потому что ты… ты мне как сестра! Мама́ и папа́ любят тебя, как дочь. Не расстраивай их. Пожалуйста. — Обещаю, Джин-Джин, — Гермионе даже удалось выжать из себя что-то похожее на улыбку. — Что я сделаю всё возможное, чтобы… остаться с тобой. — И не выходи замуж за Малфоя, — выпалила Джинни, зажмурившись, словно произнося заклинание против тёмных сил.       Эти слова повисли в воздухе комнаты, густые и неоспоримые, как приговор. Гермиона не ответила. Она просто смотрела на свою подругу, на её сжатые веки, на рыжие веснушки, рассыпанные по носу, и чувствовала, как обещание, только что данное ею, становится тяжёлым камнем на дне души. Оно означало одно: похоронить надежду. Ту самую, что, несмотря ни на что, теплилась где-то в самом потаённом уголке её сердца, согревая его ядовитым огнём. — О, Джинни… — Я не говорю, чтобы ты не выходила замуж вовсе, — затараторила та, — хотя, признаться, это было бы превосходно! Ты могла бы жить с нами вечно, помогать мне и Гарри воспитывать наших будущих детей… Но, Мими, выйди за того, кто будет смотреть на тебя, как на солнце. Кто будет ценить твой ум и уважать твоё сердце. А не… не того, кто вечно выглядит, словно нахохлившийся попугай, которого только что окунули в прорубь!       Не дав Гермионе опомниться, Джинни вскочила на ноги прямо на кровати, накинула одеяло на плечи, как мантию, и, сморщив нос и поджав губы в унизительно точной гримасе надменности, зашагала из стороны в сторону. Она мерно раскачивалась, заложив воображаемую трость за спину, и бросала на воображаемых слуг взгляд, полный ледяного презрения. — Мисс Уизли, — просипела она, пародируя его низкий голос, — ваш деревенский эль пахнет… плесенью и социальным возвышением. Уберите это. Сию же минуту.       Это было настолько похоже, так ядовито и смешно одновременно, что у Гермионы вдруг непроизвольно вырвался смех. Сначала это был просто сдавленный звук, но потом он прорвался наружу — звонкий, нервный, исходящий прямо из живота. Она смеялась, схватившись за бок, смеялась до слёз, пока не начала задыхаться. Но смех её внезапно оборвался, превратившись в прерывистый, болезненный вздох. Слёзы, только что бывшие следствием веселья, потекли по-настоящему — горькие, солёные, жгущие щёки. Джинни тут же сбросила с себя одеяло и присела рядом, обняв её за плечи. — Всё, всё, — прошептала она, качая её на руках, — Прости меня, Мими.       Спустя ещё несколько часов, когда солнце уже стояло высоко и комната наполнилась полуденным зноем, они обе задремали, утомлённые поздним возвращением из поместья миссис Забини. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в комнату, принеся с собой запах свежего ветра, лошадиного пота и фермы, ворвался Чарли. Девушки, сонные и растерянные, одновременно оторвали головы от подушки, хмуро взирая на незваного гостя. Волосы Чарли были мокрыми и взъерошенными, словно он только что продирался сквозь частые кусты, а лоб и щека были испачканы в земле. — В этом доме что, объявлен выходной? Джинни! Ты ещё вчера вечером клятвенно обещала маме обойти курятник.       Джинни, морщась от света и резкого пробуждения, села на кровати, поправляя сбившуюся сорочку. — Чарли, можно хоть раз войти, как цивилизованный человек? — проворчала она, потирая глаза. — Я схожу через полчаса. — Нет, полчаса уже были полчаса назад!       Нехотя, будто отрывая себя от постели, младшая Уизли сползла на пол и, еле передвигая ногами, словно сомнамбула, выплыла из комнаты, бросив на брата уничтожающий взгляд. Мужчина же остался стоять в дверях, смущённо и даже немного лукаво уставившись на Гермиону. В его взгляде читалась забавная смесь вины за вторжение и мальчишеского любопытства. — Твои волосы… — сказал он, показав пальцами над своей собственной макушкой хаотичный круг, — всегда по утрам такие… кудрявые?       Испуганная его замечанием, Гермиона подскочила, инстинктивно вцепившись в свои локоны. За ночь они превратились в неукротимую гриву, спутанную и непослушную. Она подлетела к небольшому зеркальцу, висевшему на стене, и ахнула. Вчера, в смятении, она забыла снять ленты и заколки, и сейчас её причёска действительно походила на воронье гнездо, в котором поработал ураган. — О, боже! — простонала она, пытаясь пальцами распутать колтуны, но получалось только больно и безнадежно.       За её спиной Чарли уже не сдерживался и смеялся в открытую — громко и заразительно. — Не помогай, конечно! — бросила девушка ему через плечо, но в уголках её губ уже дрожала ответная улыбка.       Внезапно, будто действительно провинившись, мужчина подошёл к ней со спины. Его отражение в зеркале стало серьёзным, хотя в уголках глаз ещё прятались смешинки. — Позвольте, мадам, — произнёс он с преувеличенной галантностью, — я в этом деле — настоящий профессионал. Мне приходилось состригать овечью шерсть, которая после ливня выглядела куда презентабельнее.       Прежде чем она успела возмутиться, его крупные, натруженные пальцы осторожно коснулись её волос. Она замерла, ожидая грубой силы, но его прикосновение оказалось на удивление мягким и ловким. Он работал медленно и методично, словно распутывая невероятно ценный, хоть и непослушный материал. — Вот видишь, — он бормотал, разделяя прядь за прядью, — главное — не дёргать. Овцы это терпеть не могут. И леди — тоже, полагаю. Ну вот, — наконец произнёс он, его дыхание коснулось её макушки. — Почти привёл в божеский вид. Хотя, честно говоря, — он отступил на шаг, изучая свою работу, — так даже симпатичнее. Похоже на ореол.       Чарли бросил заколки и ленты на столик и снова взглянул на неё в отражение зеркала. Волосы мягкими волнами упали ей на спину, хотя короткие завитушки всё ещё комично торчали у лица. Мгновенно посерьёзнев, мужчина задумчиво вглядывался в её лицо. Ей было легко с ним. Он, как и остальные Уизли, обладал удивительной способностью создавать вокруг себя абсолютно доверительную и весёлую атмосферу. Гермиона ещё не встречала всех братьев, но ей почему-то казалось, что именно Чарльз был воплощением не только беззаботной смешливости, но и глубокого, практического ума. Как-то раз они спорили о принципах парового двигателя. Это был один из тех редких вечеров, когда Чарли засиделся за книгами, привезёнными из Лидса. — Ты сегодня не ранняя пташка, верно? — спросил он без тени осуждения. — Я вижу твои грустные глаза. Что случилось, Гермиона?       Она отвернулась, делая вид, что поправляет волосы. Как он мог видеть сквозь неё с такой пугающей легкостью? — Ничего особенного, — она заставила себя рассмеяться. — Просто… осенняя хандра. Ты же знаешь, эти туманы, дожди… — Осенняя хандра в разгар мая? — Его глаза сощурились от улыбки, в них заплясали весёлые искорки. — Мисс Грейнджер, а это серьёзный диагноз. У нас в семье это называется «синдромом Рона». Каждый раз, когда нужно было доить коров, он вдруг обнаруживал у себя все симптомы и с трагическим видом валился на диван. Доходило до того, что он тёр луком глаза, чтобы вызвать слезу. — Хотите сказать, Чарли Уизли, что я столь же бессовестная симулянтка, как и ваш брат? — попыталась она сохранить строгость, но уголки её губ уже предательски подрагивали. — О, я бы сказал, вы куда более талантливая актриса. Потому что у вас, мисс Грейнджер, по моим скромным наблюдениям, нет ни единой причины грустить. Вы молоды, невероятно умны, а ваши волосы… — он сделал театральную паузу, — даже после ночи в стиле «воронье гнездо» выглядят как произведение искусства. — Боже мой, — рассмеялась она, наконец сдаваясь. — Вы что, зачитываетесь по ночам сборниками галантных комплиментов? — Джинни прислала мне целый трактат под названием «Что говорить девушке, чтобы она не сбежала в первые пять минут», — с готовностью признался он. — Кажется, я усвоил уроки на отлично. Итак, голодная симулянтка, спускаемся вниз? Мама оставила для вас завтрак, прежде чем уехать.       В его тоне была такая тёплая, ненавязчивая забота, что ей стало по-настоящему легко. С ним не нужно было притворяться или держать оборону. — Кажется, вы меня убедили, — с улыбкой кивнула она и сделала шаг за ним.       И тут же замерла, ощутив прохладу воздуха на коже. Она снова посмотрела на него, стоящего в дверях в своём простом свитере, и только тогда до неё дошло, что она всё ещё в одной ночной рубашке. Волна жаркого стыда накатила на неё. Она ахнула, схватила с кровати одеяло и закуталась в него с головой, как в кокон, сверкнув на него широкими, полными ужаса глазами. Чарли, уже переступивший порог, обернулся на её сдавленный звук. Его взгляд скользнул по её закутанной фигуре, и его собственная шея и щёки мгновенно залились густым румянцем. — Чёрт! То есть… прости! — выпалил он. — Я подожду внизу. Готов принести себя в жертву разъярённым гусям, если нужно!       Он исчез так быстро, что, казалось, растворился в воздухе. Дверь захлопнулась, оставив Гермиону одну в гробовой тишине. Она медленно рухнула на кровать, прижимая ладони к пылающим щекам. Под одеялом она слышала бешеный стук собственного сердца. И сквозь этот стук пробивалась одна единственная, горькая и ясная мысль: «Как же было бы просто, если бы всё то, что я чувствую к Драко Малфою, я могла бы отдать Чарли».       Когда Гермиона, наконец, спустилась вниз, переодевшись в своё любимое платье с мягкой бордовой юбкой и простой белой блузой, а волосы убрав в небрежную косу, тяжёлый ком в груди будто бы растаял, уступив место тихой грусти. В доме было тихо. На кухонном столе, залитом полуденным солнцем, её ждала глубокая миска овсяной каши, несколько сваренных вкрутую яиц и ломоть свежего хлеба. Рядом, в небольшой глиняной вазочке, стояли пять простеньких ромашек. Джинни нигде не было видно. Девушка присела за стол, взяла одну из ромашек и вертела её в пальцах, наблюдая, как пылинки танцуют в солнечном луче. — Нравятся цветы?       Чарли резво спустился со ступенек, подошёл к деревянному ведру и зачерпнул кружкой воды. Сделав пару длинных глотков, он с лёгкостью вернулся к столу и облокотился бедром о столешницу, глядя на Гермиону сверху вниз с дружелюбным, но изучающим взглядом. — Да, они… весьма симпатичные. — Но тебе они не нравятся? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная тревога. — Вовсе нет! — торопливо возразила она, поднимая на него глаза. — Просто… я никогда не задумывалась об этом. Мне нравятся любые цветы. Но, пожалуй, больше всего — когда они растут в полях, на воле.       Лицо Чарли озарила понимающая улыбка. — Я понял. Значит, в следующий раз я просто перенесу ваш завтрак, мисс Грейнджер, прямиком в целое поле ромашек. Итак, ваше настроение… оно всё ещё где-то на уровне «осенней хандры в мае», или нам удалось его немного поднять?. — Знаете, кажется, ему удалось подняться как раз до уровня «лёгкой задумчивости». Это куда приятнее. — Отлично! Тогда я спишу это на свой счёт и потешу самолюбие. — Он отодвинул стул напротив и упал на него, развалившись с преувеличенной небрежностью. Его навязчивое внимание смущало. — Если вы не против, у меня к вам есть ещё парочка весьма серьёзных вопросов. Первый: что вы нашли в моей сестре? Она сущий кошмар! — Он опустил глаза. — А если серьёзно… Я на днях разговаривал с одним своим старым приятелем. Он служит в полку, что расквартирован под Лидсом. Так вот, он женился, и его жена теперь кочует с ним по гарнизонам. Я всё думал… Смогли бы вы, например, представлять себя женой военного? Вести хозяйство в казённой квартире, просыпаться под звук горна и всё время собирать чемоданы для переезда? Мне кажется, это требует особого склада… характера.       Вопрос повис в воздухе таким неожиданным и личным, что Гермиона на мгновение совершенно онемела. Ложка в её руке застыла на полпути ко рту, а глаза широко распахнулись от изумления. Она смотрела на Чарли, будто он внезапно заговорил на древнегреческом. — Я… — она попыталась что-то сказать, но слова не шли. Щёки её вспыхнули таким ярким румянцем, что он мог бы посоперничать с цветом её юбки. Она медленно опустила ложку обратно в тарелку.       Мысль, которую он так небрежно бросил, раскатилась эхом в её сознании. «Жена военного». Это была не абстрактная идея — это была прямая проекция. На него. На них. Это был не просто философский вопрос о дисциплине, а внезапно открывшаяся дверь в совершенно конкретное, возможное будущее, о котором она никогда не позволяла себе думать в его контексте. — Прошу прощения, — наконец выдавила она, потупив взгляд в свою тарелку с кашей. — Я… я просто не ожидала такого вопроса. — Да, понимаю, — голос Чарли на мгновение затих. Но тут же он выпрямился и заговорил с новой, обезоруживающей искренностью:. — Не подумайте, что я требую ответа. Просто… любопытство. С чисто практической точки зрения. Жизнь жены человека, который постоянно в разъездах, — это не только приключения. Это тоска по дому, который всегда временный, и страх каждый раз, когда он уезжает. Вот, например… — он запнулся, подбирая слова. — Если бы пришлось продать ферму, чтобы начать всё где-то заново… Смогли бы вы укорениться на новом месте? Не просто жить, а найти в этом дом? Для меня земля — это не просто участок. Это память. Но ради будущего… иногда приходится жертвовать памятью.       Гермиона слушала, и её собственное смятение постепенно сменялось участием. Он говорил не абстрактно, а о чём-то очень личном. — Это тяжелый выбор, — тихо сказала она. — Но разве не в этом сила семьи Уизли? Вы везде сможете построить дом, потому что дом — это вы сами, а не стены.       Чарли улыбнулся, и в его глазах вспыхнула благодарность. — Спасибо. Иногда мне кажется, что вы понимаете нас лучше, чем мы сами. Вот только некоторым нашим соседям не до сентиментов. Взять того же Малфоя. Его новый проект железной дороги грозит не просто переездом. Он уничтожит половину долины Гринмайр, включая лучшие пастбища. — Да, — Гермиона опустила плечи. — Но, кажется, лорд Малфой действует вполне… осознанно? Я хочу сказать, его цель — улучшить жизнь Йоркшира, соединив его с городом. Разве… разве фермеры не выиграют от этого? Быть может, они смогут быстрее продавать свой товар?       Её попытка найти хоть каплю здравого смысла в действиях аристократа выглядела столь наивно и трогательно, что Чарли на секунду даже задумался, взвешивая её слова. Но горькая реальность быстро вернула ему уверенность. — Конечно, — его голос прозвучал с горькой иронией, — толстосумам со своей колокольни легко рассуждать о пользе для всех. Но ты посмотри на карту, Гермиона. Его дорога пройдёт не мимо наших ферм, а через них. Она разрежет лучшие пастбища, отрежет стадо от водопоя. Шум и дым распугают скот, а пыль осядет на траве, которую они едят. Какая уж тут продажа товаров, если твоё стадо будет чахнуть и болеть? Он говорит о «прогрессе», но для нас, для тех, кто кормится с этой земли, его прогресс пахнет не углём и сталью, а голодом и разорением. Он видит на карте лишь линии, а мы видим — поля, где наши дети бегали, и ручьи, где поили овец. Для него это — проект. Для нас — это дом. И никакой выгоды от поезда, который везёт твоё будущее прямиком на свалку, быть не может. — Возможно ли, например, найти альтернативный вариант? Скажем, путём компромисса? Не через пастбища и дома? — Хороший вопрос, — Чарли тяжко вздохнул. — И я тоже думал об этом. Мы с моими коллегами ещё в Лидсе разработали план в обход Гринмайра. Я вручил его Малфою вчера вечером. — Вы видели его? И… что… как он… — Отреагировал? Как Малфой. Он изначально вернулся в поместье пьяным и ещё более злым, чем обычно. По крайней мере, я предупредил его. — Предупредили? — она невольно подумала, не о его ли желании жениться на ней. — Некоторые семьи в долине — Тэпперы, Флетчеры, Миллеры — провели вчера собрание. Я не одобряю их методов, но… понимаю. — Чарли выбрал слова тщательнее. — С Малфоем пытались говорить на всех языках, которые знали: и на языке прошений, и на языке разума. Но он… Он ведёт себя так, будто их голоса для него — не более чем шум ветра за окном его кареты. Когда ты наделён властью и твои решения разрушают жизни, минимальная плата за эту власть — выслушать тех, кого ты разрушаешь. Хотя бы для видимости. Он же считает ниже своего достоинства даже это. И теперь люди, отчаявшись быть услышанными, решились на отчаянный шаг. Они идут к Уайтхаусу. — Но это же варварство! — воскликнула Гермиона, вскакивая с места. Её стул с грохотом отъехал назад. — Нельзя решать споры с помощью угроз и запугивания! Это ужасно! — Ужасно? Без сомнения. Но что им остаётся, Гермиона? Когда твой дом и твоё ремесло под угрозой, а человек, от которого это зависит, смотрит на тебя, как на назойливую муху, в ход идут самые отчаянные меры. — Вы служите закону, Чарли! Вы носите мундир! Как можете оправдывать это… это варварство? Что, если случится нечто непоправимое? Кровопролитие? Убийство? Вы же понимаете, чем это может обернуться!       Гермиона сделала резкий выдох, пытаясь унять дрожь в руках. — Я написал в Лидс вчера, надеюсь, констебли прибудут вовремя. Но пока, всё, что мы можем, мисс Грейнджер — ждать. — Я не готова ждать, Чарли! — Девушка ринулась к выходу. — Я попробую поговорить с ними, вразумить. Уверена, у меня получится.       Мужчина поднялся, и в его глазах читалось растущее беспокойство. Он уже жалел, что рассказал ей. Её реакция была слишком острой, слишком личной. Да, он считал действия толпы неправильными, но эта паника, это желание броситься в эпицентр бури после пожара, что она пережила… Это граничило с безрассудством. — Гермиона, постой… — Не отговаривай меня, Чарли. Если ты… — она обернулась к нему, — если ты сходишь до Поттеров и попросишь для меня лошадь, я смогу добраться быстрее. — Гермиона, давай лучше я отправлюсь туда? Я поговорю с ними, — предложил он, стараясь звучать спокойно.       За два шага мужчина оказался рядом и взял её руки в свои, сжав своими большими, веснушчатыми пальцами её холодные ладони. Он ласково убрал с её лба выбившуюся прядь, пытаясь заглянуть в глаза, поймать её взгляд. Но его участие лишь раздражало её, оттягивая драгоценные секунды. — Пожалуйста, Чарли, просто позволь мне пойти. Если с ним что-то случится…       Фраза повисла в воздухе, недорисованная, но страшная своей очевидностью. «Если с ним что-то случится…» Эти слова, сорвавшиеся с её губ с такой трепетной, неприкрытой паникой, сказали Чарли больше, чем любые пространные объяснения. Его глаза, прежде полные участия и мягкой досады, удивлённо распахнулись, а потом медленно, тяжело сомкнулись, будто он принимал горькое лекарство. Когда он снова взглянул на неё, в его взгляде не осталось и тени прежней теплоты — лишь холодное, щемящее понимание и тихая обида. Он молча, без слов, выпустил её руки. Его ладони, тёплые и надёжные секунду назад, опустились вдоль тела. Он сделал шаг назад.       В этот самый момент в прихожей хлопнула входная дверь, и дом наполнился шумом — громкий, взволнованный голос Джинни и спокойные, но твёрдые нотки в речи миссис Уизли, которая с ходу принялась отчитывать дочь за небрежно заштопанное платье. Их щебет, такой обыденный и живой, ворвался в напряжённую тишину столовой, как ураган в склеп. Используя это мимолётное отвлечение, когда взгляд Чарли непроизвольно метнулся на звук, Гермиона, как испуганная птица, юркнула в проём двери. Её силуэт мелькнул и исчез в полумраке коридора.