Рождение чужого. Память крови

Сумерки растеклись по городу, как чернила по бумаге: окна загорелись желтоватым светом, неон мягко дрогнул на дальнем проспекте. Чонгук лежал на спине, пальцы безучастно касались простыни, а взгляд упирался в пятно на потолке — туда, где мысли собирались в клубки и мешали дышать. То, что он видел днём, не поддавалось разуму. Девушка с выпуклым животом, и из неё вырвалось нечто, что не похоже было ни на ребёнка, ни на привычную жизнь — словно плод сам решил выйти в мир вопреки всему. Картинки этого рождения возвращались снова и снова: запах крови, нечеловеческое шевеление, безмолвный ужас, который прилипал к коже и сковывал сердце. Когда в дверь постучали, Чонгук с трудом оторвал взгляд от потолка. В комнату вошёл молодой омега, тот самый, на кого он обратил внимание утром — тонкий, с приглушённой улыбкой и тихим почтением в голосе. — Вы меня позвали, господин, — сказал омега, едва слышно улыбнувшись и укоряя себя за формальность, — я пришёл, как вы просили. Слова прозвучали привычно, и странно, но в них была крошечная нить обычности, которую сейчас Чонгук жадно ловил. Он будто впервые ощутил, что мир не свёлся к одному кошмару. — Ступай ближе, — прохрипел он, и рука сама потянулась: приглашение и приказ в одном. Омега подошёл, лёгкие шаги гасли в комнате, и Чонгук внезапно вцепился в его талию так, будто хотел удержать спасение от ускользания. Поцелуй вырвался острым и голодным; в нем смешались усталость, потребность и наваждение, которое уводило его от вчерашней грязи и от голосов, что твердили о долге. На мгновение мир сузился до запаха кожи и тепла дыхания — до того, что можно было трогать и удерживать. Омега ответил, не сопротивляясь: его руки обвили альфу, и в их объятиях случилось краткое облегчение. Но далеко за посильным покоем слышался голос отца — приказ о визите в клинику завтра, необходимость узнать правду о том странном младенце. Чонгук отстранился, губы дрожали, а в глазах плескалась тревога. — Завтра я должен снова идти в клинику — неожиданно пробормотал он, глядя в лицо парня. Слова были твердыми и одновременно ломкими. — Мне нужно понять, что это было. Омега коснулся его щеки и ответил одним мягким словом, полным обещания: — Тогда я буду с тобой. — В комнате снова повисло тёплое молчание, и до рассвета оставалось слишком мало времени, чтобы решить, как жить дальше — но уже было ясно, что деваться было некуда.

***

Раннее утро давило тяжестью. Чонгук отправил омегу обратно ещё до рассвета и едва успел собраться — поездка в клинику казалась неизбежной. Он сел в машину рядом с Юнги, который пытался приободрить его словами, но голос друга дрожал так же, как и мысли Чонгука. В их молчании оставалась только одна мысль: наверху лаборатории ждёт ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Клиника встретила их резкой стерильностью: белые стены, потолок и пол казались обезличенными, плиты скрипели под шагами. Отбросив куртку, Чонгук шагнул по коридору, где запах антисептика бил в нос, как невидимый щит. У дверей лаборатории появился доктор Лиам — мужчина с удобной манерой и улыбкой, которая не дотягивала до глаз. — Рад видеть вас снова, молодой господин, — сказал он, и в его голосе звучала странная смесь вежливости и тревоги. — Я… тоже рад, — ответил Чонгук, но эта «радость» была натянутой, почти чужой. — Я пришёл узнать, что с ребёнком. Лиам слегка помялся, будто взвешивая каждое слово. — Вы будете удивлены, — произнёс он тихо и открыл дверь в камерную лабораторию. За стеклом не стоял тот пресловутый младенец, привыкший к чужому отвращению. Перед ними находился молодой парень — не ребёнок в привычном понимании. Его кожа имела холодный синий оттенок, а глаза были полностью чёрными, без различимых радужек; казалось, что в них растворили ночь. Тело дергалось ритмично, как будто внутри него бился свой собственный метроном. Губы были пухлые, унаследованные от матери, которая лежала неподалёку на белой кушетке с пятнами крови, не подавая признаков жизни. Чонгук ощутил, как подступает дрожь. — Это он? — голос вырвался едва слышно. — Это он, — подтвердил Лиам, — по тестам он омега. Но странностей больше, чем ответов: никаких явных способностей не проявлено, только этот внешний вид и необычная моторика. Чонгук посмотрел на безжизненное тело женщины и почувствовал, как сердце сжалось. — Почему её ещё не убрали? — спросил он. — Мы решили осторожничать, — сказал Лиам. — Неизвестно, как существо отреагирует на присутствие людей. Лучше действовать аккуратно. Парень напротив поднял голову. Его губы чуть изогнулись в странной полуулыбке, а глаза медленно скользнули к Чонгуку. Приборы на стене внезапно переключились на ускоренный режим — индикаторы мигнули, затем вскинулись в красную зону. Лиам ошарашенно поднял руки. — Похоже, он реагирует на вас, молодой господин. Чонгук замер. То, как омега смотрел на него, не было простым любопытством — это было внимание, что считывало не только запах, но и какие-то глубинные струны души. Существо прижалось лбом к стеклу, будто стараясь заглянуть прямо в него. Нужна была кровь для анализа. Лиам объявил план: зайти в камеру, вынести тело женщины и взять образец. Никто не хотел первым входить внутрь — страх делал ноги ватными. Только Чонгук, собрав волю в кулак, отдал приказ троим сотрудникам войти. Они надели защитные костюмы и медленно вошли в камеру. Омега едва отреагировал на их появление, всё так же сфокусированный на Чонгуке. Люди аккуратно вынесли тело Мари; шум их шагов эхом отозвался в белых стенах. Когда же подошла очередь брать кровь, напряжение в воздухе ощутимо выросло: младший лаборант осторожно протянул руку, коснулся ладони существа, взял её в свою и ввёл иглу. Омега опустил голову, потом снова посмотрел — его взгляд был холодным и сосредоточенным. Внезапно он схватил одного из лабораторных и принюхался, словно оценивая как кусок, а не человека. Все замерли, ожидая худшего, но существо легко отбросило человека в сторону, как куклу, не причинив ему смертельной боли, и опять перевело внимание на Чонгука. Когда образец был взят, три сотрудника выскользнули обратно, и дверь за ними захлопнулась. Лиам не скрывал своего трепета: — Удивительное зрелище. Его кровь — чёрная, как и глаза. Чонгук подошёл ближе, не понимая, почему ступает так медленно. Он приложил ладонь к стеклу; омега повторил жест с той же неловкой судорожностью. Через холодное стекло пробежало странное ощущение — не боль и не радость, скорее щемящая нить, тянущаяся внутрь груди. Чонгук почувствовал, как что‑то внутри него откликнулось; он попытался держать себя в руках и резко отдернул ладонь, словно получив удар искрой. — Соберите все данные и доложите, — с трудом выдавил он, и в его голосе скользнула новая твердая нота — смешение ужаса и непонятной ответственности. Они ушли, но образ чёрных глаз остался с ним, врезавшись глубоко. В машине по пути домой молчание снова обволокло их, но теперь оно было другим: там жил вопрос, от которого никуда не уйдёшь — что это за существо и почему оно выбрало его взглядом?